ПУТЕШЕСТВИЕ ПЕРВОЕ «А», ИЛИ ЭЛЕКТРОБАРД ТРУРЛЯ

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (2 голосов)

     Во избежание всяческих недоразумений и претензий мы должны сразу оговориться, что это было, по крайней мере в буквальном смысле, путешествие в никуда. Ибо Трурль так и не покидал своего дома, если не считать пребывания в больнице, а также краткой поездки на планетоид. Однако в глубоком и высшем смысле это было одно из самых далеких путешествий, когда-либо предпринятых этим известным конструктором, потому что происходило оно вблизи самой границы возможного.
     Однажды уже довелось Трурлю построить счетную машину, которая оказалась способной всего-навсего к одному действию, а именно — перемножала два на два, да и то неправильно. Как об этом рассказывалось в соответствующем месте, машина была, однако, с амбицией, да еще с какой, и спор ее с собственным творцом чуть не закончился для него трагично. С той поры Клапациус проходу не давал Трурлю, своими насмешками отравляя ему жизнь, так что тот наконец взъерепенился и заявил, что построит машину, которая будет писать стихи. С этой целью он собрал 820 тонн литературы по кибернетике и 12 000 тонн поэзии и приступил к занятиям. Устанет от кибернетики — перекинется на лирику, и наоборот. В конце концов он понял, что постройка самой машины — сущий пустяк по сравнению с ее программированием. Программа, имеющаяся в голове обычного поэта, создана цивилизацией, в которой он явился на свет; эта цивилизация создана другой — предыдущей, та другая — еще более ранней, и т. д. до самого возникновения Вселенной, когда информация о будущем поэте беспорядочно кружилась в облаках первичного тумана. Итак, чтобы запрограммировать машину, предстояло предварительно повторить — если не весь Космос от начала, то, по меньшей мере, значительную его часть. Такая задача кого угодно на месте Трурля могла бы обескуражить, но отважный конструктор и не думал отступать. Перво-наперво он сконструировал машину, моделирующую хаос, и электрический дух летал в ней над электрическими водами; потом додал параметр света, потом пратумана и понемногу приблизился к эпохе первичного оледенения, что было возможно только потому, что его машина в течение одной пятимиллиардной доли секунды моделировала сто септиллионов событий в четырехстах местах сразу, а если кто думает, что Трурль тут где-нибудь ошибся, пусть весь расчет сам проделает. Затем Трурль стал моделировать зачатки цивилизации, высекание огня кремнем и дубление шкур, ящеров и потопы, четвероногость и хвостатость, потом прабледнолицего, который породил бледнолицего, который дал начало машине, и так тысячелетия проходили в шуме электрических вихрей и токов, и всякий раз, как только машина оказывалась тесной для последующей эпохи, Трурль приделывал к ней приставку; в конце концов из этих приставок получился целый город ламп и переплетенных проводов, в которых и черт бы не разобрался.

