Послесловие

Ваша оценка: Нет Средняя: 4 (1 голос)

Возвратимся […] к фиктивным предисловиям и рецензиям […], они кажутся не только "забавой", "пародией" или — в текстах более серьёзных — поиском соответствующего тона, а также — актом защиты суверенности писательского "я". Рецензируя чужие тексты, Лем одновременно устанавливает свою особую позицию, оценивающего и выбирающего, а также сохраняет дистанцию по отношению к взглядам и явлениям, которые распознаются как чужие. Эти феномены становятся тогда "зеркалом", в котором автор разборов может увидеть себя. Кроме того выбор фиктивных персонажей в качестве субъектов высказанных суждений имеет характер "ценностных высказываний". В этом смысле вложение рассуждений о гитлеризме в уста сообразительного немца приобретает также и аксиологическое значение: это именно немец, в большей степени чем поляк, приветствует написание такой книги как произведение Асперникуса.

Мы касаемся здесь весьма существенного свойства творчества Лема: внешне погружённый в бесконечность времени и пространства, предающийся пылкой фантазии или весьма абстрактным рассуждениям у пределов точных наук — всё это в сущности достаточно верно обрисовывает его творческий портрет. Рождённый во Львове, принадлежащий к военному поколению "Колумбов", прошедший через тяжёлые испытания времени, в котором жил, Лем весь пережитый опыт удачно вписал в "космические" сюжеты и научную эссеистику. Вспомним здесь о политическом содержании Диалогов, Эдема, сатирическом языке Звёздных дневников, Кибериады, Рукописи, найденной в ванне; Лем не щадит действительности, в которой живёт, и является — на свой лад — писателем теснее всего связанным с современностью. Также можно обрисовать другую линию, ведущую от автобиографического Высокого замка через все "личные" произведения в смысле языка и конструкции героев (Солярис, Голос Бога (в рус. переводе Голос неба), цикл о пилоте Пирксе и т.д.) к какому-то синтезу личности, открывающей своё лицо посредством ряда актов познания и оценивания.

Понять Лема можно, пожалуй, только вдумавшись в его идею всемогущества и "миротворения", и наряду с этим — в постулат космического "пантеизма". Он тогда предстанет перед нами — неким Коркораном или Доббом — сфотографированным у своих ящиков и несколько сконфуженным доводом о несоответствии между "обычностью" собственной, человеческой биографии и божескими прерогативами, которые ему неожиданно придала творческая "омнипотенция". Всматриваясь в мир, который создал, он ищет в нём черты собственного лица, требует, чтобы рассеялся мрак, скрывающий тайны Космоса и его собственного существования и при этом переживает этитическую дилемму демиургии. Мы застаём его в этой позе, в которой он напоминает мальчика, увлеченного — как много лет назад — функционированием им же самим сконструированного "удостоверенческого" королевства, в центре которого едва можно различить "поднимающийся из небытия контур, Дом Домов, Замок невообразимо Высокий, с никогда не названной, даже в приступе наивысшей смелости, Тайной Центра".

Ежи Яженбский

(данный отрывок взят из более обширной работы Е. Яженбского о творчестве Ст. Лема, приготовленной для Литературного Издательства)

Перевод выполнен по книге Stanislaw Lem Biblioteka XXI wieku, Wydawnictwo Literackie, Krakow 1986, стр 109-111.

Перевёл с польского и набрал текст Безгодов М.В.