Глаголь Добро

Сергей Булыга

Глаголь Добро

(СЛЫШНО НА МАСЛЕНИЦУ ОТ БЛАЖЕННОГО ЮРЪЯ)

В былые времена по нашим палестинам один лекарь ходил. А может, и не лекарь даже, а просто знахарь, шептун или совсем ведьмак какой. Времена были темные, непросвещенные; одни люди в нечистую силу верили, другие в нее превращались и творили безобразия. Но потом времена изменились, просветились, и колдовство само собой перевелось. А тогда... тот самый лекарь почитался наипервым ведьмаком. Но он был не опасный, а даже полезный, потому что свое дело крепко знал и характер имел примирительный. Если, скажем, на кого мутный глаз навели или спина отнялась, если змея укусила или же просто хозяйка заела — он такую болезнь в одночасье лечил. Но это, правда, многие умели. А он, лекарь наш, и бессловесную тварь ублажал. Вот перестанет наседка нестись, он ей кукиш покажет — здорова кура! А если кабанчику ухо почешет, так потом того зверя семерым не поднять. Или, скажем, девку замуж не берут, он против ветра плюнет, свистнет — и женихи в ворота ломятся, отбоя от них нет.

Так что, сами понимаете, такому лекарю кругом почет и уважение. Но интерес к нему не в том, а в другом — в том, какие он речи водил...

Э. да я вот что забыл! Было ему примерно... Да кто его знает — ведьмак есть ведьмак! Весь чернявый такой, как цыганская ночь. Мы его Шпаком* прозвали — Шпак да Шпак. И он не обижался.

— Да,—говорил,— я Шпак, я птица перелетная. Сегодня здесь, а завтра руками взмахну и улечу я в теплые заветные края.

Но не улетал пока, медлил.

И вот, бывало, придет и возьмется лечить. Расспросит, что да где болит, книгу из торбы достанет, раскроет, пошепчет и лечит. Мы его слабинку знали, и потому всегда интересуемся:

— Что за книга такая? И правда ли, что в ней любые чудеса прописаны?

Шпак тотчас обрадуется, про лечение забудет.

— Правда, — говорит. Откроет и показывает:

— Вот видишь, — говорит, — будто кто стоймя стоит, язык высунул? Эта буква “глаголь” называется. А эта, что на дом похожа, эта “добро”. Они и есть главные буквы, от них все строится. А привез я эту книгу из теплых краев. Я ведь не здешний, я из страны Шамбалы приблудившись.

И тут он всегда непременно замолчит, вроде бы как вспоминает. Тогда мы к нему:

— А что это за страна такая?

А он:

— Сейчас покажу.

Раскроет книгу и пошел чесать:

— За Индейским царством, за Опоньским государством...

И навалит такого, что за неделю потом не расчухаешь. В этой Шамбале ни зимы, ни лета, а всегда жниво, всегда сенокос, всегда масленица и все разом. Там лаптей никто не плетет, лапти сами на деревьях растут. Там молочные реки, там сметанные моря, там водка в колодцах. И бабы все ядреные и незамужние.

Вздыхают мужики, а Шпак дальше городит:

— Там мужики степенные, работящие, малопьющие, все на гармониях играть мастера. И плешивых нет; все сплошь кудрявые и обходительные.

Бабы слушают, рты разинули.

— Еще, еще! — просят.

Да могли б и не просить, теперь Шпака и так до утра не остановишь. И заливает он про луга заливные, про леса земляничные, про дороги пуховые, про пороги парчовые...

У него спросят:

— А кабы нас туда, так взяли бы? Или там все кругом занято? Небось, как мухами усижено!

Смеется Шпак:

— Так у той Шамбалы конца и края нет. Там где ни станешь, везде середина!

Тут у него давай просить:

— Дай подержаться!

Даст. Листаем книжечку, а там буковки ровными рядочками. И простые, и мудреные, и с заковыками. И такие все разные, и так много их — ну точно, как мы сами, люди непохожие, на земле вперемешку рассыпаны. И вот она, жизнь: рядом, открытая, а такая вся непонятная!