Трурль, однако, продолжал работу, и лишь два раза пришлось ему возвращаться назад: первый раз, увы, почти к самому началу, когда вышло у него, что Авель убил Каина, а не Каин Авеля (из-за перегоревшего в одной из цепей предохранителя), второй раз идти вспять понадобилось на триста миллионов лет — до середины мезозойской эры, когда вместо прарыбы,  которая дала праящера, который дал прамлекопитающее, которое дало праобезьяну, которая дала прабледнолицего, получилось что-то такое удивительное, что вместо бледнолицего явился бумажный змей. Наверно, какая-то муха попала в машину и повредила суперскопичный переключатель причин. А в остальном все шло на редкость гладко. Были смоделированы и древность, и средневековье, и эпохи великих революций, так что временами машина тряслась, а лампы, моделирующие важнейшие успехи цивилизации, надо было поливать водой и обматывать мокрыми тряпками, чтобы не разлетелись, ибо прогресс шел в таком темпе, что чуть их не разнес. Под конец XX века машина подверглась поперечной вибрации, а потом продольной тряске неизвестно отчего. Трурль очень беспокоился и даже запасся подпорками и цементным раствором на случай, если машина начнет опрокидываться. К счастью, все обошлось, машина миновала XX век и помчалась дальше. Тут только и пошли друг за другом цивилизации совершенно разумных существ по 50 тысяч лет каждая, откуда начиналась родословная и самого Трурля; и падали в контейнер катушки смоделированного исторического процесса одна за другой, и было их столько, что, даже сверху глядя, конца-края не видать; и все для того, чтоб построить какого-то там рифмоплета, пусть даже и незаурядного. Но уж таковы плоды ученой запальчивости. Наконец программы были готовы, оставалось только выбрать из них самое существенное. В противном случае учеба электропоэта продлилась бы много миллионов лет.
     Две недели вводил Трурль в своего будущего электропоэта общие программы; потом началась сборка логических, эмоциональных и семантических цепей. Уже хотел было пригласить Клапациуса на пробный пуск, да призадумался и вначале запустил машину сам. Она немедленно прочла ему лекцию о полировании кристаллографических шлифов для начального изучения малых магнитных аномалий. Пришлось ослабить логические цепи и усилить эмоциональные — машина  сначала заикала, потом заплакала и с большим трудом выговорила, что жизнь страшна. Увеличил семантику и достроил приставку воли — заявила, что теперь ее надо слушаться, и велела достроить себе еще шесть этажей сверх девяти имевшихся, чтобы можно было подумать о сути бытия. Вставил ей философский дроссель — тотчас перестала отзываться и только лягалась током. Всяческими уговорами выудил из нее короткую песенку «Жабка и бабка в одном жили домике», но на этом ее вокальное выступление и закончилось. Стал Трурль переключать, дросселировать, усиливать, ослаблять, регулировать, пока не показалось ему, что лучше и быть не может. Тут же угостила его машина таким стихом, что возблагодарил небеса за предусмотрительность — вот бы посмеялся Клапациус, слушая эти унылые рифмы, ради которых он промоделировал возникновение Космоса и всех возможных цивилизаций. Добавил шесть противографоманских фильтров, но они сгорали как спички; пришлось сделать их из корундовой стали. Тогда дело кое-как пошло, разобрал еще раз блок семантики, подключил генератор рифм, и то чуть все не взлетело в воздух, так как машина вдруг захотела стать миссионером среди бедных звездных племен. Наконец, в последнюю минуту, когда уже хотел наброситься на нее с кувалдой, его осенила спасительная мысль. Выкинул все логические цепи и вместо них включил приставные эгоцентризаторы с нарциссовой обратной связью. Машина заволновалась, засмеялась, заплакала, и поведала, что у нее что-то болит на третьем этаже, что у нее всего в достатке, что жизнь прекрасна, а все — подлецы, что, наверно, она скоро умрет и хочет только одного: чтоб о ней помнили, когда ее уж здесь не будет. Потом потребовала бумаги. Трурль вздохнул, выключил ее и пошел спать. Наутро зашел к Клапациусу. Услыхав, что ему предстоит присутствовать на пуске Электробарда (именно так решил Трурль назвать машину), Клапациус бросил всю свою работу и выскочил в чем был, так не терпелось ему стать свидетелем поражения своего друга.
     Трурль включил сначала цепи накаливания, потом дал малый ток, несколько раз взбегал наверх по гремучей железной лестнице — Электробард со своими стальными галереями из клепаных листов, многочисленными циферблатами и клапанами был похож на гигантский судовой двигатель, — пока, наконец, весь запыхавшийся, следя за анодными напряжениями, не объявил, что для разогрева начнет с какой-нибудь небольшой импровизации. Потом, конечно, Клапациус сможет задавать машине любые темы стихов, какие ему только заблагорассудится.
     Когда стрелки усилителей показали, что лирическая мощь достигла максимума, Трурль чуть дрожащей рукой повернул большой выключатель, и почти тотчас хрипловатым, но полным дивного очарования голосом машина сказала:
     — Хрженскржибочек пацьонкодиевичарокржистофоничный.


