МЫ ОДНОЙ КРОВИ – ТЫ И Я! Часть 4

Средняя: Выберите оценкуПлохоСносноХорошоЗдоровоШедевр

Голосов пока нет

Да, так о разговоре. Придется, видно, опять крутить пленку... Ага, вот она. Роберт выразил недоумение, при чем, мол, тут разговор вьетнамских бойцов, но Виктор сказал, что Славка смотрит в корень и что борьба против войны не может вестись отдельно от борьбы против жестокости и насилия вообще.

– Молодой человек, вы мне вот что скажите, – обратился Иван Иванович к Роберту. – Как по-вашему: можно создать идеальное общество на базе рабовладения? Я говорю даже не об уровне техники и экономики, а только о моральных проблемах.

– Ну, это какой-то все же странный вопрос.

– Почему же "странный"? В рабовладельческих государствах существовало великое искусство и великая наука. Венера Милосская и Ника Самофракийская создавались в мастерских, которые обслуживали рабы. Так же как на пиру, описанном Платоном, где блистают умом и остроумием философы и поэты, рабы моют ноги гостям, и всем кажется, что это в порядке вещей и иначе быть не может.

– Ну, понятно... Но ведь это было давно. И сама идея настолько реакционна, то есть настолько устарела для нашей эпохи...

– Между прочим, уже в нашу эпоху существовал замысел создать гигантское рабовладельческое государство, – сказал Иван Иванович. – Адольф Гитлер даже и начал было его создавать. И эта попытка обошлась человечеству так дорого, что вряд ли разумно считать идею рабовладельчества автоматически неосуществимой и устарелой. Но это уже другой вопрос, тут речь вообще-то не шла об идеальном государстве, хоть фашисты и называли себя национал-социалистами. Значит, вы согласны, что рабовладение и идеальное общество, о котором мы мечтаем, несовместимы. Так почему же вы удивляетесь, что мы считаем насущно необходимым именно сейчас бороться против гнусного деспотизма и садистской жестокости, которую человек так часто проявляет по отношению к своим младшим собратьям?

– Ну, слушайте, рабы – это ведь люди, а...

– Постойте! Это вы считаете, что они – люди. Вы, член социалистического общества в двадцатом веке. А тогда считали иначе. И не только тогда. Вся система фашизма была в конечном счете построена на том, что арийцы – люди, а другие – не люди, и с ними можно делать все, что заблагорассудится. Ну и так далее. Белые – люди, черные – не люди. Тут годится любой вариант разделения, важен сам принцип, а он – рабовладельческий. Так вот: вы, значит, думаете, что мы – люди, а они – не люди, и поэтому все дозволено?

– Почему – всё?! Я не говорил...

– А мне показалось. Но тут вот еще в чем дело. Ведь неизвестно, где именно проходит граница между человеком и нечеловеком. Человек – тоже животное. При рождении он представляет собой маленькое, совершенно беспомощное человекообразное существо, которое впоследствии может стать хорошим или плохим человеком, а может и вообще не стать человеком.

– То есть? – удивился Роберт.

– Ну, это, конечно, редкие случаи, но вам, вероятно, известно, что человеческих детенышей и вправду иногда воспитывали волки, медведи, леопарды, павианы. Только эти воспитанники ничуть не походили на умного, ловкого и смелого Маугли, знаменитого киплинговского героя. Они необратимо теряли громадные преимущества человеческого мозга и мало что приобретали взамен. Они не умели ходить на двух ногах, а на четвереньках бегали хоть и быстро, но куда медленнее своих приемных родителей. Они выли и рычали, не умели разговаривать. Индийская девочка Камала, жившая в волчьей стае лет до восьми, потом за девять лет жизни в человеческом обществе с большим трудом выучилась ходить прямо, понимать и произносить некоторые простейшие слова; в шестнадцать-семнадцать лет она едва достигла умственного уровня трех-четырехлетнего ребенка. И это при максимуме забот, потраченных на нее.

– Я слыхал об этом, – сказал Роберт. – Что же из этого следует, по-вашему?

– То, что человек целиком зависит от воспитания. Что неправильным воспитанием можно непоправимо искалечить и человека и общество. И что жестокость есть всегда жестокость, какие границы ей ни ставь. Нельзя быть жестоким и злобным от сих до сих: только по отношению к голубям, только по отношению к кошкам, только по отношению к неграм или еретикам. Можно начать с частностей – в детстве. Ну, скажем, ребенок обрывает крылья мухам, душит птенца, терзает котенка или щенка – просто так, потому что его мозг слишком неразвит и на волю вырываются атавистические побуждения. Но если родители и прочие окружающие его люди не постараются подавить эту древнюю бессмысленную свирепость, ребенок вырастет с прочным убеждением, что это можно. Кто послабее, кто не может дать сдачи, тех можно бить, запугивать. Людей – тоже. От сих до сих это не бывает.

– Ну да. А потом водка в утробе да ножичек в кармане снимут и последний тормоз – страх перед наказанием, – сказал Виктор. – Покуражиться хочется, видеть страх и страдания хочется, а спьяну-то не разберешь, кого можно резать, кого нельзя. Берут верх условные рефлексы, механические навыки. Конечно, не всегда предварительную практику проходят именно на животных и птицах, иной раз и прямо с людей начинают, но чаще все же... Да что, когда в школах, на уроках биологии, некоторые деятели, воспитанные именно в таком духе, велят ребятам поймать где-нибудь кошку и потом режут ее тут же, в классе, живьем, без наркоза даже! И это называется – педагогика! Вот и они воспитывают потенциальных убийц и хулиганов.

Меня опять начало мутить, а тут еще Барс пришел – видно, наскучило одному сидеть на кухне. Я уже с некоторым ожесточением снова спросил:

– Что сейчас дела с этим из рук вон плохи, всем понятно. Даже Роберту, я думаю, хоть он и отбрыкивается. Но все-таки: есть выход из положения или нет, как по-вашему? И что делать?

– Выращивать путем селекции говорящих котов, собак, лошадей, – ухмыляясь, предложил Славка. – И обучать их простейшим фразам: "Стой, стрелять буду! Милиция! Караул!"

– Люди еще и не то кричат, да на подонков никакие крики не действуют, – возразил Виктор почти всерьез.

– Ну, не скажи! Представляешь, если на тебя бросится кот или даже голубь с диким воплем: "Милиция!"? Всю жизнь не очухаешься от такого впечатления. Верно, ребята?

– Очухаются подонки и привыкнут, они вообще ко всему привыкают, – мрачно сказал Виктор. – И, признаться, я не представляю, как мы выпутаемся из всего этого.

– Ну, дело обстоит не так уж безнадежно, – возразил Иван Иванович. – Друзей у животных ведь тоже немало – я думаю, больше, чем врагов. А воспитать детей в этом духе вообще нетрудно. Например, что можно сделать уже сегодня в нашей стране? Хотя бы дать юридические права Обществу защиты животных, как это сделано в Англии и в некоторых других странах. Создать его филиалы со всех крупных населенных пунктах, сплотить вокруг них актив, добровольческие дружины, вести пропаганду и агитацию всеми способами. За пять-десять лет можно будет добиться весьма заметных успехов в воспитании людей, а тем более молодежи, за это я ручаюсь.

– По-моему, вы образцово-показательный оптимист! – Виктор, однако, с симпатией глядел на Ивана Ивановича. – Прямо хоть вешай ваш портрет на ВДНХ.

Я помню, что тут Иван Иванович улыбнулся, и я понял, что впервые вижу его улыбку, и понял почему: глубокий шрам стягивал щеку, ему, наверное, трудно было даже есть, а улыбка получалась тоже странная, скошенная. Но все же лицо у него светлело от этой болезненной улыбки, и по классификации Льва Толстого получалось, что он красив.

– Пессимистом быть проще и надежнее, – улыбаясь, ответил он Виктору. – Дурные предсказания чаще сбываются, чем хорошие. А если они сбываются хоть и не полностью, это производит на большинство очень сильное впечатление – куда более сильное, чем если подтверждаются успокоительные прогнозы.

– Тем более, если они подтверждаются не полностью, – добавил Виктор. – Тут каждое лыко ставится в строку.

– Пускай мои прогнозы сбудутся не полностью. Пускай понадобится больше времени и сил для того, чтобы добиться заметных успехов. Но ведь вы согласны, что таким путем тоже можно кое-что достичь?

– Согласен, конечно. Тем более, что это не абстрактные гипотезы. Можно сослаться на пример Англии, где законы о защите животных соблюдаются, насколько мне известно, довольно точно.

– Или на пример Индии, – подхватил Иван Иванович. – Уважение к животным там идет от религиозных традиций и выглядит поэтому иной раз преувеличенно и нелепо, но все же явно смягчает нравы и придает какую-то красоту и поэтичность даже нищенской жизни.

– Я вот чего не понимаю, – сказала Галя. – Откуда у нас-то, в России, взялась эта дикая жестокость? Ведь нельзя же считать это традицией или свойством национального характера! Ну, не знаю – хотя бы пример из "Дубровского": кузнец, который, рискуя жизнью, спасает кошку из огня, но не щадит приказных, потому что считает их своими врагами. Потом – "Муму", "Каштанка", "Холстомер", ...да сколько угодно примеров из классики можно привести!

