Тайник

Ваша оценка: Нет Средняя: 4 (2 голосов)

Сегодня утром сын спросил, чем я занимался во время войны. Ему уже пятнадцать и я ума не приложу, почему он никогда раньше не спрашивал об этом. Понятия не имею, почему я даже не предвидел такого вопроса.

Он как раз уезжал в лагерь, и мне удаюсь отделаться фразой, что я выполнял задание правительства. В лагере он проведет две недели. Пока наставникам не наскучит понукать, он будет делать то же, что и сверстники, и не хуже их. Но едва его оставят в покое, он примется разглядывать муравейник или уткнется в какую нибудь книжку. Последнее его увлечение—астрономия. А когда он вернется домой, он тут же снова спросит меня чем я занимался во время войны. Никуда не денешься — придется ответить.

Увы я и сам не вполне понимаю чем я занимался во время войны. Иногда кажется что отряд, в котором я состоял сражался не на жизнь а на смерть с легендой местного значения, и один лишь полковник Льюис отдавал себе в этом отчет. Победи ли мы ее или нет? Право, не знаю. Знаю другое: от иных людей война требовала риска более тяжкого, чем просто рискнуть головой в бою. От меня, например.

Все началось в 1931 году когда в пустыне близ поселка Баркер штат Орегон нашли бездыханное тело мальчишки. При нем оказался мешочек с золотоносной рудой и солидный, размером с палец, кристалл двуокиси урана. Кристалл как странная диковина попал в пробирную палату в Солт Лейк Сити и осел там до 1942 года, когда вдруг приобрел невероятно важное значение. Армейская разведка установила что его добыли, по видимому в окрестностях Баркера в районе площадью примерно сто квадратных миль. Доктора Льюиса призвали на службу как полковника запаса и приказали ему искать там жилу. Но вся округа со времен миоцена была перекрыта тысячефутовым слоем лавы и искать здесь пегматитовые пласты было с геологической точки зрения, нелепо. Доктор Льюис сразу же возразил, что кристалл мог появиться здесь лишь при посредстве человеческих рук.

Пользы возражение не принесло. Льюису ответили, что рассуждать не входит в его обязанности. Высшее начальство все равно не удовлетворится до тех пор, пока на поиски не уйдет бездна денег и трудов. В помощь полковнику мобилизовали группу выпускников геологических колледжей, включая и меня. Во имя нашего блага, а может и от отчаяния доктор Льюис решил устроить для нас нечто вроде образцовой полевой практики: мы без устали рисовали схемы и отмечали на них сколько слоев базальта и какой толщины отделяет поверхность от довулканических миоценовых пород. По крайней мере мы тем самым могли внести вклад в науку о строении Колумбийского плато. А попутно собрать веские доказательства что урановой руды здесь нет и в помине. Выходит мы ели хлеб не даром.

Унылое местечко этот Орегон! Скучная плоская равнина, повсюду обнажения черной лавы, а между ними — скудная серая почва с жиденькими кустиками полыни. Летом сушь и жара, зимой земля едва припорошена тощим снежком. А ветры дуют вдоль и поперек и зимой и летом. Во всем Баркере от силы сотня деревянных домишек по пыльным улочкам да еще несколько амбаров за околицей.

Но мне такая жизнь нравилась. Доктор Льюис обращался с нами как со студентами: читал лекции, проводил опрос, рекомендовал литературу. Он был хорошим учителем и незаурядным ученым, и мы его полюбили. Каждому он дал полное представление обо всех этапах работы. Я начал с картографических съемок на поверхности, затем гнул хребет с бурильщиками, которые прогрызали базальт до коренных гранитов в тысячах футов под нами. Наконец, я занимался гравиметрическими и сейсмическими измерениями. Дух товарищества царил в нашей среде, мы понимали что геофизическим экспедиционным навыкам, какие мы получаем изо дня в день, нет цены. Для себя я решил, что после войны буду готовить диссертацию по геофизике. Разумеется под руководством доктора Льюиса.

К началу лета 1944 года полевые работы закончились. Бурильщики отбыли восвояси. Тонны керна, ящики гравиметрических таблиц и рулоны снятых с сейсмографов лент перекочевывали в лабораторию доктора Льюиса в Среднезападном университете. Там нам предстояли новые месяцы бесценной тренировки — полученные данные надо было превратить в геофизические карты. Собирались мы лихорадочно, только и разговоров былo, что снова увидим девушек и организуем вечеринку. Но тут армейское начальство распорядилось, чтобы часть отряда продолжила полевые изыскания. Доктор Льюис формально подчинился распоряжению, но оставил только одного человека — меня.

