Самое прекрасное время

Голосов пока нет

Рисунки К. ЭДЕЛЬШТЕЙНА

 

Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время — век мудрости, век безумия... пора света, пора тьмы... У нас было все впереди, у нас впереди ничего не было...» Вам знакомы эти слова? Подождите, я объясню.

 

    Это было летом 1929 года в Гринтауне, штат Иллинойс, и мне, Дугласу Сполдингу, только что исполнилось двенадцать. Повсюду на зеленых лужайках, в изнывающем от зноя  летнем городке — ни хорошо, ни плохо, только жарко, жарко; мальчишки, словно прилипшие к псам, и псы на мальчишках, как на подушках, лежали под деревьями, и деревья убаюкивали их, а листва шелестела безнадежное: «Больше Ничто Никогда Не Случится». Ничто в городе не шевелилось, лишь падали прозрачные капли с огромной, величиной с гроб, глыбы льда на витрине скобяной лавки. И не было в городе ни одного человека, кто бы не задыхался от жары, кроме мисс Фростбайт, ассистентки разъезжего иллюзиониста. Вот уже три дня как она выставлена в глыбе льда для всеобщего обозрения, вот уже три дня, если верить молве, не дышит, не ест, не говорит. Мне казалось, что женщине последнее должно быть особенно тяжело.

 

    И все-таки в разгар этого томительно долгого полудня что-то случилось. Пес вдруг весь подобрался и сел, прислушиваясь, и язык его висел, будто конец небрежно повязанного красного галстука, а карие глаза остекленели, впитывая даль. Где-то там у депо, среди жарких куч паровозного шлака, важно отдуваясь, крича луженой глоткой, в волне дробного лязга на станцию въехал поезд. А я лежал на земле у входа в подвал дедова дома и слышал далекие шаги, они приблизились и застыли около объявления «Стол и Кров».

 

    Я открыл глаза и увидел, как он поднимается вверх по ступенькам — качающаяся трость и чемодан, длинные волосы, каштановые с проседью, и шелковистые усы, и бородка клинышком — и ореол учтивости окружал его, словно стайка птиц. На крыльце он остановился, чтобы обозреть Гринтаун.

 

    Может быть, он слышал вдали пчелиное гудение парикмахерской, где мистер Винески, который вскоре станет его врагом, с видом пророка щупал бугристые головы клиентов и жужжал своей электромашинкой. Может быть, он слышал, как вдали, в пустующей библиотеке, по хрупким солнечным лучам скользила вниз золотистая пыль, а в закутке кто-то скрипел и постукивал и опять и опять скрипел чернильным пером: тихая женщина словно одинокая большая мышь в норе. Она тоже войдет в его жизнь. Да, возможно, он слышал то, чему суждено было стать частью его жизни. А пока незнакомец отвернулся от Будущего и увидел Настоящее, увидел, как мы с Псом привстали, глядя на него, гостя из Прошлого.

 

    — Диккенс! Меня зовут Чарльз Диккенс! — сказал он и помахал нам рукой.

 

    Дверь захлопнулась. Он был внутри, рядом с бабушкой, и расписывался в книге постояльцев, и я тоже хлопнул дверью и, затаив дыхание смотрел на имя, которое он так четко выводил на бумаге.

 

    — Чарльз Диккенс, — по слогам разобрала бабушка. За всю свою жизнь она не прочла ни одной книги. — Красивое имя.

 

    — Красивое?! — воскликнул я. — Разрази меня гром! Это великое имя! Но я был уверен...

 

    Приезжий, ему было лет под шестьдесят, повернулся и посмотрел на меня, и глаза у него были такие же ласковые, как у Пса.

 

    — Я думал, что вы...

 

    — Что я... умер? — Чарльз Диккенс рассмеялся. — Ничего подобного! Жив-здоров! И очень рад встретить здесь читателя, и почитателя, и знатока!

 

    И вот мы идем наверх, бабушка несет чистое постельное белье, я несу чемодан, а навстречу нам не идет — плывет не человек — корабль: мой дедушка.

 

    — Дедушка, — сказал я, готовясь увидеть его замешательство, — познакомься с мистером Чарльзом Диккенсом!

 

    Дедушка стиснул и тряхнул руку приезжего.

 

    — Друзья Николаса Никклби— мои друзья!

 

    Мистер Диккенс качнулся от этого литературного залпа, но тотчас опомнился, поклонился, сказал: «Благодарю, сэр», — и пошел дальше вверх по лестнице, а дедушка подмигнул, ущипнул меня за щеку, я только рот разинул.

 

    В своей комнате, пока бабушка хлопотала, мистер Диккенс стащил с себя тяжелое, почти зимнее пальто и кивнул на чемодан.