     — И это все? — спросил после долгого молчания необычно притихший Клапациус. Трурль, стиснув зубы, дал машине несколько ударов током и снова включил. На этот раз голос ее был гораздо чище, можно было даже наслаждаться этим торжественным, не без соблазнительных вибраций баритоном. «Но по-каковски же это?» — спросил невозмутимо спокойный Клапациус, глядя на Трурля, панически метавшегося у пульта. Тот только в отчаянье махнул рукой и побежал, гремя по лестнице, на верх стального гиганта. Видно было, как он на четвереньках через открытый люк вползает внутрь машины, как, остервенело ругаясь, стучит там, что-то привинчивает, звенит ключами, как вылезает обратно и рысью бежит на другой этаж; но вот слышится возглас триумфа — он выбрасывает перегоревшую лампу, она разбивается на полу прямо возле Клапациуса; не извинившись даже за эту небрежность, Трурль спешит вставить новую лампу, слышен треск разрядов, грохот, проклятья конструктора. Вдруг, высунувшись из маленького отверстия на третьем этаже, Трурль крикнул: «Ну-ка, нажми». Клапациус нажал. Электробард задрожал от фундамента до самого верха и едва только заговорил, как Трурль, яростно рванув за провод, снова его остановил. Клапациус так хохотал, что повалился на пол. Трурль метался то тут, то там, вдруг что-то затряслось, зашумело, и машина деловито, спокойно заявила:

Чего от бессмысленной спеси дуться?
Электробард будет всеми любим,
Тебя же, Клапациус, превзойдет
гигант духа,
Как черепаху — автомобиль!

     — А! Вот тебе! Эпиграмма. И как к месту! — выкрикивал Трурль, сбегая по винтовой лестнице вниз, и в конце с разбега чуть не попал в объятия коллеги, который, немного сбитый с толку, перестал смеяться.
     — Ну и убожество, — наконец сказал Клапациус. — И потом, это вовсе не он, а ты!
     — Как это я?
     — Это ты наверху сочинил. Узнаю по примитивности, бессильной злости и нехватке рифм.
     — Ну что ж, прошу! Задай что-нибудь другое! Что хочешь! Ну, что молчишь? Боишься, что ли?
     — Не боюсь, просто думаю, — сказал рассерженный Клапациус, старательно подбирая в уме самое трудное из возможных заданий, так как не без основания полагал, что спор о том, совершенно ли стихотворение машины, трудно будет разрешить.
     — Пусть сочинит стихотворение о кибернетике! — воскликнул вдруг осененный Клапациус. — Чтоб там было не больше шести строк и говорилось о любви и о предательстве, о музыке, о неграх, о высших сферах, о несчастье, о кровосмесительстве и при том — в рифму и чтоб все слова были только на букву К.
     — А полного изложения общей теории бесконечных автоматов там случайно не должно быть? — вскипел Трурль, свирепея. — Нельзя же ставить таких кретинских условий...
     Но не докончил, так как сладкий баритон, заполняя собой весь зал, начал декламировать:

Киберотоман Киприан, красавице
кесаревне клянясь,
как крепко коварных колен красота
кует кандалов коновязь...

     — Ну, что скажешь? — спросил Трурль, важно подбоченившись, когда декламация закончилась. Но Клапациус, ни секунды не задумываясь, сразу потребовал:
     — А теперь на Г! Четверостишие о существе, которое было одновременно и мыслящей машиной и неразумной, которое было сильным и жестоким, имело шестнадцать наложниц, крылья, четыре расписных сундука, в каждом по тысяче золотых талеров с профилем императора Мурдеброда, два дворца и проводило жизнь в убийствах, а также…

     — Гневный гений Генератор горбясь, грыз гребя горстями... — начала было машина, но Трурль подскочил к пульту, повернул выключатель и, заслонив его своим телом, процедил, задыхаясь от злости:
     — К черту весь этот вздор, так дальше не пойдет! Не позволю переводить громадный талант! Или заказывай настоящие стихи, или на этом кончим!
     — А разве ж это не настоящие стихи?.. — начал Клапациус.
     — Нет, это какие-то головоломки, ребусы! Разве я построил машину для каких-то идиотских кроссвордов? Это ж поделки, а не Великое Искусство! Пожалуйста, задавай тему, она может быть даже довольно трудной...
     Клапациус думал, думал и наконец, морща лоб, проговорил:
     — Хорошо. Пусть сочинит о любви и смерти, но чтоб все это было выражено языком высшей математики, в частности тензорной алгебры. Допустимы также высшая топология и анализ. И притом там должна быть эротика и даже наглость и все это в кибернетических сферах.
     — Ты что, с ума сошел? Математика о любви? Нет, что-то у тебя в голове не в порядке, — начал было Трурль, но тут же оба они замолчали, так как Электробард начал декламировать:

Жил-был кибернетик в дебрях числа,
экстремы искал он и кибергруппы,
в жару и в мороз интегрировал
                                                     тупо,
и вдруг любовь на него нашла.
С Лапласианами ль корпеть
                                                до утра?!
Прочь векторы, что их всю ночь
                                                      ворочать!
Эй, отображенья, скорей
                                           напророчьте,
кого сократить бы в объятьях пора.
И чувств нелинейных пришла полоса,
замучен он в циклах и связях
                                                  обратных,
таких каскадных, таких
                                         непонятных, —
вот-вот заискрят в замыканье глаза.
О, многострочная матрица чувств,
лишь кто тебя вычислит — счастье
                                                            узнает;
но вихри бед опять налетают,
горсть   наносекунд — и осталась
                                                        лишь грусть.

     На этом поэтический турнир закончился, потому что Клапациус пошел домой, сказав, что еще вернется с новыми темами, но больше не появлялся, опасаясь невольно дать Трурлю еще поводы для похвальбы; Трурль же объявил, что Клапациус сбежал, не выдержав потрясения; на это Клапациус отвечал, что от хлопот с Электробардом Трурль совсем рехнулся.
     Прошло немного времени, и весть о великом электрическом поэте дошла до настоящих, то есть обычных поэтов. Задетые за живое, они постановили игнорировать машину, и лишь немногие особенно любопытные тайком отправились к Электробарду. Он принял их радушно, в зале, заваленном исписанной бумагой, ибо творил день и ночь. Поэты были авангардистами. Электробард же творил в классической манере, так как Трурль из-за малых познаний в поэзии в основу «вдохновляющей» программы положил сочинения классиков. Итак, прибывшие лишь посмеялись над Электробардом, отчего у него чуть катодные нити не перегорели, и отошли с триумфом. Машина была, однако, самопрограммирующейся, а также имела специальную цепь усиления амбиции с предохранителями на 6 килоампер, так что спустя некоторое время все переменилось. Стихи ее стали темными, многозначными, безысходными, магическими и совершенно невразумительными. И вот, когда, чтоб посмеяться над машиной, прибыла следующая группа поэтов, та отозвалась такой современнейшей импровизацией, что у них дух перехватило, уже от второго стихотворения сильно занемог один поэт старшего поколения, имевший две государственные премии и скульптуру в городском парке. С тех пор ни один поэт не мог воспротивиться пагубному желанию вызвать Электробарда на лирический турнир — и тянулись они отовсюду с портфелями и мешками рукописей. Электробард позволял прибывшему декламировать, причем тотчас же схватывал алгоритм его поэзии и, опираясь на него, отвечал стихами, выдержанными в том же духе, но в 220—340 раз лучшими. Через некоторое время он достиг такой сноровки, что одним-другим сонетом сваливал с ног выдающегося поэта. И вообще, к сожалению, оказалось, что целыми и невредимыми из состязаний с ним выходят только графоманы, которые, как известно, не отличают хороших стихов от плохих; они уходили безнаказанно, и только один как-то сломал ногу, споткнувшись у выхода об огромную эпическую поэму Электробарда, совсем новую, начинавшуюся со слов:

Темно; в пустых темноты заворотах
след чей-то призрачный, но
                                               ощутимый,
горный ветер, взор еще милый
и топот где-то идущей роты...