Я почувствовал себя уязвленным в самое сердце. Словно меня ни за что, ни про что исключили из университета.

—Раз в день садитесь в машину и катайтесь по окрестностям со счетчиком Гейгера, — сказал Льюис — А потом сидите себе в конторе и отвечайте на телефонные звонки.

— А если начачьство позвонит в мое отсутствие? — мрачно осведомился я.

— Наймите секретаря, — ответил он — Это вам разрешается.

И они уехали, оставив меня в звании начальника партии, но без подчиненных. Я пришел к выводу, что ненавижу полковника Льюиса лютой ненавистью и жажду случая, чтобы отомстить. Несколько дней спустя старый Дейв Джентри подсказал мне, как это сделать.

Дейв бьп худой, иссохший старик с седыми усами, столовался я теперь там же, где и жители Баркера, и мне досталось место рядом с ним. Каждая трапеза оборачивалась пыткой. Я поневоле слышал ехидные реплики, что иные молодые люди прячутся за чужие спины не желают воевать и зря переводят деньги налогоплательщиков. Однажды за ужином я не выдержал, швырнул вилку в недоеденные бобы и встал.

— Армия прислала меня сюда, и армия не выпускает отсюда, — бросил я старикам и старухам, сидящим вокруг стола. — Мне тоже хотелось бы отправиться за моря и резать самураям глотки, защищая вас и отечество. Честное слово, хотелось бы! Чем брюзжать, лучше взяли бы и написали петицию своему конгрессмену.

Чеканя шаг, я вышел на веранду. В душе клокотало негодование. Старый Дейв вышел следом.

— Не горячись, сынок, — сказал он — Они сердятся на правительство, а вовсе не на тебя. Но до правительства как до звезд, а до тебя рукой подать.

— Добро бы рукой, а то плеткой, — отозвался я с горечью.

— На то есть причины, заметил Дейв — Уж если искать исчезнувшие сокровища, то не так, как за это принялись вы. Ну, и кроме того, «Рудник полоумного малыша» вообще не про вас, это наша собственность. Наша, жителей Баркера.

Ему перевалило за семьдесят, он присматривал за лошадьми на постоялом дворе. Носил он потертый жилет нараспашку, выцветшие подтяжки и серую фланелевую рубаху, и никому бы в голову не пришло заподозрить в нем мудреца. Но он был мудрец.

— Края тут необъятные, пустынные, продолжал он — людям тут нелегко. Вот в каждом поселке и рассказывают об исчезнувшем руднике и о тайнике с золотом. Ищут их одни несмышленые дети. Для взрослых, для большинства, достаточно знать, что сокровища где то рядом. Это помогает выжить в наших местах.

— Понимаю, — откликнулся я. Что-то незваное шевельнулось в глубине сознания.

— А в Баркере своего исчезнувшего рудника не было, — произнес Дейв — Завелся каких-то тринадцать лeт назад. И, понятно, людям не по вкусу, что вы хотите отобрать его грубой силой, да еще так скоро.

Прекрасно известно, что никакого рудника нет, — сказал я — Мы докажем, что его нет, вот и все.

— Если бы вы могли это доказать, — ответил Дейв, — было бы еще хуже. Да только ничего вы не можете. Мы собственными глазами видели руду, держали ее в руках. Это был кварц, насквозь проросший чешуйками и жилками золота. И мальчишка добрался до него из дому пешком. Залежь где- то здесь, совсем близко!..

Он взметнул руку в ту сторону, где мы вели поиски. Над равниной нависли прозрачные сумерки и я, к собственному иэумлению, вдруг понял, что во мне просыпается интерес к его словам. Полковник Льюис непрестанно втолковывал, чтобы мы не верили в эти россказни. И если кто-нибудь из наших вспоминал про них, я первым принимался его высмеивать. Обычно мы хором предлагали бедолаге обойти район с магическим ивовым прутиком. Мы по-настоящему верили, что никакой жилы здесь нет и никогда не было. Но теперь я остался один и к тому же сам себе начальник.