 

    — Куда-нибудь, все равно, Малыш. Ты не возражаешь, если я буду звать тебя Малыш? Ой-ой, Малыш, куда-то запропастился мой блокнот и карандаш. Ты не мог бы?..

 

    — Сейчас! — И я мигом вернулся с дешевым блокнотом и «Тикондерогой № 2».

 

    Мистер Диккенс медленно повернулся кругом, обозревая потолок, на котором бегали яркие блики.

 

    — Я был в пути две ночи и два дня, и в пути у меня созревал замысел. День Бастилии — слышал о нем, Малыш? Ко Дню Бастилии книга должна выйти в плавание. Ты поможешь мне взломать затворы дока, Малыш? Поможешь?

 

    Я лизнул карандаш.

 

    — Вверху страницы — название. Название. Название. — Он задумался, закрыв глаза и потирая щеку. — Малыш, какое-нибудь хорошее, неизбитое название для романа, действие которого происходит наполовину в Лондоне, наполовину в Париже...

 

    — По... — рискнул я.

 

    —Ну?

 

    — Повесть, — продолжал я.

 

    Нетерпеливое:

 

    — Ну, ну?

 

    — Повесть о двух городах?

 

    — В самую точку! Мэм, это умнейший мальчик.

 

    Бабушка посмотрела на меня как на незнакомца какого-нибудь, потом взбила, вспушила подушку.

 

    — Пиши, Малыш, — сказал мистер Диккенс, — пиши, пока не забыл: «Повесть о двух городах». Теперь посредине листа: «Книга первая. Возвращен к жизни. Глава первая. То время».

 

    Я написал. Бабушка положила чистые розовые полотенца. Мистер Диккенс прищурился, что-то погудел, повернулся и нараспев заговорил:

 

    — «Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время — век мудрости, век безумия, эпоха веры, эпоха неверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа...»

 

    — О, — сказала бабушка, — как красиво вы говорите!

 

    — Мэм... — Автор кивнул. — Малыш, на чем я остановился?

 

    — Стужа бедствий, — ответил я.

 

 

    Все уже сидели за столом, когда я появился, руки еще мокрые, волосы влажные и причесанные.
    — Да уж... — Бабушка поставила на стол блюдо с жареным цыпленком. — За много лет ты первый раз так опоздал.
    — Если бы вы знали! — сказал я. — Где только я не побывал сегодня! Дуврский дилижанс на Дуврской дороге! Париж! Столько путешествовали, даже рука закоченела.
    — Париж? Дувр? Рука закоченела? — Жильцы уставились на меня.
    — Он хочет сказать — с мистером Диккенсом, — объяснил дедушка.
    — Диккенсом? — переспросил мистер Винески, парикмахер и первый жилец.
    — Мы считаем великой честью, — дедушка гордо разрезал свою часть цыпленка, — что в нашем доме писатель начинает новую книгу, и Дуглас — его секретарь. Верно, Дуг?
    — Весь день работали, четверть отмахали! — сказал я.
    — Диккенс! — вскричал мистер Винески. — Полно, неужели вы поверили...
    — Я верю, — сказал дедушка, — тому, что говорит мне человек, пока он не скажет другое. Тогда я верю в другое.
    — Самозванец, — фыркнул парикмахер.
    — Человек, — сказал дедушка. — К нам в дом пришел достойный человек. Он говорит, что он Диккенс. Это его имя, другого я не знаю. Он дает понять, что пишет книгу. Я прохожу мимо его двери, заглядываю в комнату — да, он в самом деле пишет книгу. Что ж, я должен ему запретить? Когда очевидно, что ему необходимо написать эту книгу...
    — «Повесть о двух городах», — подсказал я.
    — «Повесть о двух городах», — продолжал дедушка. — Никогда не спрашивайте писателя, какого угодно писателя, почему он пишет, зачем он пишет, откуда он, куда направляется. Придет время, он скажет сам.
    — Да вы тут в здравом уме или нет? — простонал мистер Винески.
    — Тссс! — сказала бабушка. Потому что вниз по лестнице спустился, в двери столовой появился и подошел к обеденному столу он, человек с длинными волосами, с бородкой клинышком, с шелковистыми усами, и он кивнул и улыбнулся, словно перед ним аудитория, а он лектор.
     Дедушка встал и мягко, тепло произнес:
     — Леди и джентльмены, это наш новый жилец и, мы надеемся, друг — мистер Ч. Диккенс. Мистер Диккенс, сударь, добро пожаловать.
 