– И из жизни, – добавил Иван Иванович. – Фотографии Ленина с кошкой на руках или Чехова и Некрасова с собаками вроде и многие видели, а продолжают, чуть что, визжать: мол, кошек и собак любят только старые девы или же капиталисты, которым наплевать на народ. У нас ведь часто в газетах обличают капиталистов, которые по завещанию оставляют что-то своим котам и собакам, чтобы те не подохли с голоду. Конечно, по мнению таких моралистов, деньги можно оставлять только родственникам, даже если эти родственники – негодяи, а умный и добрый пес или кот, который скрашивал тебе жизнь, не имеет никаких прав на твою заботу и пускай подыхает с голоду на улице.

Тут мы с Галей переглянулись и явно подумали об одном.

Барс, в случае чего, не пропадет – мама его заберет с собой и Ольгиных детей так воспитает, чтобы они кота любили и берегли. Ну, а Барри, умница и красавец Барри? Что будет с ним? Ему ведь просто некуда податься, если с Галей и Володей что случится. Нам, допустим, о смерти думать рано: ну, а если кто постарше и здоровьем некрепок, – хотя бы Иван Иванович? Разве не хочется знать, что твои друзья не пропадут, что их не выгонят на улицу подыхать с голоду и холоду, не убьют "гуманным" уколом в поликлинике, не потащат резать живьем в лабораторию или в школу, не обдерут на шкурку... Ну почему бы не создать убежища для осиротевших зверей? Объявить в прессе и по радио сбор пожертвований на постройку таких убежищ, как сделали, например, в Польше. А потом каждый, кто заботится о судьбе своего питомца и хочет обеспечить ему место в убежище, охотно платил бы регулярные взносы в своем городе... А работали бы там члены Общества охраны животных, и можно было бы спокойно доверить им судьбу зверей... Но – где там! Моралисты сразу взвоют... "Вечерняя Москва" терпеливо отвечает на всякие вопросы граждан в специальной рубрике: когда будет работать газетный киоск на углу таких-то улиц, где отремонтировать плащ из болоньи, бинокль, веер, где купить то-то и то-то. И только однажды редакция не выдержала и окрысилась на двух граждан, порознь задавших сходные вопросы: мол, мне надо уехать на два-три месяца, так нельзя ли куда-нибудь пристроить моих животных, за плату, конечно (в одном случае, кажется, речь шла о собаке, в другом – о двух котах). Редакция не пожалела места и времени, чтобы ответить, что на такие несерьезные и не имеющие общественного значения вопросы она отвечать не собирается. Значит, ежели гражданке Ивановой негде отремонтировать зонтик, это имеет серьезное общественное значение, а если той же гражданке Ивановой приходится думать, не убить ли или не выгнать ли на улицу ни в чем не повинного четвероногого друга, – это вообще никакого значения не имеет и об этом даже стыдно спрашивать! Мощная логика!

Но я опять отвлекся. Это ведь я уже позднее сообразил: и насчет убежища, и насчет "Вечерки", а тогда только в голове промелькнуло: Барс, Барри, "зверинец" Ивана Ивановича...

– Да что говорить, – продолжал Иван Иванович, – вовсе это не в традициях русского народа – жестокость. Наоборот, очень заметна в нашей истории жалостливость, доброта, склонность к милосердию, отходчивость – даже по отношению к врагам. Конечно, жестокие условия жизни порождали жестокость и к людям, и ко всему живому, но это уже было извращением, а не истинной сутью народной души. Помните, у Чехова в "Мужиках" есть коротенький и страшный разговор двух девочек? Городская девочка Саша окликает кошку, а деревенская говорит: "Она не слышит. Оглохла". – "Отчего?" – "Так. Побили". И горожанам – героям повести, и читателю становится жутко: дохнуло атмосферой жестокости – привычной, бессмысленной, никого не удивляющей и не возмущающей. Можно не любить активно животных, не держать их у себя. Но дурно обращаться с ними или мириться с тем, что другие дурно обращаются, – это уже признак моральной неполноценности.

Я тогда удивлялся – почему Роберт не уходит? Тоскливо оборачивается на дверь, а все сидит да сидит и, один против всех, лезет в спор, хоть и вяло. Вот и тут опять подал реплику:

– Послушать вас, так любовь к животным – это вроде гарантии порядочности.

– Ни капельки! – живо ответил Иван Иванович. – Это то же, что с детьми: негодяй может очень нежно любить детей, тем более своих, оставаясь негодяем, но порядочный человек не может бить и мучить детей, оставаясь при этом порядочным. Но насчет детей у нас есть законы и есть какие-то моральные нормы, и если они явно нарушаются, то обычно найдется человек, который личным вмешательством пустит в ход механизм юстиции.

– Тоже и с этим небезупречно, – сказал Виктор.

– Да, но в принципе тут вопрос ясен. Никто не может издать официального постановления, направленного против детей. А против животных и птиц – сколько угодно! Ну, и существует простор для всякого рода частной инициативы в этом вопросе: убивай, мучай, воруй, занимайся мелкой коммерцией, поскольку есть такие учреждения, которые любому гражданину, даже весьма несовершеннолетнему, охотно заплатят положенную сумму либо за живую кошку и собаку, либо за шкурку и где не подумают даже спросить – откуда он взял эту кошку или собаку и каким образом содрал с нее шкурку! В общем, все, что суровейшим образом должно осуждаться в любом мало-мальски прогрессивном обществе, а тем более в социалистическом, – в этой области не только дозволяется, но даже санкционируется. И вы, молодой человек, всерьез думаете, что это может способствовать или хотя бы существенно не вредить коммунистическому воспитанию молодежи, нормальному развитию общества?

Вопрос был обращен прямо к Роберту. Роберт опять снял очки, стал их протирать и с некоторым усилием начал:

– Наверное, вы в основном правы. Я вот сижу и думаю... Я действительно обо всем этом как-то не думал раньше. У меня даже такое впечатление, что вы тут собрались специально, чтобы меня просвещать!

Ну, у него-то улыбка была просто ослепительная, особенно когда он вот так, простодушно и обезоруживающе, улыбался, без всякой иронии, и его наивные, невидящие глаза тоже весело щурились.

Нет, недаром он мне так понравился сначала – отличный все же парень, по существу! Эх, так я его с тех пор и не повидал...

Когда Роберт это сказал, все заулыбались, а Славка радостно завопил:

– "Блаженство истины безмерно превосходит все радости", как сказал Будда!

"Он уж и до Будды добрался!" – подумал я с тихим ужасом.

Иван Иванович посмотрел на Славку так, будто впервые его заметил, и с отчетливой ноткой уважения спросил:

– А кстати: не помните ли вы изречение Будды о том, что все живое противится страданию? Я его в свое время не записал, а жаль...

Славка прижмурил глаза, покопался в памяти и уверенно продекламировал:

– "Все живое отвращается от страдания, все живое дорожит своей жизнью; пойми же самого себя в каждом живом существе – не убивай и не причиняй смерти!" Да я вам сейчас это запишу! – сказал он, видя, что Иван Иванович достает авторучку.

– Спасибо! Вот молодчина! – обрадовался Иван Иванович. – Ну и память же у вас!.. Да, так знаете, – обратился он к Роберту, – вы все же ошибаетесь, хотя с виду оно так: мы всё знаем, а вас просвещаем. Но на деле-то мы сами тут на ходу не то что учимся, но додумываем некоторые мысли... По крайней мере, я... Ну да, вот и вы тоже, – сказал он, заметив кивок Виктора. – Как я понимаю, тут большинство друг с другом незнакомо, а просто встретились единомышленники и обрадовались, что можно поговорить на самую свою заветную тему...

– "Свобода объявлять свои мысли составляет существенное право гражданина", как сказал Вольтер, – немедленно встрял Славка, не очень-то удачно, по-моему.

– Это новая для меня область знаний и представлений, новая система аргументации, и я сначала даже не принимал все это всерьез, считал вас всех чудаками, а потому, наверное, выглядел дурак дураком, – медленно, слегка морща лоб от усилия, говорил Роберт. – Понимаете, я, собственно, старался разобраться в себе и в своих представлениях о жизни, поэтому больше молчал, а если время от времени и говорил, то обычно первое, что в голову пришло, просто чтобы подзадорить вас, поддержать разговор. А вы, – он обратился ко мне, – своим замечанием о телепатии попали в яблочко. Я как раз тогда старался честно сопоставить наши и ваши цели, наше и ваше положение, и мне казалось, что общего тут очень много...

– Ну, по вашему виду и по вашим репликам этого угадать нельзя было! – не утерпел я. – Мне, наоборот, казалось, что вам все это не по душе и вы ждете наиболее подходящий момент, чтобы встать и уйти.

Роберт хмыкнул и пробормотал, что внешность вообще обманчива, но что иногда он и вправду подумывал, не уйти ли, у него одна встреча была назначена...