Дейв и я, не сговариваясь, оперлись одной ногой на нижнюю перекладину перил, не сговариваясь, опустили руки и положили их на колени. Дейв выплюнул табачную жвачку и поведал мне историю Оуэна Прайса.

— Он всегда был тронутый, — говорил Дейв — Сдается мне, перечитал все книжки какие нашлись в поселке. Натура у него, у малыша, была неугомонная.

Я не фольклорист, но и я без труда видел, что к рассказу уже примешаны крупицы вымысла. Например, Дейв уверял, будто рубаха на мальчишке бьла порвана в клочья, а спина исполосована кровавыми бороздами.

— Словно зверь его когтями полоснул, — говорил Дейв — Но мы шли по следам малыша, пока не сбились, — он так петлял, что вконец нас запутал, — и ни одного отпечатка звериной лапы не видали.

Можно было, конечно, выкинуть всю эту чепуху из головы, но история уже захватила меня. Может, виной тому была неспешная, уверенная манера рассказчика, может, обманчивые сумерки, а может — уязвленное самолюбие. Мне подумалось, что в огромных лавовых полях подчас встречаются разрывы и на поверхность выдавливаются глыбы исконных пород. А что если такая глыба есть поблизости? Выброс, вероятно, невелик, футов двести — триста в поперечнике, и буровики пропустили его, а там полным-полно урана… Обнаружь я его, и полковник Льюис станет всеобщим посмешищем. Здравый смысл восставал против нелепых выдумок, но какая то бестия, прячущаяся в глубинах сознания, уже принялась сочинять злорадное письмо полковнику Льюису, и это занятие мне понравилось.

— Кое-кто у нас уверен, — говорил Дейв, — что сестренка малыша могла бы рассказать, где он нашел клад, если бы захотела. Она частенько бегала в пустыню вместе с ним. Когда это приключилось она словно ополоумела, а потом и вовсе онемела, но теперь, я слышал, выздоровела.

— А где она живет? — осведомился я.

— С мамашей в Сейлеме, — ответил Дейв — Окончила курсы, нанялась секретаршей к какому то тамошнему юристу.

<!--[if !supportEmptyParas]--><!--[endif]-->

Миссис Прайс оказалась женщиной пожилой и суровой, а ее влияние на дочь почти не знало границ. Она разрешила Элен стать моей секретаршей, едва я упомянул сумму жалованья. Допуск на Элен мне прислали по первому телефонному звонку, она уже проходила проверку, когда расследовали происхождение того злополучного кристалла. Оберегая репутацию дочери, миссис Прайс позаботилась о том, чтобы Элен жила в Баркере у знакомых. Впрочем, репутация была вне опасности. Я не остановился бы перед тем, чтобы сделать Элен любовницей и таким путем вытянуть из нее секрет, если б он только существовал. Но я знал, что лишь разыгрываю представление под на званием «Месть Дьюарда Кемпбелла», знал, что никакого урана мы не найдем.

Элен была худенькой девочкой, этакой перепуганной льдинкой. Она носила туфли на низких каблуках, нитяные чулки и простенькие платьица с беленькими воротничками и манжетами. Единственное, что было в ней примечательным — это безупречно гладкая кожа. Выгнутые темные брови, голубые с поволокой глаза и эта кожа по временам придавали ей совершенно неземной вид. Сидит она, бывало, опрятненькая, самопогруженная, коленки вместе, локотки прижаты, очи долу, голосок еле слышен — замкнутая как улитка в раковине. Стол ее располагался напротив моего, и она сидела так целыми днями, выполняла все, что я поручал, но расшевелить ее не удавалось никакими силами. Я пытался шутить, дарить ей всякие пустячки и оказывать знаки внимания, пытался напускать на себя печаль и делать вид, что остро нуждаюсь в жалости. Она выслушивала и продолжала работать — оставалась далека, как звезда. Только через две недели, и то по чистой случайности, я сумел подобрать к ней ключик.

В тот день я решил бить на симпатию. Я изрек, что все бы ничего, можно жить и в ссылке, вдали от дома и друзей, но чего я действительно не способен вынести — так это унылого однообразия района поисков, где нет ни одного живописного уголка. Что-то затеплилось в ней, она взглянула на меня так, словно проснулась.

— Да тут полно удивительных мест, — тихо сказала она.