    Ух ты, какая замечательная жизнь началась!
    Не было дня, чтобы я не являлся к мистеру Диккенсу и не просиживал у него половину утра, а он диктовал, и мы путешествовали из Парижа в Лондон, обратно в Париж, делая остановки для завтрака и лимонада, а после бутербродов с яичницей — опять в Лондон, и я — секретарь мистера Ч. Диккенса, Гринтаун, Иллинойс, был счастлив, ведь я сам мечтал, когда вырасту, стать писателем, и вот я познаю великое таинство с лучшим из них.
    Только мистер Винески, парикмахер, заботил меня, мистер Винески, мой хороший друг, мой герой, трудом которого я от души восхищался, ваятель — ни больше, ни меньше. Обычно я половину лета проводил в его парикмахерской, глядя, как он превращает безобразных людей в прекрасных принцев, — вот какой он был мастер. А теперь, я так увлекся Лондоном и Парижем, что забыл любоваться мистером Винески и его чудесами.
    И мистер Винески каждый вечер, приходя домой, заставал за столом этого писателя с его длинными волосами, которые давно бы пора постричь, и тут же сидел я, глядя на мистера Диккенса так, словно я Пес, а он Бог.
    И вот однажды вечером, спустя месяц после того, как мы начали «Повесть о двух городах», мистер Винески во время обеда вдруг вскочил на ноги, указал пальцем на мистера Диккенса и сказал:
    — Вы, сударь, мошенник и негодяй. Вы никакой не Чарльз Диккенс. Вы, сдается мне, Красный Джо Пайк из Уилкисборо, которого разыскивают за подлог, или вы Билл Хаммер из Хорнбилла, штат Арканзас, которого разыскивают за подлые гадости и мелкие кражи в Ускалузе. Но кем бы и чем бы вы ни были, вы, сбивающий с толку этого мальчика и издевающийся над нашей доверчивостью, я даю вам двадцать четыре часа на то, чтобы вы убрались вон из этого города, не то я вызову начальника полиции и попрошу его заняться вами. Либо я, либо вы, сударь, один из нас должен оставить этот дом. Простите меня, бабушка и дедушка Сполдинг, но я не могу молчать! Мне надоело слушать про сочинение романов, которые сочинены пятьдесят лет назад! Выйдите из-за стола, сударь, не то я ударю вас по лицу!
    — Мистер Винески! — тревожно воскликнул дедушка, поднимаясь.
    — Сударь, — спокойно сказал Чарльз Диккенс, тоже поднимаясь, — мистер Винески прав. Похоже, пришла пора мне уходить, ибо я истощил всеобщее терпение, понимание и снисходительность.
    — Мистер Диккенс! — крикнул я.
    Но прежде чем я мог его остановить, он уже был наверху и хлопнул дверью, и все сидели словно оглушенные, а мистер Винески растерянно ковырялся в еде.
    Я пошел наверх и постучался в дверь, но она была заперта. Мистер Диккенс был у себя в комнате, однако он не хотел отзываться, хотя я упорно продолжал стучать.
    Поздно вечером мистер Винески надолго ушел на прогулку, никому не сказав, куда ушел.
    — Чтоб мне лопнуть, — сказал я, выйдя на крыльцо и застав там дедушку, который сидел один и курил трубку. — Вызывайте плотника. Все рухнуло.
    Дедушка долго курил молча, наконец сказал:
    — Придется тебе самому быть своим плотником. Дуг.
    — Это как понимать?
    — Ты в разгар боя переметнулся от одного генерала к другому, и теперь один из генералов недоволен. Вряд ли он знает, чем недоволен, но недоволен, это точно, и обижен.
    — Вот так штука! — Я покачал головой в отчаянии. — Но сейчас я просто ненавижу Винески.
    — Не нужно. Ты подметал волосы с половиц его цирюльни. Теперь ты затачиваешь карандаши для нестриженого романиста. Мистер Винески? У него ни жены, ни семьи, только его работа. Бездетному человеку, знает он об этом или нет, нужен еще кто-то. А тебя. Дуг, отнесло от него прочь.
    — Я… — И я запнулся, и глаза мои вдруг стали плохо видеть. — Завтра я вымою окна парикмахерской и протру красно-белый шест.
    Дедушка медленно кивнул.
    — Я знаю, ты это сделаешь, сынок. Ты сделаешь.
    Ночью я не мог уснуть. Городские часы пробили двенадцать, потом час, потом два и, наконец, три. Тут я услышал тихий плач. И вышел в коридор.
    — Мистер Диккенс?
    Я тронул дверь. Она была не заперта.
    — Мистер Диккенс? — Я отважился отворить дверь.
    Он лежал, освещенный луной, слезы струятся из глаз, глаза устремлены на потолок, лежал неподвижно.
    — Мистер Диккенс?
    — Здесь таких нет, — сказал он. Его голова покачалась из стороны в сторону. — Нет таких в этой комнате, в этой кровати, в этом мире.
    — Вы, — сказал я. — Вы — Чарли Диккенс.
    — Пора бы тебе сообразить, — отвечал он почти спокойным, только чуть прерывающимся голосом, — уже три часа утра.
    — Я знаю одно, — сказал я. — Каждый день я видел, как вы писали. Каждую ночь я слышал, как вы говорили.