После этой исповеди все как-то оживились и повеселели. Славка предложил чуточку выпить – он, конечно, успел заметить, что у меня в холодильнике стоит бутылка "Цинандали". Мы решили, что действительно: сколько можно хлебать кофе! Достал я вино, разлили мы его по бокалам, на семерых было явно маловато, но разговор сразу опять пошел интересный, и никому не захотелось жертвовать собой и бегать в "Гастроном", пока другие тут будут наслаждаться разговорами. Так мы и сидели с пустыми бокалами. Стемнело, я включил свет, небо за окнами стало фиолетово-синим, от прудов и зелени Зоопарка тянуло запахом влаги и свежестью. Лето уже началось, но жара и духота еще не мучили, и вообще это был очень какой-то хороший вечер по всем параметрам.

А говорили мы тогда в основном о будущем. О том, как можно решить в перспективе проблему мирного сосуществования человека с природой Земли. Это Виктор повернул так разговор. И все были, наверное, благодарны ему: уж слишком мучительно было говорить о жестокостях. А роль оппонента добровольно принял на себя Славка: он начал подзуживать Виктора явно из желания подурачиться, но за это ему попутно слегка всыпали.

– Ладно, попробуем сконструировать картину жизни в Эпоху Мирного Симбиоза лет примерно через сто, – весело и деловито говорил Виктор. – Конечно, тут надо сделать два допущения. Первое: за это время не будет в этой отрасли открытия, принципиально изменяющего все наши представления о вещах. Скорей всего, оно будет, и неплохо бы ему совершиться, а то мы тыкаемся, как слепые щенята. Но принципиально новые вещи угадать нельзя – иначе они не были бы принципиально новыми. Поэтому будем исходить лишь из того, что можно предугадать с достаточной вероятностью. Второе допущение: люди в основном разберутся за это время, что к чему и почему, и в сфере социологии, и в сфере морали. Ну, наметим хотя бы такое соотношение: тогдашний средний человек будет стоять примерно на уровне самых лучших, редкостно хороших и умных людей нашего времени.

– Легкое ли дело! – с сомнением заметил Иван Иванович. – Не слишком ли короткий срок вы наметили – по крайней мере, для решения моральных проблем?

– Согласен. Моральные проблемы полностью не будут решены к тому времени. То есть, конечно, речь идет о тех проблемах, которые нам известны сегодня и которые существуют очень давно, потому что в будущем наверняка возникнут иные проблемы, которых мы сейчас и предугадать не можем. Но все же будет создана надежная социальная база для их решения, для ликвидации моральных пережитков прошлого. В целом человечество будет жить по справедливости, как ему давно бы положено жить. Ну, без войн, без классовых и расовых конфликтов, без эксплуатации, – и, само собой, будет сыто, одето, обуто, всячески ухожено, перестанет опасаться всяких там эпидемий, инфарктов, инсультов, раков, а будет сплошная санитария, гигиена и профилактика на самом высоком уровне.

– Это ты, брат, что-то больно много захотел! – усомнился Славка.

– А ничего не много. Это все само собой даже наладится, если мы справимся с войной и всяческим неравенством.

– Кто это – мы? – дурашливо поинтересовался Славка.

– Как – кто? Ну, мы – в смысле: все, кто живет сейчас на планете Земля. В том числе и мы с тобой.

– Привет! А я-то что могу сделать?

– Ну-ну, не прибедняйся, не люблю я этого. А что, за тебя кто-то ишачить должен? Я лично, может? Так у меня и своих дел вполне хватает.

– Иди ты! – Славка захохотал. – Брось меня агитировать, лучше про зверей расскажи. А про коммунизм и борьбу за мир я и сам как-нибудь осознаю.

– Осознаёшь ты, похоже! – фыркнул Виктор. – Смотри, вон у Барса вид интеллектуала по сравнению с тобой. Слушает внимательно, вовсю светит глазищами, не ржет, как конь...

– Только еще не хватало, чтобы он ржал! – с искренним испугом сказал Славка.

Барс сидел рядом со мной на тахте и будто бы действительно старался понять, о чем мы говорим: переводил взгляд то на Славку, то на Виктора и иногда тяжело вздыхал. Под его полосатым плоским лбом явно шла напряженная умственная работа. Мне, как обычно в эти дни, стало его жаль.

– Брось, кот, не слушай ты их! – тихо сказал я и почесал его за ухом.

Однако Барс недовольно дернулся и отвел голову от моих пальцев. Правда, он тут же смущенно мяукнул и боднул головой мою руку, но я ему сейчас мешал своими неуместными нежностями, это было яснее ясного. Мешал мыслить, что ли...

Тут позвонили, я пошел открывать и увидел Валерку и еще какого-то белобрысого мальчугана с большой плетеной корзинкой в руках. Корзинка сверху была затянута цветастым драным ситчиком и как-то странно колыхалась. Я уж сразу понял, в чем дело.

– Кота, что ли, принесли? – с неодобрением спросил я, глядя на корзинку. – Или кто там у вас?

– Кот! – с гордостью ответил Валерка. – Но какой! Гениальный!

Белобрысый мальчуган громко шмыгнул носом и при этом сильно накренил корзинку. Сбоку из-под ситца высунулась черная кошачья лапа и судорожно вцепилась в борт корзинки. Судя по лапе, котище был громадный, побольше Барса. Я вздохнул.

– Ну, ребята, сами ведь слышите: у меня гости, не могу я сейчас заниматься с вашим котом, хоть он и гениальный.

– Ладно, мы его пока к нам отнесем, – решил Валерка. – А вы потом зайдите, когда ваши гости уйдут. Ладно?

– Да не знаю я, когда они уйдут! – взмолился я. – И устал я до смерти. Давайте, ребята, на завтра лучше уговоримся.

– До завтра они его пришибут сто раз! – хрипло сказал белобрысый мальчуган.

И я вдруг понял, что он плачет, потому и шмыгает носом.

– Ладно, давай к Валерке, я приду потом, – пообещал я. – Только не реви. Тебя как зовут?.. Герка? Герман? Ну вот, тезка космонавта, не разводи сырость, а то своего гениального кота насквозь промочишь, и он простудится. Иди-иди, я же сказал: приду, только не скоро, у нас тут разговор серьезный.

Мальчишки пошли к квартире Соколовых, и Герка все шмыгал носом.

– А кто хочет пришибить кота? – спросил я им вслед.

– Да все они! – с тоской прохрипел Герка. – В особенности бабка: в окно выбросить пообещалась, с восьмого этажа. А чем Мурчик виноватый?

– Ничем! – твердо заявил я, не подозревая, что меня ждет часом-двумя позже. – Идите, я приду. Тогда сообразим, что делать.

Глава одиннадцатая

Когда я вернулся в комнату, спор шел вовсю. Начало я записываю с магнитофона.

– Ну ладно, продолжим прогнозирование, – сказал Виктор. – Значит, при существующих уже сейчас предпосылках пути решения нашей проблемы могут быть примерно такими. Создается синтетическая пища – в первую очередь для людей и вообще для плотоядных.

Славка демонстративно охнул.

– Тоже мне великий гурман из студенческой столовой! – презрительно покосился на него Виктор. – Не изображай трагедию, все будет куда вкуснее и питательнее, чем в нашей теперешней жизни, а на первых порах наверняка будут имитировать всякие бифштексы-рамштексы и прочих цыпленков табака.

– А потом, значит, плюнут на эти нежности? – поинтересовался Славка.

– На твой век хватит, не беспокойся. А потом будет что-нибудь поинтереснее. Потому что исчезнет психологическая потребность в мясе как в таковом. А из его компонентов, необходимых для нашего организма, можно соорудить мало ли что – желе со вкусом тропических фруктов, например.

– Вы правы, – серьезно сказал Иван Иванович, – это абсолютно необходимое условие для решения проблемы. Но не единственное, конечно...

Славка слушал и все время забавно подергивал носом и губами, как кролик, – это означало, что он соображает, как бы получше срезать оппонента.

– Ну ладно! – сказал он наконец. – Значит, коров, свиней и барашков кушать не будем. Ни мы, ни волки, ни медведи. А будем жить одной семьей, как поется в песне Новеллы Матвеевой: "Так живут одной семьею, как хорошие соседи, люди, кони и медведи!". Только, по-моему, слишком большая семья получится, если в мировом масштабе. Коров этих будет – не протолкнешься. А зачем они тогда будут? Ну, барашки еще на шерсть, на овчину пойдут...

– Шерсть! – с презрением возразил Виктор. – Да уже сейчас есть поролоновые прослойки, объемная пряжа и нетканые материалы, а к концу века – ну кто тогда будет интересоваться овечьей шерстью!

– Тем более. Что же все-таки будет с барашками и лошадками? Одичают, будут жить, как до появления человека? Пастись табунами и стадами в бескрайних степных просторах? А где их взять, эти просторы?

Может, это было и правильное соображение, но слова Славки мне что-то мучительно напоминали. Стоп, стоп, это, кажется...

– Славка, ты рассуждаешь, как... как этот самый чеховский герой...

Но Славка моментально перебил меня.

– Не напрягайся, старик! – лучезарно улыбнулся он. – Я тебе друг и двоюродный брат, я помогу, верь! Ты хотел сказать: как печенег, Жмухин. Верно?

– Верно... – удивленно пробормотал я, и опять мне подумалось, что Славка куда умнее, чем обычно кажется.