— Садитесь в джип и покажите мне хоть одно, — бросил я с вызовом. Она упиралась, но я пристал с ножом к горлу. Джип трясся и кренился, объезжая лавовые проплешины. Составленная нами карта врезалась в память во всех деталях, и я знал, где едет машина, знал каждую минуту — но только по координатной сетке. Хоть мы и разбросали по пустыне дополнительные ориентиры: буровые скважины, воронки от сейсмических взрывов, деревянные вешки, консервные банки, бутылки и бумажки, пляшущие на нескончаемом ветру, — все равно пустыня осталась до отчаяния однообразной.

— Скажите, когда доберемся до какого-нибудь из ваших удивительных мест, я остановлюсь, — объявил я.

— Да тут кругом такие места, — отвечала она. — Прямо здесь, например.

Я остановил машину и посмотрел на Элен в изумлении. Голос ее стал грудным и сильным, глаза широко раскрылись. Она улыбалась — этого я еще не видел.

— А что здесь особенного?

Она не ответила, вышла из машины и отошла на десяток шагов. Самая ее осанка изменилась — она чуть ли не танцевала. Я приблизился и тронул ее за плечо.

— Ну что здесь особенного? — повторил я. Она обернулась, но глаза ее смотрели вдаль.

— Здесь водятся псы, — сказала она.

— Псы?!

Я оглядел чахлую полынь на убогих клочках земли, затерянных среди уродливых черных скал, и вновь посмотрел на Элен. Что-то было неладно.

— Большие глупые псы, — сказала она — Они пасутся стадами и едят траву. — Она продолжала озираться и всматриваться — Огромные кошки нападают на псов и пожирают их. А псы плачут, плачут. Разве вы не слышите?

— Но это безумие! — воскликнул я. — Что с вами?

Мои слова подействовали на нее, как удар: она тут же снова замкнулась, и я едва расслышал ответ:

— Простите меня. Мы с братом играли здесь. Тут была у нас как бы сказочная страна — На глаза Элен навернулись слезы — Я не приходила сюда с тех самых пор. Я забылась... Простите меня.

<!--[if !supportEmptyParas]--><!--[endif]-->

Пришлось поклясться, что необходимо диктовать «полевые заметки», чтобы снова вытащить Элен в пустыню. Она сидела в джипе с блокнотом и карандашом, будто одеревенев, а я лицедействовал со счетчиком Гейгера и бормотал тарабарщину на геологическом жаргоне. Плотно сжав побледневшие губы, она отчаянно боролась со слышным ей одной зовом пустыни, и я видел, что в этом противоборстве ей приходится все трудней и трудней.

В конце концов она опять впала в то же странное состояние, и я постарался не нарушить его Диковинным был тот день — я узнал много нового. А потом каждое утро я заставлял ее выезжать и вести «полевые заметки», и с каждым разом было все легче сломить ее. Однако едва мы возвращались в контору, она цепенела. Оставалось только диву даваться, как в одном теле уживаются два столь разных человека. Про себя я называл их «Элен из конторы» и «Элен из пустыни»

«Элен из пустыни» была само очарование, когда, беспомощная, сама того не желая, выдавала свои тайны. Голос ее обретал звучность, дыхание становилось порывистым, лицо оживало, с хохотом носилась она меж черных камней и тусклой полыни, в мгновение ока наделяя их красотой. Случалось, мы убегали от джипа на добрую милю. Обращалась она со мной, как со слепцом или малым ребенком.

— Нет, нет, Дьюард, не ходи туда, там обрыв! — восклицала она и отталкивала меня от «опасного места», или показывала камни, по которым можно переправиться через «ручей».

Мы прокрадывались в заколдованные замки и прятались от великана, который разыскивал нас, бормоча проклятья, а потом удирали, рука в руке, из-под самого его носа.

Я подыгрывал Элен, но не упускал из виду и собственных интересов. По вечерам я наносил на карту все, что узнавал за день о топографии волшебной страны.

Во время игры я не раз намекал на сокровище великана. Элен не отрицала, что такое сокровище существует. Она подносила палец к губам и смотрела на меня серьезными глазами.

— Брать можно только то, что никому не нужно, — втолковывала она. — Если хоть пальцем тронуть золото или драгоценный камень, на наши головы обрушатся ужасные беды.