    — Верно, верно.
    — И вы заканчиваете одну книгу, потом начинаете другую, и у вас каллиграфический почерк.
    — Так и есть. — Он кивнул. — Да-да, так и есть.
    — Ну! — Я ходил около его кровати. — Так зачем вам каяться и сокрушаться, вам, всемирно известному писателю?
    — Ты знаешь, и я знаю, что я мистер Никто из Ниоткуда, на пути к Вечности, с потухшим фонарем и без единой свечи.
    — К черту! — сказал я и пошел к двери. Меня разозлило, что он выходит из игры. Он испортил чудесное лето. — Спокойной ночи! — Я стукнул дверной ручкой.
    — Постой!
    В этом ужасном тихом крике было столько тоски, почти боли, что я опустил руку, но оборачиваться не стал.
    — Малыш, — сказал старик, лежащий на кровати.
    — Ну? — ворчливо отозвался я.
    — Не будем горячиться. Сядь.
    Я медленно сел на хлипкий стул возле тумбочки.
    — Поговори со мной, Малыш.
    — Господи, в три часа...
    — Утра, вот именно. Отвратительнейшее время суток. Закат далеко позади, до восхода десять тысяч миль. В такую пору человек нуждается в друзьях. Дружище Малыш, поговори со мной, спроси меня о чем-нибудь.
    — О чем вас спросить?
    — По-моему, ты знаешь.
    Я подумал, вздохнул.
    — Ну ладно. Кто вы?
    Минуту он очень тихо лежал на своей кровати, потом незримым длинным кончиком носа нащупал на потолке нужные слова и сказал:
    — Я человек, который не дорос до своей мечты.
    — Что это значит?
    — Это значит. Дуг, что я, когда был молод, кроил себе платье не по плечу. Я так и не дорос до лучшего костюма, который висел в моем чулане. Я не стал тем, кем хотел стать.
    Теперь я тоже был спокоен и сказал:
    — А кем вы мечтали стать?
    — Писателем.
    — Вы пробовали? — спросил я.
    — Пробовал?! — воскликнул он и едва не разразился неуместным диким смехом. — Пробовал... — Он взял себя в руки. — Пресвятая богородица, сын мой, да ты бы видел, сколько было потрачено чернил и пота! Я израсходовал тонны чернил, исписал гору бумаги, разбил вдребезги шесть дюжин пишущих машин, изгрыз и сточил десять тысяч мягких карандашей «Тикондерога».
    — Ух ты!
    — Вот именно: «Ух ты!»
    — А что вы писали?
    — Чего я не писал! Поэмы. Эссе. Трагедии. Фарсы. Рассказы. Романы. Тысяча слов в день, ежедневно, тридцать лет подряд — не было дня, чтобы я не писал и не насиловал бумагу. Миллионы слов переходили с кончика моего пера на бумагу, а с бумаги в пузатую печку.
    — Вы все сжигали!
    — А что оставалось делать, Дуг? Оклеивать стены? Латать кальсоны?
    — Этого не могло быть!
    — Не могло, да было. Не «так себе», не «ничего, сойдет». А попросту кошке под хвост. Друзья знали это, редакторы знали это, учителя знали это, издатели знали это; и в один необычный прекрасный день, около четырех часов дня, когда мне исполнилось пятьдесят, даже я увидел это.
    — Но нельзя писать тридцать лет и не...
    — Достичь совершенства? Нащупать струну? Смотри пристально, Дуг, смотри долго — ты видишь человека с необычным талантом, поразительным даром, единственного в веках человека, который вывел на бумаге пять миллионов слов, не создав ни одного способного встать на свои хрупкие ноги и воскликнуть: «Эврика! Сделано!»
    — Вы не напечатали ни одного рассказа?
    — Даже шутки в две строки. Даже паршивого газетного стишка. Даже объявления: «Ищу...» Удивительно, правда? Быть до того необычайно скучным, до того бесповоротно бездарным, что от твоих слов ни смешка, ни слезинки, ни возмущения, ни гнева. Поистине искренне ваш — редкий экземпляр. Я воздвиг памятник ничтожеству на зыбучих песках. И знаешь, что я сделал в тот день, когда открыл, что из меня никогда не выйдет писатель? Я убил себя самого.
    — Убили?
    — Во всяком случае, писаку, который жил во мне. Взял все с собой в долгое железнодорожное путешествие, сел на открытой площадке последнего вагона для курящих, и полетели мои рукописи, как испуганные птицы. Я рассыпал роман по Небраске, мои поэмы в духе Гомера раскидал по Северной Дакоте, любовными сонетами усеял Южную Дакоту. Я оставил свои эссе в комнате для мужчин гостиницы «Гарвей» в Клир-Спрингс, штат Айдахо. Поля и нивы знают мою прозу. Великолепное удобрение; наверно, после меня там пошли небывалые урожаи кукурузы. В этом долгом летнем путешествии я вез с собой два чемодана моей собственной души и воздавал должное своему никудышному «я». Когда я достиг далекой конечной станции, чемоданы были пусты; было много выпито, мало съедено, пролита толика слез в уединенных номерах, зато я отдал все якоря, весь мертвый груз, все мечты. Ход замедлился, вышел пар, и я, благодарение всевышнему, закончил свое путешествие с миром и уверенностью в душе. Будто я снова родился на свет. Я прошел по земле и засорил ее бумагой, задал мусорщикам с острыми палками работы до второго пришествия, но я сказал себе: «Постой, в чем дело, что произошло? Я… я новый человек».
