Дождик, дождик, пуще...

     Дома меня ждало чудо. Настоящее чудо. Да и как иначе назовешь крошечный росток подорожника. Сколько разговоров было — мол, не приживется, завянет, где это видано, выращивать дома такую редкость! Но вырос! Мне из Бразилии обещали еще прислать семена, на этот раз лопуха. В нашем двадцать первом веке живое растение в квартире встретишь реже, чем, скажем, попугая в двадцатом. Впрочем, попугаев сейчас тоже не осталось…
     Мелодично прозвенели часы — рабочий день в Климатическом бюро закончился. Мне оставалось только взять кое-какую литературу по флоре, и домой. Я подошел к библиотечному шкафчику в углу кабинета. На его верхней полке теснились говорящие книги. На средней — визорные немые кинофильмы на страничных экранах со струящимися разноцветными строчками. На нижней — книги, хранящие не только звуки, но и запахи.
     Вот эта — «Выращивание реликтовых растений» — пожалуй, именно то, что надо. Я сунул кассету в карман, вышел из комнаты и закрыл дверь на ключ. По коридору уже спешили сослуживцы — на улице дожидался туристический аэробус. Сегодня у нас экскурсия в ботанический сад — там выставили на обозрение одну из последних берез.

     — Рассаживайтесь, рассаживайтесь, — торопил шеф — А ты пешком добираться будешь?
     Я вздохнул
     — Не могу я с вами! Мне подорожник полить надо!
     Коллеги переглянулись, а начальник махнул рукой, отпуская, и добавил:
     — Следующая экскурсия — к тебе.
     Сбежав по ступенькам подъезда, я зашагал вдоль стены под защитой бледной тени. На улице неслись пыльные вихри, они хороводили вокруг чахлых кустов, запутывались в кронах редких деревьев и осыпались на головы редких прохожих, с надеждой поглядывающих в палящее безоблачное небо. И совершенно напрасно, в городе осадки сегодня не запланированы. Мне ли не знать?
Я так торопился, что столкнулся с могучим парнем в брезентовой робе, суетившимся возле грузовика и то ли помогающим, то ли мешающим роботам укладывать в него пластиковые ящики. Ящики они выносили из приземистого здания с вывеской «Книгохранилище».
     — Ты что?! — рявкнул он и вдруг цепко ухватил мой локоть. — Ага, попался Суховей Ураганыч? Узнаешь!
     — Извините, гражда...— Я взглянул на парня пристально и ахнул, узнав знакомого школьных лет. — Сева Котлов?
     — Он самый! Эй, поаккуратнее! — Это уже относилось к шестирукому металлическому гиганту, задевшему ящиком распахнутые складские ворота. Те даже загудели.
     — Грузчиком подрабатываешь? — поинтересовался я, подыскивая тему беседы — особенно близкими друзьями мы никогда не были. — Ты же, по слухам, в каком-то институте... постой-постой... и не выговоришь сразу... Инвторсыр, что ли?
     — Институт вторичного сырья, — ухмыльнулся школьный приятель. — А ты погодой заправляешь? Тайфуны, ураганы... И не стыдно?
     — С чего бы? — удивился я.
     — В январе от вас снега не дождешься, летом — дождя. Неделю пороги обивал, бюрократ ты всепогодный!
     Я пожал плечами:
     — Так это ты вчера скандалил? Заказы надо правильно оформлять, а то ливень ему подавай, причем за городом. Рассаду там, что ли, высадил?
     — Точно! Не цветочек же в горшочке, как у тебя. Наслышан, наслышан...
     Киберы между тем, шумно затворив дверь книгохранилища, уже забрались в кузов и чинно расселись на ящиках.
     — Присоединяйся, — сказал Сева, — недалеко.
     — Куда это?
     — Узнаешь. Не пожалеешь. Помочь забраться?
     Я забрался в кабину. Однокашник устроился рядом, включил автоводитель, и машина тронулась. Некоторое время мы молча поглядывали по сторонам, хотя любоваться особенно было нечем: бетон, асфальт, стекло. И те пыльные смерчи, туманящие обзор.
     — Как ты думаешь, — спросил наконец Сева, — чего здесь не хватает?
     — Прохлады, зелени и газированной воды, — буркнул я.
     — Нет, — хмыкнул приятель, — киосков с водой нам встретилось больше, чем деревьев. А в остальном ты прав. Откуда же взяться нормальному воздухообмену? А пыль? Раньше суховеи задерживались лесопосадками, но ведь вырубили все, что можно, перевели на спички, мебель, книги. Это теперь книги микрофильмированные, а раньше были из бумаги. Ты знаешь, как ее делали?
     — В основном из древесины, — я вспомнил о своем растении и вздохнул.
     — Верно! Когда-то выпускалась масса скучных, неинтересных книг, которые прямиком из типографии шли на склады. Ну были, конечно, и полезные книги, но меньше, чем плохих. Так сколько бумаги уходило, а бумага — это деревья. Сколько же их погибло, соображаешь? — Он кивнул на дорогу, вдоль которой, словно километровые столбики, мелькали одинокие серые кусты. Мы уже выезжали из города, и за обочинами потянулась выгоревшая от солнца степь, просматривающаяся до самого горизонта. Ни рощ, ни отдельных деревьев.