— А я знаю заклинание, которое отводит беду, — возразил я однажды, — и тебя научу ему. Это самое сильное, самое волшебное заклинание в мире.

— Нет, нет. Сокровище обратится в прах. Монеты станут гнилыми бобами, ожерелья — мертвыми змеями, — отвечала она упрямо. — Оуэн предупреждал меня. Таков закон волшебной страны.

— Разве Оуэн никогда ничего не берет? — спросил я.

К тому времени я уже усвоил, что об Оуэне следует спрашивать, как будто он жив.

— Иногда приходится, — отвечала она. — Однажды злая колдунья превратила меня в безобразную жабу. Оуэн положил мне на голову цветок, и я снова стала Элен.

— Цветок? Самый настоящий цветок? И ты принесла его домой?

— Большой цветок, красный с желтым. Такой большой, чтo не умещался в ладонях Я хотела взять его домой, но лепестки осыпались.

— А Оуэн ничего не берет домой?

— Только камушки, и то не часто. Мы сделали для них в сарае тайник вроде гнездышка. А вдруг это вовсе не камушки, а волшебные яйца...

Я встал.

— Пойдем, покажи мне их.

— Не хочу домой, — заявила она. — Ни за что!

— Ну, пожалуйста, Элен, ну ради меня, — стал упрашивать я — Заедем хоть на минуточку...

Я затащил ее в. джип, и мы подъехали к домику, где когда-то жили Прайсы. Нам и раньше случалось проезжать мимо, и Элен всегда старательно отводила глаза… Не подняла она их и на этот раз. Она опять оцепенела, превратилась в «Элен из конторы». И тем не менее мы обогнули старый домик, покосившийся, с выбитыми стеклами, и пробрались в полуразрушенный сарай. Она откинула солому, наваленную в углу — там действительно лежали кусочки горных пород. Я даже не понимал, насколько я взволнован, пока не испытал разочарования, подобного удару в солнечное сплетение.

Это были никчемные, обточенные водой кусочки кварца и розового гранита. Совершенно заурядные, если бы не одно обстоятельство: им неоткуда было взяться в базальтовой пустыне.

<!--[if !supportEmptyParas]--><!--[endif]-->

Через две — три недели мы перестали прикидываться, будто ведем полевые заметки, и ездили в пустыню с откровенной целью поиграть Волшебная страна Элен почти вся уже была нанесена на карту. С одной стороны гора — недавний сброс обрушил с нее глыбы к реке, текущей вдоль подножия, — а с другой стороны к реке мягко сбегала равнина. Крутой берег был лесист, изрезан ущельями, отроги горы там и сям были увенчаны замками. Я тщательно проверял Элен, но она ни разу не запуталась. Правда, время от времени она впадала в нерешительность, но я уже сам подсказывал ей, где она. Это позволило проникнуть в ее тайную жизнь еще глубже.

Однажды она сидела на колоде в лесу и плела корзинку из листьев папоротника. Я стоял рядом. Вдруг она подняла глаза и улыбнулась.

— Во что будем играть сегодня, Оуэн? Такого я не ожидал — и с гордостью подумал, что мгновенно нашел выход.

— Сестренка, сестренка, я околдован, — сказал я — Только ты одна в целом свете можешь меня расколдовать.

— Я тебя расколдую, — отвечала она голоском маленькой девочки — Кто ты сейчас, братец?

— Я большой черный пес, — заявил я — Злой великан по имени Льюис Кожа Да Кости держит меня на цепи во дворе своего замка, а всех остальных псов он забрал на охоту. Он ужасный злой великан, но ты не бойся, сестренка. Как только ты расколдуешь меня, я стану прекрасным принцем и отсеку ему голову.

— Я и не боюсь — Глаза у нее блестели.

— Увезу тебя в свое королевство, и ты станешь прекраснейшей из королев, и все будут любить тебя.

— И все будут любить меня — Она стала очень серьезной — Как же расколдовать тебя, бедный старенький песик? Живой водой?

— Притронься к моему лбу камушком из сокровищницы великана, — попросил я. — Это один единственный способ расколдовать меня, другого нет.

Она быстро поднялась, ее лицо свела гримаса горя и ярости.

— Ты не Оуэн, ты обыкновенный человек! Оуэн околдован, и я вместе с ним, и никому никогда не расколдовать нас!