    Он видел все это на потолке, и я тоже видел, словно кинофильм на стене в лунную ночь. Мистер Диккенс продолжал:
    — «Я новый человек», — сказал я себе, и когда я в конце долгого лета, которое было летом уничтожения и нежданного возрождения, сошел с поезда, то взглянул в засиженное мухами зеркало на вокзале в Свит-Уотере, штат Миссури, — моя борода отросла за два месяца без бритья, и волосы стали длинными, и я вытащил маникюрные ножницы, и моя рука принялась делать то, что ей велел некий тайный голос. Она стригла и резала бороду, оставила клинышек, оставила усы, потом я еще все подправил бритвой, всмотрелся в свое отражение, отступил и тихо сказал: «Чарли Диккенс — это ты?»
    Человек на кровати негромко рассмеялся, вспоминая.
    — Да-да, парень, так и сказал. «Чарли, — говорю, — мистер Диккенс, неужто это ты?» И я кивнул сам себе и воскликнул: «А кто еще, кто еще, разрази меня гром? Сударь, пропустите, я тороплюсь на важную лекцию!» И я отошел в сторонку, и я вышел в город; и я знал теперь, кто я; мне стало даже жарко при мысли о том, что я еще могу свершить в моей новой жизни, сколько работы, и какой работы, у меня впереди! Да-да, Малыш, где-то эта мысль зрела. Видно, все эти годы, что я писал и глотал горькие пилюли, мое доброе старое подсознание твердило: «Ты держись. Дела обернутся совсем скверно, но в последнюю минуту я тебя выручу». И возможно, спасло меня как раз то, что прежде губило. Почтение к старшим на писательском поприще. Бог мой, Малыш, как я пожирал Толстого, упивался Достоевским, Генри Джемс — пир, Мопассан — плотный завтрак, Флобер — вино и цыпленок на вольном воздухе! Возможно, я слишком много читал и чересчур поклонялся богам. Но когда исчезли мои труды, их труд остался. Вдруг оказалось, что я не могу забыть их книг, Малыш.
    — Не могли?..
    — Представь себе, я не мог забыть ни строчки, ни слова из абзацев и целых книг, какие когда-либо прошли перед моими алчными, всепожирающими глазами.
    — Фотографическая память?
    — Вот именно! В самое яблочко!
    — Чтоб мне лопнуть, вы хотите сказать...
    — Диккенс, Харди, Толстой... Малыш, их книги все эти годы сидят в этой старой башке. Попроси меня заговорить языком Киплинга. Я могу. Книги про Оз? Все перескажу! Крути меня, как обруч, я — Отелло. Скажи, чтобы сел, я — Макбет. Или лечь? Я Гамлет, умирающий долго и замысловато.
    — А потом? — спросил я.
    — А потом я принялся писать все книги Диккенса, одну за другой. С тех пор вот езжу по городам, парень, пишу и играю роль, играю и пишу, читаю лекции, всегда наполовину одержимый, известный и неведомый, признанный и отвергнутый, и так уже несколько лет. Останавливаюсь там, чтобы закончить «Копперфилда», тут, чтобы завершить «Домби и сын». Иногда на всю зиму забиваюсь в берлогу, и никто не подозревает, что во мне дремлет Диккенс, а потом выйду из куколки, словно весенний мотылек, и — дальше. Иногда на целое лето оседаю в каком-нибудь городе, пока не выгоняют. Да-да, выгоняют. Потому что такие, как твой мистер Винески, не прощают полета воображения, Малыш, хоть бы этот полет был таким заземленным, что дальше некуда. У него нет чувства юмора. Ему невдомек: чтобы выжить, мы все обязаны делать то, что обязаны. Кто смеется, кто плачет, кто отбивается кулаками, кто бежит, и все это одно и то же — способ существовать. Его кормят ножницы, и он не понимает моего пера в чернилах и бумаги в буквах. Вот и должен я собираться и уходить.
    — Нет! — вскричал я. — Вы не можете уехать, пока не закончите книгу!
    — Малыш, глупыш, ты что, в самом деле?..
    — Мистер Диккенс, — сказал я, — мир ждет вашего следующего хода, он важнее всего остального на свете. Вы не можете прервать на середине «Повесть о двух городах».
    — Малыш,  Малыш... — бормотал он.
    Он лежал на подушке, закрыв глаза.
    Я схватил карандаш и блокнот.
    — Вы не можете, мистер Диккенс, не можете. Я жду, жду.
    И наконец, не открывая глаз, мистер Диккенс сказал:
    — Где мы остановились вчера, Дуг?
    — Мадам Дефарж вязала на гильотине.
    — Да, — сказал мистер Диккенс. — Мадам Дефарж — гильотина. Ладно, Дуг давай. Слушай. Пиши...
    Он говорил. Я писал. Часы пробили четыре утра. Мистер Диккенс уснул. Я вышел на цыпочках из комнаты и затворил дверь.
 