Отдадим книжечку, он ее тотчас рукавом утрет, в торбу спрячет, шапку наденет — и в двери.

А за леченье он ничего не брал. Ну, поест, ну, поспит, ну, одежду новую — не откажется. Если, конечно, старая на плечах не держится. А чтоб остаться там, корень пустить — тут ни в какую.

— Я, — говорит, — Шпак, птица перелетная; мне летать на роду написано.

И уж в какие сытые дома ни приглашали, все равно откажется.

Говорят ему:

— Куда ты идешь, босоногий? Зима на дворе, дороги заметенные. Оставайся, живи, мы тебе в красном углу постелим, мы тебя за отца родного почитать будем. Да и хворым и убогим такое удобней — всегда знать будут, где ты обретаешься.

— Нет, — говорит, — не могу, не взыщите.

И так он посмотрит, и так улыбнется, что никакой обиды, никакой досады не оставит.

И — в двери...

Ему что? Он взял да ушел. А нам каково? Смущается народ.

И вот помаленьку-полегоньку стали Шпака все чаще к себе призывать. И не столько через хворь, сколько через интерес. Призовут и пристанут: читай да читай! А он никогда никому не откажет; сядет, книжку раскроет, читает...

Что-де в той Шамбале из-под земли кругом криницы бьют. И кто в такой кринице умылся, тот умом просветлел, грамоту уразумел; слепой прозрел, рябой очистился, подневольный... только там подневольных нет, там такое слово и не слыхано.

Нравится людишкам Шпакова книжка, они Шамбалу к своему житью примеряют — непорядок получается. Обидно, прямо скажем, непорядок. Ну чем они хуже других? Ничем! Вначале об этом на печках шептали, а после вслух заговорили. Везде, где попало. И на Шпака кивают — видал человек!

Ну, а тот — хоть бы что. Ходит, лечит, читает. А не спросишь про книжку — не надо. Но так это он сегодня промолчал, а вчера ведь читал! С выражением.

И вот за это выражение, за черные глаза, за чинный нрав, а больше за то, чего нам, мужикам, и вовек не понять, полюбила его Акулинья. А была та Акулинья до того видна, умна и работяща, что, как говорится, нигде не сказать и ничем не описать — все равно не поверят. Женихи за ней табунами ходили, а она за Шпака уцепилась. Проходу не дает, все просится:

— Возьми меня замуж! Возьми, говорю!

Вот до чего она ум потеряла! И это в те времена, когда до этого дела великая строгость была... Только ей все равно! Уцепилась и не отстает.

— Возьми! Возьми! — кричит.

Шпак и так. Шпак и этак. Я, мол, гол, неимущ, бродящ, неработящ... Не отступается! Тогда признался он:

— Люба ты мне, ох как люба! Но не могу я. У меня в Шамбале есть супруга, при ней трое деток. Как же им без меня?

Тогда Акулинья:

— А ты просто возьми, и без замужа. Я за тобою ходить буду, досматривать, от холода скрывать, от голода кормить. Мне моя девичья честь ни к чему не нужна, мне бы только с тобой, а иначе помру.

Подумал Шпак и отвечает:

— Ладно, подожди маленько.

А дело было на околице. Акулинья села ждать, а Шпак к ее родителю зашел. Там четверть выпили, поговорили, потом Шпак вышел и сказал:

— А у тебя сваты сидят. От Рюхи Гладкого, — и внимательно так посмотрел.

Акулинья глаза закатила, упала... а после румянец на обе щеки набежал — и очнулась.

— Спасибо, — сказала, — спасибо, — поднялась и ушла припеваючи.

А через две недели свадьбу сгуляли. Жених с невестой счастливы, целуются, а гости Шпака прославляют, тот чинно восхваленья принимает. А потом в первый раз отказался он книжку читать — за шапку и в дверь.

Отошел подальше, в лопухи упал, две ночи пролежал.

Акулинье про то не сказали, а бабы ходили. Придут, постоят, платочками утрутся, молочка ему оставят, хлеба... Он ничего не брал. Лежал, молчал и головы не поднимал.

Потом ушел. Решили — насовсем.