– Так чего же мучиться? – беспечно сказал Славка. – Берем с этих многоуважаемых полок восьмой том сочинений А.П. Чехова, открываем его на рассказе "Печенег", и что же мы видим? Мы видим, как весьма и весьма несимпатичный обитатель Российской империи Иван Абрамыч Жмухин, отставной казачий офицер, беседует с другим, несколько более симпатичным обитателем той же империи. И узнает этот самый Жмухин, что его собеседник – вегетарианец, и даже, в общем-то, одобряет его: "Что ж? Это хорошо. Не все же резать и стрелять, знаете ли, надо когда-нибудь и угомониться, дать покой и тварям". Но дальше этот малопочтенный субъект интересуется примерно тем же, чем и я... Это ты правильно подметил, старик! Берет он проблему несколько более узко, в субъективно-эмоциональном плане, но суть от этого не меняется...

– А ну-ка, прочти! – заинтересовался Виктор. – Не помню что-то.

Славка начал читать хрипловатым баском, изображая "печенега":

– "Я все это понимаю очень хорошо... только вот одного, признаться, не могу понять: если, положим, знаете ли, все люди перестанут есть мясо, то куда денутся тогда домашние животные, например, куры, гуси?

– Куры и гуси будут жить на воле, как дикие.

– Теперь понимаю. В самом деле, живут вороны и галки и обходятся же без нас. Да... И куры, и гуси, и зайчики, все будут жить на воле, радоваться, знаете ли, и бога прославлять, и не будут они нас бояться. Настанет мир и тишина. Только вот, знаете ли, одного не могу понять, – продолжал Жмухин, взглянув на ветчину. – Со свиньями как быть? Куда их?

– И они так же, как все, то есть и они на воле.

– Так. Да. Но позвольте, ведь если их не резать, то они размножатся, знаете ли, тогда прощайся с лугами и огородами. Ведь свинья, ежели пустить ее на волю и не присмотреть за ней, все вам попортит в один день. Свинья и есть свинья, и недаром ее свиньей прозвали..." Ну и дальше он все насчет свиней беспокоится: они ему всю картину будущего мирного сосуществования портят, – сказал Славка, полистав книгу. – "Время, когда люди не будут убивать друг друга и животных, рано или поздно настанет, иначе и быть не может, и он воображал себе это время и ясно представлял самого себя, живущего в мире со всеми животными, и вдруг опять вспомнил про свиней, и у него в голове все перепуталось". И опять он к этому своему разнесчастному гостю пристает: "Конечно, я понимаю. Всякое животное должно жить на свободе, пользоваться жизнью; только не понимаю, как может свинья ходить, где ей угодно без присмотра..." Ну вот! – Славка отложил Чехова. – Старик Жмухин – не орел, что и говорить. И со свиньями у него определенно были какие-то личные счеты. Но если на современном уровне рассмотреть эту проблему, так что получается?

– Действительно! – Это заговорил долго молчавший Роберт. – Свиньи – это что! А вот, например, медведи или тигры там всякие? У людей всемирный коммунизм будет, но тигру этого ведь не втолкуешь?

– Втолкуем! – не то в шутку, не то всерьез пообещал Виктор. – Обучим разговаривать, как вот Барса...

Славка покатился со смеху.

– Ну и красотища будет, если все они заговорят, представляю! Но толку-то что? Люди сколько тысяч лет разговаривают и даже пишут, а все никак не сговорятся между собой. Думаешь, медведи и тигры умнее нас окажутся?

– Тоже не исключено, – весело ответил Виктор: Славку он явно не принимал всерьез, хоть тот и говорил о довольно существенных проблемах. – Дельфины уже, по-видимому, умнее нас. По крайней мере, порядочнее и благороднее...

– Простаки они, твои дельфины! Это ж надо – так доверять людям!

– Ну и что? Я сам простак не меньше. С тобой вот говорю, как дельфин с дельфином, а ты ведь кто?

– Уж ясно, не дельфин! – радостно ухмыляясь, заверил Славка.

– Ну, если ты не дельфин, так будь по крайней мере человеком; это моя личная к тебе просьба.

– Ладно, Витенька, буду! – задушевно произнес Славка. – Для тебя я на все готов, такое вот дело. Но ты все же выскажись поподробнее об этой самой Эпохе Мирного Симбиоза. А то я как начну это воображать, так у меня немедленно все в голове путается, в точности, как у Жмухина.

– А я тебе что, пророк? – Виктор усмехнулся. – Ну, впрочем, попробовать можно. Вот Иван Иванович меня поправит, если что не так...

Меня уже перестало удивлять, что Виктор с Иваном Ивановичем разговаривают, как давние знакомые и верные друзья. Впрочем, в ответ на эту реплику Виктора Иван Иванович слегка улыбнулся и развел руками – мол, а я-то почем знаю?

– Примерно такая картина будет, по-моему, – заговорил Виктор, сосредоточенно глядя куда-то в угол комнаты. – Значит, подкормка синтетическими продуктами, это первым делом. Наверное, в этой пище поначалу тоже будет широко применяться имитация – запах мяса, хрящи, жилы, кости, чтобы клыки и когти на них точить. Но исчезнет стимул к погоне, к нападению, и реакция на запах крови – тоже.

– Это каким же образом? – поинтересовался Славка.

– Во-первых, незачем будет. Сытый хищник и сейчас не интересуется добычей. А прочно привыкший к сытости, к обеспеченной кормежке – тем более. Книгу Хантера "Охотник" читали? Там описывается, как в одном из африканских заповедников львы, услышав, что снижается самолет, бегут к месту посадки и ложатся вокруг – ждут пищи. Там даже снимали обед со львами: длинный деревянный стол, на одном конце обедают люди, на другом – львы.

– Вот это картинка! – восхитился Роберт.

– Кроме того, – продолжал Виктор, – будут либо специальные добавки к пище, снижающие кровожадность и агрессивность, либо телепатия плюс гипноз – вот почему меня Барс особенно интересует! А возможно, научатся воздействовать на определенные участки мозга без теперешнего примитивного вживления электродов, на расстоянии. Будут посылать импульсы, гасящие злобу и страх, научатся прочно закреплять их в психике. И всё. Или, может, какая-то прививка...

– Бетризация? Как у Лема? – ужаснулся Славка.

– А что? Бетризация оказалась в конечном счете злом для людей. А для животных такая прививка, возможно, подошла бы в самый раз...

Славка набрал воздуху в легкие, а потом с шумом его выдохнул.

– Нет, все это выглядит распрекрасно и распрелестно, а я все же думаю, что старик Жмухин был в чем-то прав. Не насчет именно свиней, а вообще. Насчет того, что животные на воле размножатся и всё пожрут и потопчут, а потом сами же будут подыхать с голоду. Нет, правда, ты представляешь, старик, сколько милых соседей появится у нас на планете Земля при таких роскошных условиях? Ни человек их не убивает, ни другие звери: эти самые агрессивные инстинкты, говоришь, будут сняты. Болезней тоже, дело ясное, не будет – с эпизоотиями научатся к тому времени справляться запросто, в два счета, жить наши дорогие соседи будут дольше, плодиться обильнее... Братцы, да вы вдумайтесь в это дело хоть чуточку: ведь одни козы и кролики могут превратить Землю в сплошную пустыню, если им дать такую полную волю, – ни врагов, ни болезней и жратвы невпроворот!

Говорил Славка все это своим обычным дурашливым тоном, но аргументы его показались мне серьезными. Да и не только мне – Иван Иванович тоже, оказывается, засомневался.

– Это я, между прочим, еще не продумал как следует, – сказал он, словно извиняясь. – А вы, Виктор? Проблема существенная. Тем более, что и человечество растет в стремительном темпе, и нужно будет осваивать всё новые территории на суше и на море для человека...

По-моему, Виктор тоже не успел это продумать. Он явно замялся, но сдаваться не хотел.

– Это, я думаю, не так уж сложно, – бодро заявил он. – Можно не сомневаться. Тоже – либо периодические добавки в пищу для временной стерилизации, либо воздействие на мозг. Вернее, мне кажется, первое. Это биохимики организуют еще при нас – в том числе и для человека. Но с людьми дело посложнее в смысле психологическом. Тем более, что есть и такое мнение – мол, нечего бояться демографического взрыва и пускай человечество растет себе вволю, поскольку ему предназначено завоевать космическое пространство и рассеяться чуть ли не по всей Галактике. Это, положим, еще бабушка надвое сказала, можно ли человечеству во имя такой отдаленной и все же проблематичной цели игнорировать сегодняшние и завтрашние, вполне реальные и неизбежные последствия бесконтрольной рождаемости. Но, во всяком случае, насчет зверей – тут дело куда проще...

И тут Роберт сделал очень толковый ход.

– Тогда, будьте любезны, объясните мне следующее, – сказал он вежливо и холодно, уставив на Виктора свои шикарные непроницаемые очки. – Значит, все же вы не считаете, что животные имеют равные с людьми права на жизнь? За них, значит, можно и нужно решать?

Виктор сразу оценил точность попадания и несколько опешил, даже рот приоткрыл. Славка радостно крикнул:

– Тама!