    — Доброе утро, мистер Диккенс!
    Я с маху сел на стул в столовой. Мистер Диккенс уже наполовину управился с горкой блинов. Я откусил от своего блина и увидел еще более высокую гору бумаги на столе между нами.
    — Мистер Диккенс? «Повесть о двух городах»... Вы ее... закончили?
    — Готово. — Мистер Диккенс ел, не поднимая глаз. — Встал в шесть. Работал вовсю. Готово. Конец. Все.
    — Ух ты! — сказал я. Тут он вдруг поднялся, оставив недоеденный завтрак, и поспешно вышел в коридор. Я услышал, как хлопнула наружная дверь, выскочил на крыльцо и увидел мистера Диккенса уже на дорожке, с чемоданом в руках.
    Он шел так быстро, что мне пришлось бежать, чтобы догнать его. Он торопился на вокзал, а я то отставал, то снова забегал вперед.
    — Мистер Диккенс, книга закончена, но еще не издана!
    — Поручаю тебе заняться этим, Малыш.
    — Но я не умею пристраивать книги! И вообще вы не можете сейчас уехать. Лето только началось. Вас ждет еще работа, нас обоих ждет!
    — Например? — Он убегал от меня.
    Я преследовал его, тяжело дыша.
    — Например, «Мартин Чезлвит» и «Крошка Доррит».
    — Твои друзья. Малыш?
    — Ваши, мистер Диккенс. И если вы не напишете, они не будут жить.
    — Как-нибудь перебьются. — Он завернул за угол, и я заметался вокруг него, словно птица.
    — Чарли, останьтесь, я вам что-то дам. Новое название. «Записки Пикквикского клуба» — правда, здорово? «Записки Пикквикского клуба»!
    Мы проходили мимо библиотеки, на каждый его шаг я делал три; и вдруг я схватил его за руку и дернул так, что он остановился.
    — Мистер Диккенс, поезд отходит в полдень, до тех пор еще два часа, верно? Подарите мне десять минут из этих двух часов, или, честное слово, я пойду домой и не буду дочитывать «Повесть о двух городах»!
    Удивительно. Это его остановило. Он посмотрел на меня сперва недоверчиво, потом с непритворной печалью.
    — Малыш, — мягко произнес он. — Ты это искренне?
    — Мне наплевать, что будет дальше с Сиднеем Картоном!
    — Но ведь это лучшее из всего, что я когда-либо придумал и написал, Малыш, — сказал он. — Ты должен ее прочитать.
    — Почему? — закричал я. — С какой стати?
    — Почему? — Он спокойно и пытливо посмотрел на меня, потом назвал причину. — Потому, Малыш, что я писал ее для тебя.
    — Я прочту ее при одном условии, — ответил я. — Если вы пойдете со мной и познакомитесь с одним человеком.
    — Десять минут? — спросил он.
    — Десять минут.
    Мы поднялись по ступенькам библиотеки и вошли внутрь.
    Библиотека была будто каменный карьер, над которым десять тысяч лет не выпадали дожди. Погляди в одну сторону — тишина. Погляди в другую сторону — безмолвие.
    Мы, мистер Диккенс и я, остановились на пороге безмолвия. Мистер Диккенс дрожал. И вдруг я вспомнил, что за все лето ни разу не видел его здесь. Он боялся, что я сейчас подведу его к полкам и там будут все его книги — уже написанные, напечатанные, обрезанные, переплетенные, выданные, прочтенные и возвращенные на полку.
    Он взял меня за локоть и лихорадочно прошептал:
    — Малыш, зачем мы здесь? Пошли. Здесь никого нет.
    — Слушайте! — прошипел я. Далеко-далеко, где-то за стеллажами послышался такой звук, словно бабочка повернулась с боку на бок во сне. И еще — будто крохотный ноготок скреб крышку.
    — Слышите? — прошептал я. Глаза мистера Диккенса расширились.
    — Я знаю этот звук, — сказал он, помолчал затаив дыхание и кивнул. — Там кто-то пишет.
    — Да, сэр.
    — Пишет пером. И пишет... да... пишет стихи, — вымолвил мистер Диккенс. — Конечно. Где-то там кто-то пишет стихотворение, верно? Завитушка, завитушка, черточка, завитушка. Это не цифры, Дуг, не цифры, и не сухие факты. Слышишь — взмах, слышишь — взлет? Стихи, клянусь богом, да, сэр, никакого сомнения — стихи!
    — Мэм! — позвал я.
    Бабочка перестала шевелиться.
    — Не прерывай ее, — зашикал на меня мистер Диккенс, — в разгар вдохновения! Пусть пишет!
    Бабочка снова принялась чиркать. Завитушка, завитушка, черточка...
    — Мэм! — позвал я так мягко, так настойчиво.
    Что-то зашуршало в коридорах, и показалась заведующая библиотекой, женщина без возраста, ни молодая, ни старая, женщина бесцветная, ни смуглая, ни бледная, женщина без роста, ни маленькая, ни высокая, женщина, которая часто говорила сама с собой там, среди сумрачных пыльных стеллажей, говорила шепотом, словно то шелестели страницы.