Она бросилась прочь и, пока добежала до джипа, успела превратиться в законченную «Элен из конторы».

<!--[if !supportEmptyParas]--><!--[endif]-->

С того дня она наотрез отказалась ездить в пустыню. Похоже было, что моя игра исчерпала себя. Но я сделал ставку на то, что «Элен из пустыни» все еще слышит меня, пусть подсознательно, и избрал новую тактику. Наша контора располагалась на втором этаже над бывшим танцзалом, и, надо думать, во времена «дикого Запада» здесь происходило немало всяческих стычек. Но вряд ли эти стены видели хоть что-нибудь столь же странное, как новая игра, затеянная мною.

Я и раньше прохаживался по комнате и разговаривал с Элен, когда она печатала на машинке. А теперь я принялся в обыденную болтовню вкрапливать элементы сказки, то и дело вспоминая про злого великина Льюиса Кожа да Кости «Элен из конторы» старалась не обращать на это внимания, но откуда то из глубины ее глаз нет нет, да и выглядывала «Элен из пустыни». Я разглагольствовал о своей пошедшей прахом карьере геолога и о том, что все немедленно уладилось бы, если бы я обнаружил жилу. Я рассуждал о том, как было бы здорово работать в разных экзотических странах и как нужна мне помощь жены, которая присматривала бы за домом и вела мою переписку. Мои басни тревожили «Элен из конторы». Она делала опечатки, роняла на пол вещи. А я знай пел свое, стараясь соблюдать необходимую пропорцию между реальными фактами и фантазией, и «Элен из конторы» день ото дня приходилось труднее.

Как то вечером старый Дейв предупредил:

— Элен сохнет на глазах, и люди говорят нехорошее. Миссис Фаулер утверждает, что девушка не спит по ночам, плачет и не хочет сказать, что с ней творится. Ты часом не знаешь, что ее мучает?

— Я с ней не говорю ни о чем, кроме ее обязанностей, — заявил я — Может она соскучилась по дому? Может, дать ей небольшой отпуск? — Мне не нравилось выражение, с каким Дейв смотрел на меня.

— Я ничем ее не обидел. Право, Дейв, я не хочу причинить ей зло.

— Людей линчуют не за их намерения, а за их поступки, — отозвался он — Учти, сынок, если ты обидишь Элен Прайс, у нас в Баркере найдутся желающие выпустить тебе кишки, как какому-нибудь паршивому койоту.

Назавтра я начал обрабатывать Элен с самого утра и после полудня сумел, наконец взять нужный тон и сломить ее. Правда, мне и во сне не снилось, что это случится именно так.

— В сущности, вся жизнь — игра, — только и сказал я. — Если подумать хорошенько, все, что мы делаем, так или иначе игра.

Она взглянула мне прямо в глаза, и мое сердце екнуло.

— Ты научила меня играть, Элен. Раньше я был всегда совершенно серьезен, даже и не догадывался, как это можно играть.

— Меня научил Оуэн. Он понимал волшебство. Сестры наши только и знали, что нянчить кукол и выбирать себе мужей. Я их ненавидела.

Ее глаза были широко раскрыты, губы трепетали — она почти превратилась в «Эчен из пустыни», хоть и не покидала конторы.

— Волшебство и волшебные чары встречаются и в обыденной жизни, только вглядись как следует, — оказал я — Разве не так, Элен?

— Я знаю! — воскликнула она, побледнев и выронив карандаш — Оуэну колдовством навязали жену и трех дочерей, а ведь он был еще мальчик! Он был единственным мужчиной в нашем доме, и все, кроме меня, ненавидели его. Ведь мы были так бедны — Она дрожала, голос ее упал до шепота — Он не мог этого вынести Он взял сокровище, и оно убило его — Слезы бежали у нее по щекам — Я твердила себе, что он не умер, только околдован, и если я семь лет не буду ни говорить, ни смеяться, то расколдую его.

Она уронила голову на руки. Мной овладела тревога.

— Но я не выдержала! — Плечи Элен затряслись от рыданий — Меня заставили говорить, и теперь Оуэн уже никогда не вернется.

Я обнял ее за плечи.

— Не плачь, Элен. Он вернется. Я знаю другие волшебные средства вернуть его. Едва ли я отдавал отчет в своих словах. Я был в ужасе от того, что наделал. Она подпрыгнула, как ужаленная, и сбросила мою руку.

