Кошкин строит гипотезы

В Петропавловском аэропорту Волина встретил Кошкин.

Уже рассветало. Низкие облака скрывали снежный конус Коряка и дымящуюся вершину Авачи. Ветер резкими порывами задувал с океана, нес в лицо мелкую дождевую пыль.

– К утру разгонит, – уверял Кошкин, семеня рядом с широко шагающим Волиным и стараясь попасть в ногу. – Как долетели, Роберт Юрьевич?

– Превосходно. Вылетел вчера. Ночь показалась удивительно короткой. И вот я здесь.

– Без посадки?

– Да – прямой рейс. Шесть летных часов.

– Техника на грани фантастики, – восторженно объявил Кошкин, придерживая обеими руками шляпу, которую ветер так и рвал с головы.

– Есть что-нибудь новое? – поинтересовался Волин, когда сели в машину.

– Абсолютно ничего, – сказал Кошкин и с места взял такую скорость, что Волина втиснуло в эластичную спинку сиденья.

Фонари по сторонам широкого шоссе слились в светящийся пунктир.

– Заседание обкома в десять ноль-ноль, – сказал Кошкин, стремительным виражом огибая автобус. – У вас еще есть несколько часов. Самолет на Симушир заказан на четырнадцать ноль-ноль.

Волин бросил взгляд на спидометр. Стрелка подрагивала около ста пятидесяти. Кошкин был верен себе.

– Все члены комиссии приехали? – спросил Волин, помолчав.

– Все, кроме профессора Анкудинова. Старик, как всегда, опоздает.

– А там, на Симушире, не удалось принять по радио... никаких сигналов?

Кошкин так удивился, что даже сбавил скорость до ста километров.

– С "Тускароры", Роберт Юрьевич?.. Вы еще ждете сигналов?

– А почему бы нет!

Кошкин дал газ, и стрелка спидометра сразу рванулась к ста семидесяти.

– Послушайте, не злоупотребляйте, – посоветовал Волин. – Бетон мокрый. Скользко. Кроме того, тут, вероятно, попадаются регулировщики...

– Меня знают, – объяснил Кошкин, но все-таки убавил скорость до ста сорока. – Нет, Роберт Юрьевич, никаких сигналов больше не было. В тот вечер передача оборвалась сразу, как ножом обрезали. И больше ни звука. Это все получилось мгновенно. Взрыв или...

– Передача оборвалась именно в тот момент, когда Савченко сообщил о фиолетовом свечении?

– Мы все дали в газеты абсолютно точно, – сказал Кошкин. – В Совет Министров, вам в институт и в центральное информбюро дан абсолютно идентичный текст. Так приказал Лухтанцев. А текст передавал я лично.

– Кто принимал последнюю передачу с "Тускароры"?

– Марина Богданова – биолог наземной базы "Тускароры" на Симушире. Может, знаете?

– Нет.

– Она недавно работает. Совсем девчонка. Прислали после окончания института. Все просила, чтобы ее взяли вниз на станцию.

– Где она сейчас?

– Здесь, в Петропавловске. Ее тоже вызвали на заседание в обком.

– Это хорошо.

– А как вы думаете, Роберт Юрьевич, что могло произойти там, внизу?

– Не знаю.

– Ну, а все-таки, что вы предполагаете?

– Пока ничего...

– Э-э, – разочарованно протянул Кошкин. – У нас тут уже у всех свои гипотезы. Лухтанцев, например, считает, что станцию сразу раздавило давлением воды.

– Вздор, – резко бросил Волин.

– Как вы сказали? – удивился Кошкин, оторопело глядя на Волина.

– Смотрите вперед, – посоветовал океанолог. – Я сказал – вздор.

– Ага, – согласился Кошкин. – Между прочим, я с ним тоже не согласен. Геннадий Розанов, аспирант Лухтанцева, думает, что на станции произошел взрыв. Могли взорваться баллоны с резервным кислородом или еще что.

– Маловероятно.

– Вода, заполнившая входную шахту, некоторое время газировала. Марина говорит, что это было похоже на кипение. Розанов поэтому считает, что само здание станции уцелело. Взрыв произошел внутри и не разрушил ее.

– Откуда же взялась вода в шахте?

– Какая-нибудь трещина могла получиться. Через нее?

– Это тоже вздор, – заметил Волин.

По сторонам шоссе уже мелькали многоэтажные дома, зеленые газоны, яркие пятна цветочных клумб среди мокрого асфальта. Круто свернув в боковую улицу, Кошкин резко затормозил возле большого серого дома.

– Лухтанцев приказал привезти вас сначала сюда, – сказал Кошкин. – А уж потом в гостиницу. Он ждет вас...

Сопровождаемый Кошкиным, Волин неторопливо прошел в подъезд, у дверей которого висела черная табличка с белой надписью: "Петропавловский филиал Всесоюзного института океанологии".

Однако директора филиала профессора Лухтанцева в этот ранний час в институте не оказалось.

– Работал всю ночь, а недавно поехал домой, побриться и позавтракать, – объяснила заспанная секретарша. – Просил позвонить, как вы приедете. Я сейчас сообщу ему. Проходите в кабинет.

Волин кивком головы пригласил Кошкина следовать за ним. Они сели на широкий кожаный диван, закурили.

– Значит, давление воды, взрыв, что еще? – спросил Волин, испытующе поглядывая на Кошкина.

Кошкин поправил съехавший на бок галстук, старательно пригладил взлохмаченные волосы.

– Еще подводное извержение; оползень подводного склона, помните, там в одном месте подводный склон был очень крутой. В обкоме считают, что авария произошла в шахте. Вода через шахту проникла на станцию.