Иван Иванович усмехнулся и покрутил головой, а Галя и Володя переглянулись и ожидающе уставились на Виктора.

Виктор собрался с мыслями и осторожно заговорил:

– Н-ну, возражение остроумное и в принципе, вероятно, правильное. Но что бы мы ни думали о потенциальной способности животных мыслить, ясно, что на данном этапе они не способны решать свою судьбу – ну, судьбу хотя бы своего вида – самостоятельно. Тут им необходимо помочь, для их же пользы.

– Так-так! – уже откровенно радуясь, сказал Роберт. – Ход рассуждений знакомый. Вот, например, английские колонизаторы считали, что Индию населяют дети – этакие даже симпатичные, но неразумные и ими надо руководить, иначе будет плохо. Скажете – так то колонизаторы, акулы капитализма, ничего они такого вовсе не думали, а трепались, чтобы прикрывать свои хищнические действия! Ну, а Редьярд Киплинг? Он-то был не хищник и не бессовестный трепач, а большой поэт, и Индию он превосходно знал и любил, и к местному населению относился хорошо, а ведь воспевал это самое "бремя белых" – мол, белые должны, даже ценой своей жизни, помогать отсталым народам, нести им свет разума, гуманности, порядка. На явной лжи большой поэзии не построишь – значит, было и у него, и у других искреннее убеждение? А джентльмены из Южных Штатов, которые насмерть сражались против северян, чтобы отстоять рабовладельчество? Многие из них наверняка и вправду верили, что негры – это большие дети, и если их отпустить на свободу, то они совсем пропадут без своих белых опекунов и хозяев. Тоже об этом песни пели и книги писали.

– Верно, был роман с такой подкладкой даже в нашу эпоху, и фильм-боевик по нему Голливуд сделал, с Вивьен Ли и Кларком Гейблом в главных ролях, – сказал Виктор. – Чувствительный такой фильм, я его в Польше видел... Но вы это, собственно, к чему говорите? Ведь у Индии к приходу англичан была не только письменность, но и древняя культура, высокое искусство, были свои нравы и обычаи, религиозные и моральные убеждения...

– Например, деление на касты или сжигание вдов на кострах, – с невинным видом вставил Славка, явно наслаждавшийся спором.

– Ну, были и вредные, реакционные обычаи, что ж из этого? Англичане-то что, ангелами с небес к ним явились? – нетерпеливо возразил Виктор. – И с неграми в Америке тоже дело ясное – они равноправные граждане Соединенных Штатов, а то, что творят там расисты, особенно на Юге, есть прямое нарушение и американской конституции, и элементарных моральных норм. Вообще проблему вы затронули сложную, а примеры привели неудачные. Надо брать казусы, так сказать, пограничные... ну, например, племена, живущие сейчас на уровне каменного века...

– Или гипотетическую ситуацию, созданную Веркором в книге "Люди или животные?", – вставил Иван Иванович. – Когда вообще неясно, как же расценивать эти существа – как людей или как животных.

– Сейчас существует уже реальный вариант такой ситуации: дельфины! – вдруг сказал упорно молчавший Володя. – И даже посложнее, чем у Веркора. Его тропи – это переходный этап между людьми и обезьянами, и так как они полностью человекообразны, то все же легче определить, свершился ли тут переход к людям или нет. А дельфины – это принципиально иной разум и иные принципы организации... если у дельфинов имеются эти принципы.

– Веркор показывает, что вот именно очень трудно определить, практически даже невозможно, где граница между человеком и животным, – заметил Иван Иванович. – А насчет разума дельфинов пока все же не очень ясно... Хорошо, что хоть их перестали убивать!

– Н-да, тысячелетия понадобились, чтобы "царь природы" хоть до этого додумался! – хмуро сказал Виктор.

– Местами! – захохотал Славка. – Местами, говорю, додумался. Мы, например, в Черном море дельфинов перестали ловить, а турки почем зря их хватают. И мне лично неясно, а что же делается в Белом море и прочих полярных морях с белухами? Они ведь тоже дельфины и тоже мыслят... А их продолжают... это самое... промышлять! Но, ребята, Леонид Андреев правильно посоветовал: "Чтобы идти вперед, чаще оглядывайтесь назад, ибо иначе вы забудете, откуда вышли и куда вам нужно идти". Это я к тому, что вы здорово отвлеклись от основной темы, а она меня интересует.

– Меня тоже! – поддержал его Роберт. – Давайте-ка подытожим кое-что. Значит, во-первых, ясно, что неясно, имеет ли право человек по своему собственному усмотрению бесконтрольно командовать животными – насильно, хоть и безболезненно изменять их нравы и обычаи, регулировать размножение и так далее. Во-вторых...

– Да бросьте вы, это же несерьезная постановка вопроса! – с досадой перебил Виктор. – А что же вы предлагаете: пускай животные сами решают, как им быть: кушать друг друга или нет и тому подобное? И как они это смогут решить и высказать, по-вашему?

Славка взвыл от восторга.

– А что, ребята! – завопил он. – Это же блеск! Например, созвать Всеиндийское совещание тигров с делегатами из Уссурийского сообщества. И пускай они голосуют, черти полосатые! Лапу им, что ли, трудно поднять? Слоны смогут хоботом голосовать, птицы – крыльями...

– ...а рыбы – хвостом! – закончил Виктор. – Но что, если, к примеру, в Африке антилопы проголосуют за то, чтобы леопарды и львы их не трогали и питались фруктами, а желтые и пестрые кисоньки, наоборот, захотят, чтобы антилопы от них не бегали сломя голову, а вели бы себя корректно и ждали, когда к ним подойдут поприветствовать?

– Одно утешение – что ни лев, ни леопард не способны на такое жестокое лицемерие, – сказал Иван Иванович. – Это уж действительно привилегия человека. Но Виктор прав. Да вы, Роберт, по-моему, и затеяли этот спор больше из озорства.

– Ну почему? – возразил Роберт преувеличенно серьезным тоном. – Вы же тут говорили о правах животных на жизнь и счастье и даже об их разуме... Ну, хотя бы по поводу Барса. – Он поглядел на Барса, и тот коротко мурлыкнул ему в ответ. – Вот я и поинтересовался: а как же совместить такое открытое командование с призывами к равноправию?..

– Вот еще демагог на мою голову выискался! – перебил его Виктор. – Да ведь если животные и мыслят, то максимум на уровне ребенка трех-четырех лет. Это, наверное, завышенное определение, но примем хотя бы его. Маленький ребенок сам не может ни решать свою судьбу, ни думать о судьбе всех детей Земли, тем более в деловом плане. Руководить им необходимо, и это не насилие, а забота и защита.

– Плохая аналогия! – заявил Роберт. – Ребенок самостоятельно жить не может, а зверь может. Тому же льву или слону, да хотя бы и оленю либо лебедю ваша забота нужна, как рыбке зонтик.

– Ну и что же вы предлагаете? Вести агитацию и пропаганду среди зверей, чтобы они сами осознали полезность реформ?

Роберт вдруг снял очки и широко улыбнулся.

– Ничего я, ребята, не предлагаю! – признался он. – Иван Иванович прав: просто заметил я слабинку в ваших рассуждениях и решил позабавиться логической дуэлью. Вы, надеюсь, не очень на меня разозлились за это?

Виктор промолчал: он, по-моему, все же разозлился. Но тут снова заговорил Володя и с обычной своей солидностью заверил, что проблему Роберт затронул очень интересную, пускай и в шутку, и спорить о ней полезно и необходимо, поскольку она не решена, а решать ее придется если не сегодня, так завтра, ну и так далее, и все он сказал правильно, и все были довольны.

Это я передаю уже своими словами, потому что где-то в начале Володиного выступления у Славки кончилась пленка, а когда он обнаружил это и ухнул от досады, все вдруг сообразили, что уже поздно и давно пора по домам. Вон даже Барса умучили – спит, бедняга, как убитый, а ведь до чего интересовался разговором.

Если вдуматься, так это был самый счастливый мой вечер за весь, так сказать, истекший период. То есть период-то вовсе не истекший, и как выйду я из больницы, так на меня вся эта история обрушится даже с удвоенной силой. А вечер действительно был хороший, и интересный очень, и какой-то... компанейский, что ли. Нет, не то слово. Не знаю, как выразить. Мы – все вместе, даже Володя, хотя он больше помалкивал и думал о чем-то своем, – находились в этот вечер словно в каком-то особом мире, более высокого порядка, чем обычный. Нет, мир – это тоже неподходящее слово, мы были в том же мире, где и все, и говорили об очень невеселых делах этого мира. Но наши мысли, сталкиваясь и перекрещиваясь, будто бы образовали поле – нейтринное, гравитационное или еще какое-то. И все мы испытывали воздействие этого поля и мыслили как-то интенсивнее и смелее, чем обычно.

Глава двенадцатая

Проводив гостей, я глянул на часы и охнул – десять минут двенадцатого. К Соколовым и звонить уже неудобно, а я ведь обещал прийти... И Герка этот со своим гениальным котом, наверное, меня презирает... Тьфу ты, вот несчастье!

Пока я так стоял на площадке и раздумывал, дверь квартиры Соколовых тихонько приоткрылась, и я услышал шепот:

– Да вот он стоит. Ну, иди, чего же ты?