— Я этого не вынесу! Я уезжаю домой!

Она стремглав выскочила из конторы, сбежала по лестнице, и я видел из окна, как она бежит, бежит по улице вся в слезах. Моя игра представилась вдруг жестокой и глупой, и в тот же миг я прекратил ее. Изорвал в кчочья карту волшебной страны и свои письма полковнику Льюису — и за каким дьяволом мне понадобилось все это! Утром Элен не вышла на работу. В девять часов я сам сходил за почтой, получил не сколько писем и большой пакет. Первое же письмо, которое я вскрыл, было от доктора Льюиса и словно по волшебству разрешило все проблемы.

На основании предварительных структурно контурных карт Льюису разрешили прекратить полевые изыскания. В пакете и были копии этих карт для моего сведения. Мне надлежало составить инвентарную опись и подготовиться к передаче имущества интендантской команде, которая пожалует в ближайшие дни, потом предстояло дорабатывать карты, нанося на них массу всяческих сведений. Я получил право присоединиться к остальным и поработать наконец, в лаборатории.

Я чувствовал себя на седьмом небе, похаживал по комнате, насвистывал и прищепки вал пальцами. Если бы еще Элен пришла и помогла с составлением описи! Затем я вскрыл пакет и стал лениво перелистывать карты. Их было множество — базальтовые пласты, похожие друг на друга, словно слои пирожного десяти миль в поперечнике. Но когда я развернул последнюю карту, изображавшую довулканический миоценовый ландшафт, волосы у меня на голове встали дыбом.

<!--[if !supportEmptyParas]--><!--[endif]-->

Точно такую же карту я рисовал своими руками. Это была волшебная страна Элен.

Топография совпадала во всех деталях.

Я стиснул кулаки дыхание перехватило, по спине поползли мурашки. У игры была реальная почва. Я не мог положить этому конец. С самого начала не я управлял игрой, а она мной. И продолжает управлять.

<!--[if !supportEmptyParas]--><!--[endif]-->

Я выбежа 1 из дома, бросился вниз по улице и встретил старого Дейва, который торотиво шагал к постоялому двору. С его бедер свисали две кобуры с револьверами.

— Дейв, я должен разыскать Элен.

— Ее видели на рассвете, она ушла в пустыню, — ответил он — Я иду за лошадью — Он не замедлял шага — Садись-ка ты в свой рыдван и поезжай туда. И если не найдешь ее до нас, то назад лучше не возвращайся.

<!--[if !supportEmptyParas]--><!--[endif]-->

Я помчался за джипом, завел его и принялся с ревом крушить жалкую полынь пустыни. Джип натыкался на скалы, не могу понять, как он не разлетелся вдребезги. Куда ехать, я знал — но боялся и думать, что там найду. Я понял, что люблю Элен Прайс больше собственной жизни и что сам своими руками убил ее.

Я заметил ее издали, она то бежала, то пряталась. Я направил джип наперерез и закричал, но она ничего не видела и не слышала. Тогда я затормозил, выпрыгнул и побежал следом за ней. Мир померк, я не различал ничего, кроме Элен, но не мог догнать ее

— Подожди меня, сестренка! — кричал я — Я люблю тебя, Элен! Подожди!

Она вдруг замерла, сжавшись в комок, и я едва не наступил на нее. Я опустился на колени и прижал ее к себе — и тут оно и случилось.

Говорят, во время землетрясения, когда верх и низ меняются местами, люди испытывают такой дикий страх, что сходят с ума. Тут было еще хуже. Перепуталось все право и лево, верх и низ, пространство и время. Ветер с грохотом несся сквозь скалы под ногами, а воздух над нами загустел до того, что давил, как скала. Помню, мы прильнули друг к другу и были друг для друга всем, а вокруг не было ничего, — и это все, что я помню, — а потом мы сидели в джипе, и я гнал его к поселку так же отчаянно, как недавно гнал в глубину пустыни.

Мир снова обрел очертания. Солнце ярко светило, а на горизонте цепочка всадников двигалась туда, где когда то нашли тело Оуэна. Я привез Элен в контору. Она сидела за столом, уронив голову на руки, и дрожала безудержной дрожью. Я крепко обнимал ее за плечи.