     Настоящих же поэтов Электробард карал, хотя и косвенно, так как прямо не делал им ничего плохого. Тем не менее сначала один почтенный лирик, а потом два авангардиста совершили самоубийство, бросившись с высокой скалы, которая, по фатальному стечению обстоятельств, оказалась как раз при дороге, ведущей от железнодорожной станции к резиденции Трурля. Поэты сразу организовали несколько собраний протеста и потребовали, чтобы машину опечатали, но кроме них на данный феномен никто не обратил внимания. Напротив, редакции газет были даже рады, потому что у Электробарда, писавшего под тысячами псевдонимов сразу, по любому случаю было готово стихотворение заказанного размера, и эта «случайная» поэзия была такова, что газеты шли нарасхват, на улицах многие остолбенело глядели в небо, невольно улыбались, всюду слышались приглушенные рыданья. Стихи Электробарда знали все, воздух сотрясался от прекрасных рифм, а особенно впечатлительные натуры, пораженные специально сконструированными метафорами или ассонансами, даже падали в обморок, и не раз, но и в таких случаях гигант вдохновения не терялся и тотчас выдавал нужное число отрезвляющих сонетов.
     У самого Трурля из-за его изобретения появилось множество хлопот. Правда, классики, люди в общем-то пожилые, не очень его притесняли, если не считать камней, систематически выбивавших ему окна, и еще кое-чего (не стоит и говорить, чего именно), чем они забрасывали его дом. Хуже было с молодыми. Один поэт младшего поколения, чьи стихи отличались большой лирической силой, а он сам — физической, жестоко его избил. Пока Трурль лечился в больнице, события мчались вовсю: и дня не было без нового самоубийства, без похорон, перед больничными дверьми кружили пикеты, и уже слышалась стрельба, так как поэты все чаще вместо рукописей в портфелях приносили револьверы и выстрелами оглушали Электробарда, не принося, однако, пулями никакого вреда его стальной натуре. Вернувшись домой, намаявшийся и ослабевший конструктор однажды ночью решил собственными руками разобрать созданного им гения.
     Но едва он, слегка прихрамывая, приблизился к машине, та, увидя у него в руках плоскогубцы и прочтя отчаянную решимость в глазах, обдала его такой страстной лирикой, прося пощады, что растроганный Трурль бросил инструменты и пошел домой, по колено утопая в новых творениях электродуха, которые шелестящим бумажным океаном наполняли весь зал и в иных местах доходили ему даже до пояса. Когда ж, однако, через месяц пришел счет за электричество, израсходованное машиной, у него потемнело в глазах. И рад бы был спросить совета у старого своего друга Клапациуса, но тот куда-то пропал, как сквозь землю провалился. Предоставленный самому себе Трурль однажды ночью отключил ток от машины, разобрал ее, погрузил на межпланетный корабль и отвез на один небольшой планетоид, где вновь собрал, подключив к ней как источник творческой энергии атомный реактор.
     Потом тайно вернулся домой, но история на этом не кончилась, ибо Электробард, лишенный возможности публиковать свои произведения, стал передавать их во всех диапазонах радиоволн, чем приводил экипажи и пассажиров ракет в состояние лирической невменяемости, а у тонких натур вызывал припадки восхищения с последующим отупением. Установив, в чем дело, Управление космического транспорта официально потребовало от Трурля немедленной ликвидации принадлежащего ему устройства, которое лирикой нарушает общественное спокойствие и угрожает здоровью пассажиров.
     Тогда Трурль скрылся. А на планетоид послали монтеров, чтобы они запломбировали Электробарду лирические выходы, тот же ошеломил их несколькими балладами, и они не выполнили задания. Послали глухих, но Электробард передал им лирическую информацию миганьем. Поговаривали уже о неизбежной карательной экспедиции и о бомбардировке электропоэта. Тут, однако, его вздумал приобрести один властелин из соседней звездной системы и вместе с планетоидом перевез его в свое королевство.
     Наконец-то Трурль мог объявиться и отдохнуть. Правда, в южной части небосвода иногда видны вспышки суперновых звезд, каких не помнят старожилы, и ходят слухи, будто это как-то связано с поэзией. Будто бы тот властелин по странному капризу велел своим астроинженерам подключить Электробарда к созвездию Белых Великанов, и теперь каждая стихотворная строка преобразуется в гигантский солнечный протуберанец: величайший поэт космоса передает свои произведения пульсацией огня всем галактическим безднам сразу. Одним словом, по воле властелина, он стал лирическим мотором громады бушующих звезд. Если и была тут хоть крупица правды, все-таки происходило это слишком далеко, чтоб потревожить сон Трурля, который поклялся себе не браться больше за кибернетическое моделирование творческих процессов.

Перевод с польского О. ГАЙНА
Знание - сила, 1967, № 4, С. 44 - 46.