Потом Валерка вытолкнул на площадку хмурого Герку все с той же шевелящейся корзиной в руках.

– Игорь Николаевич, у нас уже все спят, – громко зашептал Валерка, подойдя ко мне. – Ну, можно к вам?

– А Барс как же? – неуверенно возразил я, кивая на корзинку.

– Так вы ему внушите! А потом они с Мурчиком определенно подружатся. Мурчик, он такой... Вы даже просто не представляете себе, какой он!

– Ну идемте, – сказал я, сдаваясь: что было делать!

Из передней я осторожно заглянул в большую комнату – Барс крепко спал на тахте. Я знал, что вскоре он встанет, потребует еды и чтоб была застлана постель: он привык спать у меня в ногах и всегда часов в десять-одиннадцать вечера начинал ныть, чтобы стелили поскорей – спать, мол, хочется. Но пока он спал, можно было отложить внушение, я и без того устал.

Мы пошли в мамину комнату. Я уселся в кресло под торшером и лениво смотрел, как Герка отвязывает ситцевую покрышку со своей плетенки. Герка был парнишка малорослый, щупленький. Я сначала решил, что ему лет десять, а оказалось, что он ровесник и одноклассник Валерки. Вообще я сначала отнесся к нему несерьезно и даже слегка пренебрежительно за то, что он так вот, в открытую плакал при посторонних. И тоже это было неверно с моей стороны, как вскоре выяснилось.

Герка откинул покрышку, и из корзинки медленно поднялась черная кошачья голова; кот сел, с достоинством оглядел всю комнату, потом уставился на меня.

– Ну, вылезай, друг, давай знакомиться! – сказал я, тоже с интересом глядя на него.

Кот положил лапу на край корзинки, но тут же убрал ее и, коротко мурлыкнув, поднял глаза на Герку.

Герка осторожно вынул кота из корзинки и поставил на пол.

– Это Мурчик не хочет корзинку опрокидывать, – сказал он.

– Ну да? – усомнился я. – А почему?

– Он не любит, когда шум и беспорядок, – вдумчиво пояснил Герка. – И потом ему неудобно перед вами, что он неаккуратно вылезет.

– Ну и ну! – сказал я с сомнением. – Какой кошачий маркиз, подумаешь!

Валерка хихикнул, но тут же серьезно заверил:

– Правда, правда, такой уж он! Я сам наблюдал.

– А мебель он дерет, твой маркиз? – осведомился я.

– Не-а. У него доска для когтей есть! – с гордостью ответил Герка.

Мурчик еще раз медленно оглядел комнату, потом подошел ко мне. Впечатление он производил величественное и несколько мрачное. Во-первых, он был невероятно большой, попросту гигант, я таких котов даже и не видел никогда; к тому же гладкошерстый, без всякой пушистости, увеличивающей подлинные размеры: кот в натуральную величину, с крепкими мускулами, атласисто переливающимися под холеной шкуркой. Во-вторых, Мурчик был беспросветно черный и блестящий, как антрацит. Идеально черный. Даже ноздри и губы у него были черные. И громадные круглые глаза его сейчас казались черными: зрачки к вечеру разлились, вокруг них оставалось лишь узкое зеленое кольцо радужки. Глаза эти поражали воображение, пожалуй, еще больше, чем гигантский рост: ярко горящие, очень умные и внимательные глаза. И вообще было что-то необычайное во всем облике этого черного гиганта. Я пригляделся. Нос у Мурчика был большой и не такой плоский, как у большинства котов, он выступал очень заметно, – должно быть, это придавало морде Мурчика особое выражение. Но было еще что-то, чего я не мог сразу определить. Впрочем, главное – глаза! Ох, и глазищи, красоты невероятной! И смотрит так, будто все понимает. У котов ведь обычно глаза немного стеклянные и взгляд будто равнодушный, по сравнению с преданными влажными глазами собак, и по цвету больше похожими на человеческие. Глаза Барса мне вначале тоже казались, я помню, не очень-то выразительными, а потом я уж привык и вроде стал понимать его взгляд – еще до всей истории, в пределах нормы, так сказать. А Мурчик меня сразу поразил – прямо колдовские глаза, да и сам он весь какой-то волшебный кот, как у Булгакова в "Мастере и Маргарите", только с явно выраженным трагическим и романтическим оттенком, без всякого шутовства, к которому был склонен булгаковский Бегемот.

– До чего ж ты картинный зверь! – с восторгом сказал я. – Тебя бы в кино снимать для какого-нибудь фильма-сказки... Знаешь, сцена в избушке у колдуньи или что-нибудь в этом духе.

Сказал я это просто так, не думая, и крайне удивился, когда Герка с отчаянием прошептал:

– Ну всё! Видишь, и он тоже...

А Валерка, тоже явно обескураженный, неуверенно утешил его:

– Да Игорь Николаевич это в шутку, чего ты!

– Конечно, в шутку! – поспешил заверить я. – А что? Объясните вы наконец, что случилось и почему вы так опасаетесь за Мурчика?

– Ну, говори, чего же ты! – подбодрил приятеля Валерка.

– Его убить хотят! – хриплым шепотом ответил Герка.

– Кто?!

– Теперь уже все. И отец, и мать, и Ленка даже. А все бабка.

Дело было дурацки-нелепое, как мне показалось сначала.

Герка с самых малых лет любил животных, но жило его семейство вчетвером в одной комнатушке, да еще в густо населенной коммунальной квартире. А года два назад переехали они сюда, в отдельную двухкомнатную квартиру, и Герка немедленно завел себе кота и аквариум. Сначала-то он хотел собаку-овчарку, но родители были против, а теперь ему никакой и собаки не надо – Мурчик лучше кого угодно. А три дня назад приехала к ним бабка, отцова мать. Она жила у дочери, та померла, зять женился на другой, – она и перебралась к сыну.

– Мало того, что аквариум в угол велела задвинуть, а на его место свой сундук установила, – хмуро хрипел Герка, глядя в пол, – так еще Мурчика сразу начала обзывать: "Нечистая сила, вражий дух, домовой!" Чего только не придумает! Ей все не так; что он черный весь, что он такой крупный, и аппетит у него хороший, что он умный... умней ее, вот ей и обидно! А главное-то...

Тут Герка запнулся, а я и не подозревал почему.

– Так что же она все-таки хочет?

Герка с отчаянием махнул рукой.

– Да ей чего только в голову не лезет! То говорит: "Вон его, чтоб его духу не было, я к нему притронуться даже боюсь!" И веником на него замахивается, в дверь его выгоняет. То ничего она не боится, а норовит ухватить Мурчика и выбросить в окно. А то еще говорит, что воротник себе на шубу из него сделает...

– А ваши что же?

– Сначала-то они вроде ничего, даже ее воспитывали: "Ладно, мамаша, вы привыкнете, кот смирный, чистенький, а что ест много, так мы с голоду не пропадаем". Это ей отец говорил. А потом дальше – больше... все на ее сторону перешли и в рот ей смотрят, что она скажет. Боятся вроде ее. А сейчас вечером отец сказал, что либо я кота должен завтра же отнести врачам на исследование, либо он сам его пришибет. Даже вот эту корзинку мама уже приспособила, чтобы его нести.

– Ну и снеси его в ветеринарную поликлинику, я знаю очень хорошего врача. А Мурчик что, вправду болен?

– Да не болен он ничем! – страдальчески морщась, прохрипел Герка.

– Они его не с целью лечить, – разъяснил Валерка, – и не в поликлинику, а завтра Геркин отец узнает, где исследования делают над животными, и чтобы туда Мурчика снести, а там его будут мучить и резать, пока не убьют совсем.

Герка всхлипнул и басом сказал:

– А я ему тогда говорю, что если они на такое пойдут, так я бабку сам из окна выброшу и никогда они меня больше не увидят, потому что я не знаю, что с собой сделаю! А он мне как врежет по уху, так я даже к стенке отлетел. А я сунул Мурчика в корзинку – и на улицу. Ходил-ходил, потом надумал к Валерке пойти, а он меня – к вам...

Я все еще ничего не понимал в этой истории. Ну, темная, дикая баба боится черного кота-это понятно: но при чем тут исследования?

Мурчик сидел и глядел то на меня, то на Герку. Он явно волновался. Длинный блестящий хвост его нервно подрагивал, верхняя губа слегка вздрагивала, обнажая клыки. И вообще я как-то чувствовал, что он волнуется. Именно вот: чувствовал! Теперь я понял, что воспринимаю настроение этого кота прямиком, что у меня с ним сразу установился двусторонний телепатический контакт, которого не было с Барсом. Или, может, односторонний, только я воспринимаю излучения его психики, а я для него закрыт? Все равно интересно до крайности: ни с кем еще у меня так не было – ни из животных, ни из людей. Этот Мурчик просто сокровище, если так; надо будет с ним поработать. Я напряг внимание, даже глаза прикрыл и знаком попросил мальчишек сидеть тихо: мне не терпелось выяснить, можно ли воспринять мысли, если они, конечно, есть у кота? Но ничего я не уловил, кроме смеси тревоги и любопытства, и отключился.