— Буря была внутри нас, Элен, — повторял я — Все, что было в нас темного, теперь ушло. Игра кончена, мы теперь свободны, и я люблю тебя.

Вновь и вновь повторял я эти слова — на благо себе и ей. Я говорил ей, что она станет моей женой, мы сыграем свадьбу и уедем за тысячу миль от этой пустыни и вырастим детей. Дрожь ее унялась до легкого озноба, но ответить она все еще не могла. И тогда я услышал под окном стук копыт и скрип упряжи, а затем медленные шаги вверх по лестнице.

В дверях появился старый Дейв. Два его револьвера казались при нем столь же естественными, как руки и ноги. Он взглянул на Элен, склонившуюся над столом, и на меня, застывшего рядом.

— А ну ка спускайся вниз, сынок. Ребята хотят потолковать с тобой, — сказал он

Я пошел было за ним — и остановился.

— Но Элен невредима. Жила там действительно есть, Дейв, но никто никогда не найдет ее.

— Скажи об этом ребятам.

— В ближайшие дни, — добавил я, — мы вообще сворачиваем дело. Я женюсь на Элен и увезу ее с собой.

— Спускайся вниз или мы стащим тебя силой! — жестко оборвал он — Элен поедет домой к своей мамаше.

Я испугался. Я не знал, что делать.

— Нет, я не поеду домой к мамаше!

Рядом со мной стояла Элен. Это была «Элен из пустыни», но поразительно выросшая. Бледная, красивая, сильная, уверенная в себе.

— Я уезжаю с Дьюардом, — сказала она — Никто в мире не будет больше распоряжаться мной, как бессловесной зверушкой!

Дейв поскреб челюсть и прищурясь уставился на Элен.

— Я люблю ее, Дейв, — сказал я — Я буду о ней заботиться всю жизнь.

Я обнял ее левой рукой, и она приникла ко мне. И старый Дейв неожиданно емягчился.

— Малышка Элен Прайс, — произнес он удивленно — Кто, в самом деле, мог бы вообразить такое? —Он протянул руку и ласково потрепал нас по очереди — Благо словляю вас, молодежь, — сказал он и подмигнул. — Пойду передам ребятам, что все в порядке.

Он повернулся и стал не спеша спускаться по лестнице. Мы с Элен посмотрели друг на друга — и, по моему, я выглядел таким же обновленным, как она.

<!--[if !supportEmptyParas]--><!--[endif]-->

С тех пор прошло шестнадцать лет. Я уже стал профессором и мои виски начали седеть. Как ученый я совершеннейший позитивист, самый отъяввленный из всех, каких только можно сыскать в бассейне Миссисипи. Когда я поучаю студента на семинаре: «Подобное утверждение не имеет утилитарного смысла» — я умею произнести это так, чтобы он воспринял эти слова как грубейшее из ругательств. Студенты заливаются краской и платят мне ненавистью, но я поступаю так ради их же пользы. Наука, пожалуй, единственно безопасная изо всех человеческих игр, но безопасна она лишь до тех пор, пока не замутнена вымыслом. На том стою — и не встречал еще студента, справиться с которым было бы мне не по силам.

Мой сын слеплен из другого теста. Мы назвали его Оуэном. Он унасчедовал глаза Элен, цвет ее волос и тип лица. Учился он читать по современным трезвым, стерилизованным детским книжкам. В доме у нас ни единой сказки, зато есть научная библиотека. Сейчас он, вслед за Джинсом и Эддингтоном, увлечен измерениями времени и пространства. Всроятно, он не понимает и десятой доли того, что читает, в том смысле, как понимаю я. И в то же время он понимает все до строчки, только на собственный, недоступный для нас манер.

Недавно он взял да и заявил:

— Знаешь, папа, расширяется не только пространство. Время расширяется тоже, это то и позволяет нам попадать все дальше от того момента, где мы привыкли быть.

Мне придется рассказать ему, чем я занимался во время войны. Именно тогда я возмужал и нашел жену. Как и почему я, видимо, не вполне понимаю и, надеюсь, никогда не пойму. Но Оуэн унаследовал у Элен еще и сердце, удивительно пытливое сердце. Я боюсь за него. Боюсь, что он поймет.

<!--[if !supportEmptyParas]--><!--[endif]-->

Перевел с английского К СЕНИН

«Химия и жизнь», 1976, № 10.