– Интересно, а что вы думаете? Убежден, что у вас есть своя гипотеза.

– Может быть, – скромно ответил Кошкин.

– Тогда выкладывайте.

– У меня их три, Роберт Юрьевич.

– Это уже плохо. Одна гипотеза – хорошо, две – терпимо, но три – никуда не годится.

– Я ведь последний, кто возвратился со станции...

– Не знал. Впрочем, даже это не дает права на три гипотезы сразу. Когда вы последний раз были на станции?

– Ровно за сутки до... аварии. Я возвратился наверх в пятницу и сразу улетел в Петропавловск. А в субботу вечером оборвалась радиосвязь. Сегодня вторник. Я был внизу трое суток назад.

– Когда в шахте появилась вода?

– Этого точно никто не знает. Мы прилетели на Симушир в воскресенье, шахта уже была заполнена водой.

– А работники наземной базы?

– Они обнаружили воду в воскресенье рано утром. Ночью никто к шахте не подходил. Сначала думали, что наступил простой перерыв в радиосвязи. Ведь ни один вид сигнализации не подал сигнала тревоги.

– Вот это самое загадочное, – заметил Волин. – Поднимаясь вверх по шахте, вода не могла не выбить все пять аварийных перегородок. Сигнализация должна была сработать.

– Сигналов не было: ни снизу, ни из шахты. Совершенно точно! Поэтому Лухтанцев...

– Это я уже слышал. Скажите, после вашего возвращения снизу кто-нибудь проходил по шахте?

– Проходил. Когда я улетал с Симушира, готовился к спуску Северинов. Он благополучно прибыл на станцию.

– Северинов, кажется, студент?

– Он приехал на дипломную практику. Такой замечательный парень, Роберт Юрьевич. Боксер! Его мне особенно жалко... Какую его мать телеграмму Лухтанцеву прислала! Убийцей называет и еще как-то. Странное такое слово... эх, забыл... Между прочим, это Северинов первым заметил гигантского кракена. Представляете, Роберт Юрьевич, тридцать девять метров длиной.

– Так уж – тридцать девять!

– Они хорошо рассмотрели! Кракен потом несколько раз появлялся возле станции. Даже сломал павильон с приборами для донных наблюдений.

– Вот как. Не знал...

– Все это получилось перед самой аварией. А уж потом было не до кракена.

– Скажите, Алексей... простите, запамятовал отчество.

– Павлиныч, – подсказал Кошкин.

– Скажите, Алексей Павлинович, а вы сами не видели этого спрута?

Кошкин заморгал виновато:

– Вот чего не видел, того не видел. Последний раз битых три часа просидел вместе с Савченко в угловой башне. Знаете, в той, с большим прозрачным куполом. Но так ничего и не видел. То есть рыб разных было до лиха, угрей пятиметровых видели, а кракен не появился.

– Не повезло вам, Алексей Павлинович... Однако вернемся к вашим гипотезам. Кажется, их три?

– Первая – кракен, Роберт Юрьевич. Он виновник аварии.

– Что же он мог сотворить?

– Все что угодно! Савченко рассказывал, что это чертовски умные бестии. Кракен не зря несколько дней плавал вокруг станции; он разнюхивал слабое место. Потом раз – и готово...

– Так... А вторая... гипотеза?

– Кашалот, Роберт Юрьевич! Кашалот охотился за этим кракеном, напал на него. Во время драки они повредили шахту.

– Простите, что повредили?

– Шахту, которая ведет к станции.

– Неплохо придумано. Остается еще третья гипотеза.

– Третья наиболее неясная и туманная для меня самого, Роберт Юрьевич, – сказал Кошкин, наклоняясь к самому уху Волина и почему-то снижая голос до шепота. – Я еще не продумал до конца, но вам скажу... Там мог оказаться еще кое-кто... Они могли прилететь с Венеры... Савченко рассказывал о следах... Понимаете, во время рекогносцировочного маршрута он наблюдал совершенно удивительные следы на дне...

Дверь кабинета распахнулась. Опираясь на трость, стремительно вошел профессор Николай Аристархович Лухтанцев, невысокий, худощавый, с узким горбоносым лицом и седой бородкой клинышком. Сделав несколько шагов, он прижал трость локтем и протянул обе руки Волину:

– Роберт Юрьевич, дорогой мой, наконец-то! Рад бесконечно, что вижу вас... Подумайте, такое несчастье!.. Два лучших наблюдателя и наша "Тускарора"... Третий день не могу прийти в себя! Все думаю, в чем мы с вами ошиблись. И не могу понять... Ужас, такой ужас...

И, не отпуская руки Волина, Лухтанцев прижал к очкам белый батистовый платок.

Волин почувствовал аромат тонких духов. Он осторожно высвободил руку из холодных пальцев Лухтанцева. Кивнув Кошкину, который боком торопливо выбирался из кабинета, Волин сказал:

– Я привез проект спасательных работ на "Тускароре". Давайте согласуем его, Николай Аристархович, до заседания и представим на утверждение комиссии. Понадобится помощь пограничников и водолазного отряда, а также оба батискафа вашего филиала.

– Один батискаф на месте, на Симушире. Но, кажется, он не совсем в порядке, – заметил Лухтанцев, усаживаясь за огромный письменный стол. – А второй... – Николай Аристархович умолк, припоминая что-то.

– Второй должен быть на Симушире не позднее завтрашнего дня, – сказал Волин. – И первый необходимо срочно привести в полную готовность. Я вас прошу, Николай Аристархович, тотчас отдать необходимые распоряжения. Что же касается плана спасательных работ, он заключается в следующем...