– Но что же с ним все-таки? – спросил я.

– Да ну, Герка, чего ты резину тянешь, действительно! – сказал Валерка и пояснил мне: – Он вообще такой скрытный парень, с ума сойти! Мы с ним два года вместе учимся – и в шестом и в седьмом классе – и живем в одном дворе, а я про Мурчика ничего даже и не знал!

– Неправда, я тебе про него рассказывал! – угрюмо возразил Герка.

– Разве так рассказывают! Сказал, что есть кот Мурчик, черный – и все.

– А тогда ничего особенного еще и не было.

– А сейчас что особенное? – Я уже начал терять терпение. – Выскажись ты наконец, чего ходишь вокруг да около!

– Я сейчас... – угрюмо пообещал Герка и вдруг спросил: – А это правда, что ваш кот разговаривает?

– Не то чтобы разговаривает, но некоторые слова произносит. А что? Твой Мурчик тоже говорит?

– Не-а, говорить он не умеет, – с сожалением признался Герка. – Это нет!

– А что же он такое умеет? Ну, выкладывай, что ли!

Вместо ответа Герка посмотрел на Мурчика каким-то особым, напряженным взглядом и слегка пошевелил губами. Кот басисто мурлыкнул, поднялся на задние лапы; мелко и осторожно ступая, подошел ко мне вплотную и каким-то странным, неловким и в то же время величественным движением подал мне правую лапу. Я ошалел от неожиданности, машинально взял лапу и слегка пожал. Кот постоял еще секунды две, опираясь правой лапой о мою руку, а левую вытянув вперед, потом опустил обе лапы мне на колени, пристально поглядел мне в глаза и опять мурлыкнул на бархатистых басовых нотах. Потом он снял лапы с колен и солидно уселся на полу.

– Это что же, дрессировка? – изумленно осведомился я.

Герка замялся и опустил глаза.

– Не дрессировка это, а телепатия! – решительно заявил Валерка.

– Я не знаю, что это такое, – сказал наконец Герка. – Но только я послушал в классе, как Валерка про вашего Барса рассказывает, ну и подумал, что мой Мурчик небось не глупее вашего кота и контакт у меня с ним имеется. И сразу у нас стало получаться. Он даже веселей стал, живей. Ему очень нравится, что я с ним так вот... Но я пока никому не хотел говорить и от наших в секрете держал. А как эта бабка явилась, так она враз все заметила и шпионить за мной и за Мурчиком стала – куда ни пойдешь, хоть в ванную, хоть на балкон, она уж тут как тут: "Это ты что со своей поганью вытворяешь?" Сама она...

– Ну, ну, – успокоительно сказал я. – Человек она старый, необразованный...

– Есть бабки и постарше, да не такие злобные и вредные. Мурчика все у нас любили, а теперь... Ну, что ей Мурчик плохого сделал, чего она против него агитирует и агитирует?! – Герка опять шмыгнул носом и прерывисто вздохнул.

"Поговорить, что ли, с его отцом?" – думал я. Не очень-то мне хотелось с ним говорить – да и о чем говорить с человеком, который так бьет слабенького мальчишку, что тот к стене отлетает?

– Отец что, пьяный был, когда тебя ударил? – спросил я.

– Не-а... Он только по праздникам выпивает. И не дрался он никогда раньше. Это он очень уж освирепел, что я бабку обещался из окна выбросить.

– Погоди, а что же именно увидела бабка? – спохватился я. – И почему ей все так сразу поверили?

– Так они все сразу это увидали! – с отчаянием ответил Герка. – Я с ним на балконе занимался, никого дома вроде не было, а с улицы шум такой ужасный, я и не услыхал, как они все заявились. Бабка в первую очередь за мной шпионит: только я порог переступлю, она в переднюю вылазит и на меня таращится, будто бы насквозь глазами просверлить хочет. Наверное, она сразу подглядела нас с Мурчиком и всех привела, чтобы свое доказать. Гляжу: Мурчик вдруг перестал меня слушаться и смотрит вверх. – Я тоже посмотрел вверх – а я на корточках сидел – и вижу: стоят они все в ряд и кто в дверь, кто в окно глазеют на нас. И отец, и мать, и Ленка прямо с тренировки, с ракеткой в руках. И у всех такие лица сделались – у меня даже вот тут, в животе, похолодело.

– А что же вы такое делали с Мурчиком?

– Танцевал он... с платочком! – прохрипел Герка, глядя в пол.

– Ну да? – усомнился я. – Прямо так и танцевал?

Вместо ответа Герка опять начал пристально глядеть на кота. Кот мурлыкнул и встал. Потом поднялся на задние лапы и, слегка изгибаясь, начал медленно и довольно ритмично переступать лапами, двигаясь по кругу и повертываясь. Герка сунул ему в переднюю лапу кусочек белой тонкой ткани. Кот крепко зажал его когтями и время от времени, видимо повинуясь мысленным приказам Герки, слабо взмахивал лапой с платочком. Зрелище было очень впечатляющее, что и говорить. Но я заметил, что кот тяжело дышит.

– Хватит! – сказал я умоляюще. – Коту ведь трудно ходить на задних лапах – нашел ты тоже, чему его учить! Видишь, он устал!

Герка немедленно прекратил сеанс. И Мурчик, тяжело опустившись на все четыре лапы, тут же улегся. Бока у него ходуном ходили, но он явно не сердился – с нежностью поглядывал на своего хозяина и ласково мурлыкал.

– Он ничего, здоровый... – неуверенно пробормотал Герка. – А вообще я просто не знал, чему его можно обучать. К вам ходил, а вы сказали, что нельзя.

– Когда я это сказал? – искренне удивился я, но потом сообразил, что ко мне за эти дни куча народу пробивалась и все больше мальчишки, а я всех с ходу отсылал. – Ну да, ты, наверное, говорил, что Барса хочешь посмотреть? А если б сразу сказал, в чем дело...

– Да как-то неловко было.

– Эх ты, чудило! – покровительственно сказал Валерка. – Со мной бы хоть посоветовался, а то молчишь, как могила. Заявился только уж в крайности... Долго думал – быстро сообразил.

– А что Мурчик еще умеет? – поинтересовался я.

– Да разное... Так, ничего особенного! Я еще просто не успел даже придумать. Я же с ним всего четыре дня занимаюсь, и только один день более или менее на свободе был, а потом бабка приехала, пришлось все украдкой да урывками. Но тут ведь что самое главное: что он все понимает, о чем я думаю, и все готов сделать. Такой замечательный кот!

– Кот действительно замечательный! – согласился я. – А если я с ним попробую пару номеров проделать, для проверки, ты не будешь возражать?

– Не буду, – сказал Герка, но без особого энтузиазма.

Это, впрочем, можно было и не проверять: если уж меня более или менее слушались всякие случайные коты и собаки – ну, хотя бы тот боксер, которого я заставил подать лапу, – то Мурчик наверняка воспримет внушение. Но уж очень меня поразило, что я воспринимал эмоции Мурчика! Довольно смутно, но все же... нет, я не мог ошибиться: это от него шли ко мне эмоции – удовлетворение, что-то даже вроде гордости успехом, а рядом, подспудно, тревога, глухой страх.

– А ты его понимаешь? – спросил я Герку.

Герка быстро вскинул на меня глаза: он понял.

– Значит, вы тоже? – сказал он не то с радостью, не то с обидой. – Вот я же говорил Валерке, а он не верит.

– Потому что у вас этого нет, – поспешно ответил Валерка.

– А я что – эталон? Теперь и у меня есть.

– Ну, не говорил я вам, что Мурчик гениальный кот! – в восторге закричал Валерка.

– Ты как ему внушаешь: представляешь себе в уме всякие действия?

– Ага. Это Валерка рассказал, как вы делаете, вот я и попробовал. И сразу получилось. А потом я его начал учить танцевать, и вот...

– Но что же они подумали, твои родители? – недоумевал я. – Ты не мог им сказать, что это дрессировка?

– Да я говорю-говорю, а бабка все кричит: "Нет, это нечистая сила!"

– Так кто же нечистая сила? Почему один Мурчик – а ты тогда кто?

– Это вы правильно заметили! – с убеждением заявил Герка. – Начнет она с Мурчика, потому что с котом, она считает, легче справиться, а потом за меня возьмется, если я сам из дому не сбегу. А постепенно она всех истребит, ну, может, только отца одного оставит, а то ее из квартиры из этой выселят.

Валерка слушал все это, приоткрыв рот от восторга, а я уж просто не знал, что тут говорить и что делать.

– Не сочиняй, чего не следует! – сказал я. – Ну, вредная и глупая старуха, допустим, а ты уж из нее не то бабу-ягу, не то шпионку сделал. Ерунда какая!

Злился-то я на самом деле вовсе не на Герку, а на его семью. Неужели уж действительно дикари этакие, не соображают, что делают! Поддались темной, злобной старухе и душу мальчишке калечат. Вот он что навыдумывал себе с горя да со страху за своего дружка.

Валерка украдкой заснул. Я поглядел на часы – ох ты, без десяти двенадцать, ребятам спать давно пора, да и мне бы уже не вредно. И что же тут делать, интересно? Герку-то я вполне мог бы у себя уложить, а вот насчет Мурчика – что Барс скажет, неизвестно.