     Я неожиданно разозлился:
     — Поздно спохватились! Поистребили леса, разбазарили семена. Сажать нечего. Подорожник еле достал...
     Приятель покосился на меня и неопределенно хмыкнул. Машина замедлила ход. Стали попадаться стоящие грузовозы, какие-то механизмы, группы людей. Возле самой большой мы затормозили. Многие были в накидках, дождевиках или при зонтах, и все молча поглядывали то в небо, где плыло сиротливо облако, то на поле, испещренное рядами лунок.
     — А где мы, собственно? — поинтересовался я.
     — На опытном участке нашего института. Сам же сказал — просили дождь рассаду поливать.
     Открыв дверцу, я спрыгнул на землю. Киберы сноровисто выгружали из кузова ящики, складывали на ручные тележки и везли в поле.
     — Опаздываете, коллеги! — К нам подбежал толстяк в плащ-палатке и болотных сапогах. На его круглом лице подпрыгивали смешные круглые очки. — А вы, кажется, из Климатического? Обещаете дождь?
     — По графику, — я недоумевал и тщетно стремился не показать своего замешательства, — если вы соответствующим образом договорились с Климатическим бюро...
     А Сева уже распоряжался роботами. Одни из них катили по полю тележки, другие доставали из вскрытых ящиков книги и бережно опускали в лунки, третьи чем-то их поливали из голубых баллонов и заравнивали почву.
     Я закрыл рот и судорожно глотнул.
     — Извините, что-то, наверное, с глазами. Там, в поле... Ущипните меня.
     Толстяк охотно повиновался. Все осталось по-прежнему: тара пуста, лунки засыпаны, а присутствующие изучают облако, почерневшее и набухшее, готовое разразиться грозой.
     — В нашем Инвторсырье, — сказал толстяк, наслаждаясь моим изумлением, — разработана оригинальная методика возрождения лесных массивов. Разве вам не объяснили?
     — Собирался, шеф, — сообщил вновь очутившийся рядом Сева Котлов. — Да не успел как-то. Суховеич, разве не ясно — здесь рождается чудо. Мы изобрели препарат, преобразующий бумагу в то, чем она была раньше. А бумага это в основном что?
     — Древесина, — тупо отозвался я.
     — То есть деревья. Молодец. Скажешь, преступление — уничтожать литературу. Но это плохая литература, а мы снова поднимем леса, изведенные по глупости, незнанию, неумению. Уразумел?
     С минуту я соображал. Потом пробормотал:
     — Знакомо. Бывало уже в истории. Книги жгли, запрещали, упрятывали в спецхранилища. А вы их сразу в землю, в могилу! Поздравляю! А кто решает, какие произведения на удобрения, какие на полку? Ты, Сева?
     — Зачем же вы так, молодой человек? — «Шеф» бережно взял меня под локоть — Художественные достоинства определяет Центральный компьютер, подключенный к данным о том, как их читают в библиотеках, ведь и старинные книги кому-то нужны. Их ведь и в букинистических магазинах еще продают. Так вот, компьютер и здесь наводит справки, какие книги покупают, а какие нет. Вот здесь, к примеру, девяносто девять тысяч девятьсот экземпляров монографии Бредянского «Партогенез блохи». Вы знаете, что такое блоха?
     — Нечто вымершее, ископаемое, вроде динозавра, — пробормотал я. — Но все равно, можно ли уничтожить сгустки мысли?
     — Балда, — добродушно сказал однокашник — Ты ее под расстрелом читать не станешь. И никто другой. И все-таки по нескольку десятков экземпляров даже самой скучной книги мы оставляем. А знаешь, сколько оказалось в мире такой бумажной чепухи? Миллиарды и миллиарды экземпляров. И каждую можно превратить в дерево!
     — Сам балда! — огрызнулся я машинально, и вдруг я все сразу понял. Сначала здесь, а потом повсюду зашумят новые рощи, потекут реки, заголубеют озера и пруды. И климат будет мягче. И никто не поедет в ботанический сад разглядывать одну из последних берез. Они появятся повсюду, как и ели, липы, сосны...
     — Неужели у вас получится? — тихо спросил я.
     — Обязательно! Смотри...
     Облако набухло в тучу, нависшую над полем, над застывшими в ожидании людьми. Ослепительно заветвилась молния, громыхнуло — и хнынул дождь.
     Сразу потемнело, запузырились лужи. Я мгновенно вымок, но продолжал, как и все остальные, стоять под секущими струями. Потому что из почвы начали проклевываться тысячи зеленых ростков. Возможно, это просто показалось — влага застилала глаза, и все же я поверил: моему подорожнику не быть музейной диковиной, которой завидуют другие. Невесть откуда появившиеся мальчишки плясали по лужам, восторженно распевая старинную песенку: «Дождик, дождик, пуще лей…» И я вдруг понял, что как заклинание повторяю вместе с ними эти слова, которые теперь казались пророческими и мудрыми.

Юный техник, 1991, № 7, С. 42 - 46.