Нет, появился! Ходит, лечит и книжку читает. И улыбается даже, только вот как-то... не скажу, чтоб очень весело.

И тут прослышали про лекаря такие, которым это вовсе ни к чему. Прослышали и принялись ловить. Да только за него весь простой народец заступается: укрывает, упреждает...

Одного раза упредить не успели. Взяли Шпака, в холодную замкнули, дали знать в губернию. Чтоб оттуда, значит, приехали, справедливо осудили и повесили.

Шпак два дня сидел, губернию дожидался, а потом и говорит:

— Дозвольте хоть воды напиться!

Дозволили. А он в ковш сиганул и как и не было. Вот до чего ловкий был! Теперь таких не сыщешь, измельчал народ.

А из губернии тем временем приехали, узнали, что да как, смикитили — не по зубам! Но разве кто в таком признается? И объявили за Шпакову голову награду в три тыщи ассигнаций, две коровы и один теленок, по столбам указ развесили, а сами на удачу не надеются. Но, главное, дело сделано. С них ведь тоже ихнее начальство будет спрашивать!

Однако высшему начальству такие меры показались слабыми. Наслали солдат, инвалидную команду с вахмистром. А что команда сделает? В него стреляют, а он пули выплевывает. Его саблей рубить — сабля ломается. Заговоренный был, в Шамбале такое запросто.

Шамбала, Шамбала! Совсем на той Шамбале ум потеряли. Спят и видят. А Шпак...

Ему кругом беспримерное уважение, несказанный почет. Шпака от деревни до деревни на руках носят, в рот ему заглядывают, мух от него отгоняют.

А только Шпак Шпаком и остался.

— Мне почет, — говорит, — ни к чему, вы Шамбалу благодарите. Я же как лекарем был, так лекарем и буду.

И точно: ходит в худом армячишке, в дырявых лаптишках; лишние зубы вырывает, недостающие ноги пришивает, мозги вправляет, языки подстригает...

А народ тем временем прежних кумиров из красных углов повыносил и над каждым порогом, над каждым окном столярные плотники знаки режут: Глаголь и Добро — переплетенные, с вензелями, с кренделями. Шпак такое увидал и осерчал.

Говорит:

— Предрассудки, язычество! Вы бы лучше детишек ко мне привели, я б их грамоте выучил.

Но старики отдавать ребятню запретили. Откуда же отрокам мудрость познать, коли они, седовласые, многажды в книгу глядели и ничего не узрели?!

И тут слух: губернаторша при смерти! Помирает, и все тут. Губернские лекари с ног посбивались; все лекарства, все отвары испытали — ни жива и ни мертва. Ну хоть бы куда-нибудь стронулась, так нет — застряла промеж бытием и забвением.

Узнав такое дело. Шпак заволновался, говорит:

— Очень редкая болезнь, мне это крайне любопытно! — и шапку в охапку... Остановили его знающие люди:

— Остерегись!

Остерегся. Шапку снял, не пошел.

А губернатор бился, бился — не супруг и не вдовец. Пятьдесят шесть дней крепился, а потом возрыдал, ударил себя в грудь по орденам и заперся на ключ. В секретном кабинете. Там еще три дня из угла в угол ходил... и затих.

Потом как бухнулся в ноги пред царским портретом, взмолил:

— Царь-государь! Позволь верному рабу твоему на три дня присяге изменить!

Царь — портрет, значит — молчит. Тогда губернатор с другого конца:

— А нельзя, так скажи, запрети! Не томи.

И опять промолчал государь. Тогда губернатор, осмелев, верного человека призвал, обсказал, все как есть, поклялся клятвенно. Назавтра возвратился верный человек. И Шпак при нем. Тайным ходом прошли, к больной подступили. И губернатор там же. Как он Шпака увидел, так в ноги и кинулся, заплатанные валенки обнял и взмолился:

— Любезный, спаси! Хоть туда, хоть сюда посодействуй!

— Я, — отвечает Шпак, — могу только сюда.

— Сделай милость!

Шпак на лавочку сел, поморгал и спросил:

— Отчего такое приключение?