– Домой ты идти, как я понимаю, сегодня не намерен? – спросил я Герку.

– Вообще я туда не пойду! – упрямо потупившись, прохрипел Герка.

Голос у него был какой-то чудной: то он басил, то хрипел – больше, впрочем, хрипел. И такой неказистый парнишка, белесый и бледноватый, будто выцветший слегка – вид, в общем, болезненный, в лице ничего особенного, только глаза необычные: зеленоватые, почти как у кота, очень яркие и какие-то вроде рассеянные, не на тебя смотрят, а куда-то сквозь.

– Ты на кого похож, на отца? – спросил я.

– Не-а... Мама говорит: в точности на ее брата Андрея. Его под Берлином убило.

Я на минуточку себе представил всю эту ситуацию. Вот мне тринадцать лет, и есть у меня любимый кот... Тогда у нас был бурый пушистый кот, по имени Савка, ничего выдающегося... Нет, вот именно такой гениальный Мурчик. И вдруг, откуда ни возьмись, является бабка, которой я раньше и в глаза не видал. И эта бабка все в доме вверх дном переворачивает, меня и Мурчика преследует, грозится убить, и вся семья вдруг против меня ополчается, отец меня бьет, и вот я сижу в чужом доме и думаю, что же делать, как спасти своего друга и как я буду дальше жить, когда такое случилось... Нет, в нашей семье такое не могло случиться, но все же... Так мне жалко стало этого Герку! Захотелось вот сейчас, в полночь, пойти в его квартиру, поднять всех на ноги и отругать как следует за дурость и дикость. Поднять на ноги... а ведь они, может, и не спят, может, ищут Герку. "Ну и шут с ними, побегают да пускай попереживают как следует, авось умнее станут!" – решили.

– Ладно, сейчас выясним отношения с Барсом и тогда как-нибудь определимся на ночлег. Ты голодный небось?

– Не-а, – прохрипел Герка.

– Нас мама пельменями здорово накормила, – сообщил Валерка.

Я отправился в другую комнату, включил свет. Барс лениво приоткрыл глаза, увидев меня, и томно перекатился на спину, подставляя мне брюхо. Но, когда я подошел поближе, он насторожился и начал подозрительно обнюхивать мои руки. Потом вдруг вскочил и молча, крадущейся походкой пошел к двери, по пути тревожно обнюхивая пол и подергивая спиной.

– А ну-ка, постой! – Я схватил его на руки. – Там гость, понял? Будь вежливым, не скандаль.

Барс весь напрягся и взъерошился. Он не был так напуган, как тогда при встрече с Барри, но явно злился и жаждал подраться. Я поглядел ему в глаза и начал внушать: вон там сидит большой черный кот Мурчик, он хороший, он очень хороший, он твой и мой друг, и на него нельзя сердиться и шипеть.

Эмоции Барса я по-прежнему не воспринимал, но догадаться и без того было нетрудно: кот был глубоко возмущен моим поведением и очень медленно, под усиленным нажимом примирился с неизбежностью. Насчет Мурчика я особенно не беспокоился: никакой кот, очутившись на чужой территории, не станет первым нападать на хозяина; да и Герка рядом. А войдя в комнату, я сразу уловил, что Мурчик излучает не ярость, а усилившуюся тревогу и страх. "Вот бедняга!" –подумал я с сочувствием. А так по нему ничего этого не было видно: держался он спокойно и с достоинством.

Я еще раз мысленно приказал Барсу хорошо относиться к гостю и спустил его на пол. Барс, припадая на брюхо, подобрался к Мурчику и осторожно обнюхал его, вздергивая верхнюю губу. Я опять поразился – до чего Мурчик громадный и величественный! Даже Барс рядом с ним кажется котом некрупным. А ведь ему всего два года с небольшим, он еще подрастет или, вернее, раздастся в ширину и потолстеет.

Коты долго глядели друг на друга, шевеля усами. Потом Мурчик дружелюбно и вопросительно мяукнул. Барс жалобно, тоненько простонал, отпрянул от него и с протяжным воплем кинулся ко мне. Я взял его на руки – он дрожал и все косился на Мурчика. Я пытался уговаривать его, внушать ему спокойствие, но получалось это плохо – видно, я совсем выдохся, устал. Наконец я сдался.

– Валерка, у вас ночевать негде?

– Да не знаю... – нерешительно ответил Валерка. – Со мной если, на диване? Как-нибудь уляжемся вдвоем. Только я маме ничего не сказал, а она небось спит.

– А если Валерка возьмет с собой Мурчика, а ты у меня переночуешь? – спросил я Герку без особой, впрочем, надежды.

– Не-а. Мурчик без меня всю ночь плакать будет, никому спать не даст.

Так я и знал! Вот еще история! Куда же их девать, да еще ночью? К Ивану Ивановичу можно бы – так у него опять же свои коты, и собака еще...

Барс все дрожал и умоляюще глядел на меня. Мурчик, я чувствовал, тоже очень тосковал и тревожился: ну еще бы, он в чужом доме, да тут еще кот-хозяин его не хочет принимать, а домой не вернешься. Интересно, неужели он и это понимает?

– Ладно, ребята! – решил я наконец. – Была не была, пойду я поговорю с Ксенией Павловной, авось найду с ней общий язык... А Барса я пока с собой возьму.

Заспанная Ксения Павловна слушала меня, конечно, без малейшего восторга, но и без злости.

– Ладно уж, ведите его сюда, кошатника вашего! – сказала она, моргая слипающимися веками. – Да вот еще, помогите мне с антресолей раскладушку и матрасик стащить... Добрые люди, поди, третий сон видят, а вы тут с котами да с ребятами по ночам валандаетесь... И эти еще нескладехи, Пестряковы, Геркины родители, до чего себя допускают. Татьяна уж тут ко мне прибегала, спрашивала про Герку, а я нарочно сказала, что был, мол, да пошел, а куда, неизвестно – пускай побегают, поищут, дураки такие! Всё на бабку валят, но бабка бабкой, а сами-то они с Петром маленькие, что ли?

Ксения Павловна сердито напялила наволочку на подушку и вынула из шкафа чистенькую, аккуратно заштопанную простынку.

– Пускай мальчуган хоть одну ночку в чистоте поспит! – ворчала она, застилая постель. – Я уж его, пока он тут с Мурчиком вас дожидался, сгоняла мыться, майку и трусы ему чистые дала, Валеркины старые, три года назад куплены, а ему как раз пришлись. Батюшки светы, ну до чего ж он худой и грязный, прямо как беспризорник. Да что, Татьяна в молодости халдой была, халдой и осталась. Моются ли они когда или так живут, даже и не знаю, всегда на них столько грязи, что хоть репу сажай. А в квартиру небось и войти страшно... Вы что же, говорить с ними собираетесь? Да разве с ними сговоришься? Время зря потратите, только и всего... Хоть один-то к ним не добивайтесь, возьмите кого посолиднее.

– Ивана Ивановича если? – вслух подумал я.

– Вот, правильно, его! Тем более, у него дочка учительница, в случае чего он может через школу воздействовать.

– Ладно, я с ним сговорюсь. А Мурчика вы у себя подержите до вечера?

– Несите уж! И ребят гоните спать. А то ваш Барсик совсем извелся: что ж это, чужого в дом пустили, а его, хозяина, из дому выставили!

Барс действительно места себе не находил – метался по комнате, то и дело подбегал к двери и жалобно мяукал.

– Пойдем, котенька, спать, – сказал я, беря его на руки. – У нас-то с тобой есть свой дом, и никто нас не обижает, и все нас любят, хорошо нам с тобой, а вот другим плохо, братец!

– Да уж, – вздохнула Ксения Павловна, – чего только в жизни не бывает! И мальчуган тоже с характером! Я ему говорю: отдай, мол, кота нашему Валерке, будешь сюда ходить, с ним играть. Он думал-думал, а потом: "Нет, говорит, я лучше сам из дома уйду". И никаких резонов не слушает! Самостоятельный чересчур.

Она открыла мне дверь и, стоя на пороге, вдруг спросила:

– И неужели же это все теперь коты и собаки будут людей понимать?

– Да они и раньше нас понимали, только мы этого не замечали, – сказал я.

– Ох, навряд ли! – Ксения Павловна недоверчиво покачала головой. – Никогда я про такое и слыхать не слыхала, разве что в сказках. А сейчас, от радиации от этой, что ли, не разберешь, что и делается: коты разговаривают, надо же! Вот вы говорите: бабка Пестрякова кота испугалась. А и мне ведь, по совести-то говоря, теперь все же боязно в вашу квартиру заходить.

– А как же вы Мурчика хотите к себе взять? – не удержался я.

– Что ж делать-то? – вздохнула Ксения Павловна. – Мальчишку жалко очень, да и кот богатый, большущий какой, красивый. А что он на задних лапах ходит – это ничего, это я в цирке одного такого видала, еще девочкой была... Ну, давайте, что ли, ребят сюда.

И, глядя мне вслед, она тихо проговорила:

– Ох, чует мое сердце, добром это дело не кончится...

---