    Она шла и несла неяркую лампу своего лица, освещая себе путь своим взором. Губы шевелились, она перебирала слова в безбрежном пространстве за ее туманными зрачками.
    Чарли жадно читал ее губы. Он кивнул. Он подождал, когда она остановится и увидит нас. Вдруг взгляд ее прояснился.
    Она тихо ахнула, потом рассмеялась над собой.
    — А, Дуглас, это ты и... — Ее лицо подобрело. — Вы друг Дуга, мистер Диккенс, верно?
    Чарли смотрел на нее с тихим, почти пугающим обожанием.
    — Мистер Диккенс... — Я тронул его за локоть. — Разрешите представить вам.
    — «И Смерть меня не остановит...» — прочел Чарли по памяти, закрыв глаза.
    Библиотекарша замерла, и лоб ее побелел, словно в лампе прибавили свет.
    — Мисс Эмили, — сказал он.
    — Ее зовут... — начал я.
    — Мисс Эмили, очень приятно. — Он протянул ей руку.
    Она коснулась кончиков его пальцев.
    — Очень приятно, — отозвалась она. — Но как...
    — Мисс Эмили, — сказал он, — вы — поэт. Я слышал, как вы там скрипели пером.
    — Что вы, пустяки.
    — Выше голову, больше смелости, — ласково молвил он. — Это вовсе не пустяки. Я видел, как вы говорили про себя, когда шли, несколько строк. Я умею читать по губам, мэм.
    — О... — Она глотнула. — Тогда вы знаете...
    — «И Смерть меня не остановит» — чудесное стихотворение.
    — Мои собственные стихи такие скверные, — волнуясь, произнесла она. — Вот я и переписываю ее сочинения, чтобы научиться.
    — Переписываете кого? — сорвалось у меня.
    — Превосходный способ учиться.
    — Правда, в самом деле? — Она пристально поглядела на Чарли, проверяя, не шутит ли он. — Ваши слова для меня очень много значат, мистер Диккенс. — Она зарделась. — Я прочла все ваши книги.
    — Все? — Он попятился.
    — Все те, — поспешно продолжала она, — которые вы до сих пор издали, сэр.
    — Он только что закончил еще одну, — вставил я. — «Повесть о двух городах».
    — А вы, мэм? — любезно спросил Чарли.
    Она раскрыла свои ладошки, словно выпуская птицу.
    — Я? Что вы, я не послала ни одного стихотворения даже в городскую газету.
    — Вы должны это сделать! — воскликнул он с искренним чувством и убеждением. — Завтра же. Нет, сегодня!
    — Но, — ее голос потускнел, — мне некому сперва прочесть их.
    — Полно, — спокойно возразил Чарли, — вот Малыш, вот перед вами, — прошу, возьмите мою карточку, — Ч. Диккенс, эсквайр. Который, с вашего позволения, при случае охотно заглянет сюда, чтобы проверить, все ли благополучно в этом аркадском хранилище книг. — Он положил свою карточку на ее библиотечную конторку, прямо перед глазами у нее. — Но мы отнимаем у вас драгоценное время. Муза ждет. Дражайшая леди, до свиданья.
    Мистер Диккенс решительно вывел меня на солнце и чуть не споткнулся на ступеньках о свой чемодан.
    Посреди газона мистер Диккенс замер на месте и сказал:
    — Небо синее, Дуг.
    — Да, сэр.
    — Трава зеленая. А ветер — ты вдохни, какой благоухающий ветер. — Он повернулся, взял меня за оба плеча и поглядел мне в лицо. — Мир полон нуждающихся, Малыш, и ты их чуешь. Мир кишит покинутыми, и ты их находишь. Мир — живая мозаика, и сегодня ты, во всяком случае, сложил вместе две плитки.
    Я кивнул, улыбаясь, глядя вниз.
    — Верно. Мне давно хотелось привести вас в библиотеку, но... в общем...
    — В общем, — сказал он, — пошли домой.
    — Ух ты! — Я схватил чемодан.
    Он ласково отстранил меня.
    — Нет, мне нужно, чтобы у тебя были свободные руки. Карандаш есть?
    — И бумага! — Я вывернул карманы, чтобы поскорее найти скомканный лист бумаги и карандаш с мышиный зуб.
    — Пиши название, Малыш.
    Мы шли под зелеными летними деревьями. Мистер Диккенс поднял вверх свою трость и стал выводить загадку на небесах.
    — Лав... — угадал я, прищурившись.
   Он написал в воздухе второй слог.
    — ...ка, — перевел я. Еще один слог.
    — Древ... — прочитал я. Последнее движение тростью.
    — ...ностей!
    — Годится такое название. Малыш?
    — Великолепно, мистер Диккенс... Чарли!
    — Начинаю диктовать роман, Малыш! Глава первая.
    Я лизнул карандаш и взмахнул им. Написал: «Глава первая».
    — Однажды, — сказал Чарли, идя вслепую, с закрытыми глазами.
    «Однажды», вывел я.
 