— Ума не приложу.

— Ясно, — Шпак отвечает, — от феодальной жизни, значит.

Феодальной! Вот так слово! Он, кстати, любил кудрявые словца. И губернатор промолчал; тоже, видно, как и мы, он ничего не понял.

А Шпак тем временем книжку достал, но открывать не стал, а лишь пошептал-пошептал, а потом говорит:

— Встань, красавица!

И что ты думаешь? Зевнула губернаторша, а после потянулась... и, на губернатора не глядя, ушла по хозяйским делам.

А губернатор Шпака за драные локти берет, в кабинет волочет. Там уже все приготовлено: мясо, рыба и чем запивать. В предостаточном числе. И тут же царь, портретом к стене отвернувшись.

Сели, отметили. С глазу на глаз. И губернатор возьми да скажи:

— Всем ты книжечку свою читал, почитай-ка и мне, непросвященному. Про Шамбалу про эту...

— Про Шамбалу, — поправил Шпак, но не обиделся.

Книжку достал, пальцы послюнил, открыл и — понес! Все, как есть, ничего не утаивая. И так увлекся он, так разошелся, что ничего кругом не замечает.

А губернатор привстал, в книжку глянул, смеется. Спросил:

— Что за буква? — и перстом в книгу тычет.

— “Г”, глаголь, — Шпак отвечает. — Видишь, человек стоит, язык высунул? Оттого и глаголь, глаголит, значит. А это “Д”, добро. Это главные буквы, от них все начинается.

Посмотрел на него губернатор, подумал-подумал... и снова:

— А это?

— А это “Ж”, жизнь, значит. Ибо сам видишь, какая она вся заковыристая.

Разволновался губернатор, походил, к столу вернулся, два стакана дерябнул, без вилки закусил — и опять за науку:

— Это как понимать?

— Это “Ш”.

— Почему?

— Потому что шибеница это. Или, по вашему, виселица.

— Нет, — говорит губернатор, а сам кровью наливается.— Это не “Ш”, “П”, покой, значит. Вот повесят тебя, успокоишься, — и закричал: — Да! Повесят тебя, шарлатана! Будешь знать, как морочить народ! Будешь знать! — и затопал ногами.

Книжку отнял, на обложке прочитал: “О воспитательном значении телесных наказаний”.

Задумался царев наместник. Потом говорит:

— Ну вот, видишь, о чем книги пишут?! А ты: Шамбала, Шамбала! Где твоя Шамбала?!

— За морем, за Индейским царством, за Опоньским государством.

Губернатор секретную карту — от генерального штаба — по закускам расстелил и вопрошает:

— Где? Показывай!

А Шпак ему в ответ:

— Эта бумага плохая, обманная.

— А тебе почем знать? Ты ж неграмотный!

— Это я по-вашему неграмотный, — Шпак говорит. — А если взять по совести, так ничего-то вы не понимаете! Смотрите в книгу, а видите что? Оттого и разор по державе, позор! — и посмотрел, и прищурился, и...

Губернатор вскочил, закричал:

— Уходи! Уходи! — а после книжку подхватил, скорее в печку бросил.

Буковки в огне зашевелились, задрожали, заплясали... Губернатор и обмер; ни жив и ни мертв. Насилу его коньяком откачали.

А Шпак ушел, не тронули. Ушел и опять лечить стал. Хорошо лечил, лучше прежнего. Но только, бывало, за речи возьмется, без книжки уже, так смеется народ.

И обиделся Шпак, замолчал. Но и в Шамбалу не улетел. И хоть не верили уже, а все равно боялись — мало ли. Тем более, что одна дряхлая и вещая старуха объяснила:

— Ему без книги той дороги не найти, потому и остался.

Поверили.

А губернатора ближайшею зимой в отставку попросили. Справляться перестал! Как ему бумагу на подпись поднесут, так он ее по три дня держит и все смотрит, смотрит... норовит созерцаньем истинный смысл начертанного найти. Смотрит да и приговаривает:

— Шамбала, Шамбала, Шамбала...


“Фантакрим-MEGA”, 1991, № 1.