    ...Ну вот почти и вся история. Мне кажется, вы сами догадаетесь, что было дальше.
    Всего через месяц мы пробежали через весь город. Кто? Ну как же: Пес, Чарли Диккенс, заведующая библиотекой — да-да, заведующая библиотекой — и я, с полными горстями риса и конфетти. Рис и конфетти разлетелись по воздуху, и поезд медленно ушел вдаль, и они стояли на площадке последнего вагона и махали, пока не скрылись, и я кричал «до свиданья!» и ревел, и ревнивый Пес жевал мои лодыжки от счастья, что я снова один, и мистер Винески ждал в парикмахерской, чтобы вручить мне метлу и снова видеть меня своим сыном.
    В первый день осени я получил мое первое письмо.
    Весь день я не вскрывал письма, а вечером вышел на переднее крыльцо, сел рядом с дедушкой, разорвал, наконец, конверт и принялся читать вслух:
    — «Дорогой Малыш, — было написано ее рукой, — сегодня вечером мы в Авроре, завтра будем в Фелисити, послезавтра вечером — в Элгине. У Чарли вся неделя занята лекциями и впереди светлые надежды. Мы с Чарли усердно работаем и очень счастливы, чрезвычайно счастливы, сам понимаешь. Он называет меня Эмили. Малыш, ты вряд ли знаешь, чье это имя, но так звали одну поэтессу, и я надеюсь, что ты когда-нибудь возьмешь в библиотеке ее книги. Ну вот, Чарли смотрит на меня и говорит: «Это моя Эмили», — и я почти что верю ему. Нет, не почти, я верю.
    Мы сумасшедшие. Малыш. Люди так говорят, мы сами это знаем, и все равно идем дальше. Быть сумасшедшими вместе даже очень хорошо. Остаться в одиночестве — этого я бы больше не выдержала. Чарли шлет тебе привет и хочет, чтобы ты знал, что он начал писать новую замечательную книгу, пожалуй, лучшую из всего, что он пока сочинил; она будет называться «Холодный дом». Еще он просит передать тебе, что он твой покорный слуга, как и я, твой бывший библиотечный друг.
    Р. S. Чарли говорит, что твой дедушка — вылитый Платон, только не говори ему.
    Р. Р. S. Чарли — мой любимый».
    Письмо было подписано «Э.Д.»
    Я сложил его и передал дедушке, чтобы он мог прочитать еще раз.
    — Так-так, — пробормотал дедушка, держа в руке письмо и глядя в осенний сумрак. — Так-так...
    Я долго сидел, рассматривая багряное сентябрьское небо и холодные звезды.
    — Знаешь, — заговорил я наконец, — по-моему, они вовсе не сумасшедшие.
    — По-моему, тоже, — сказал дедушка, раскуривая трубку и задувая спичку. — По-моему, тоже.

Перевел с английского Л. ЖДАНОВ

Вокруг света, 1966, № 8 С. 16 -23.