Ложь

Ваша оценка: Нет Средняя: 4.7 (3 голосов)
Обложка: 

    Стояла ранняя весна. Неяркое солнце прохладно касалось серого, слежавшегося снега. Небо просвечивало сквозь ветви ивы, где пушистые барашки уже готовились брызнуть золотой дымкой цветения. Черный "роллс-ройс" несся по коннектикутскому шоссе из Нью-Йорка. За рулем сидел негр-шофер Бен Баркли.
      - Не превышайте скорости, Бен, - сказал доктор Ремензель, - пусть эти ограничения и кажутся нелепыми, все равно надо их придерживаться. Спешить некуда - времени у вас предостаточно.
      Бен сбавил скорость.

    Стояла ранняя весна. Неяркое солнце прохладно касалось серого, слежавшегося снега. Небо просвечивало сквозь ветви ивы, где пушистые барашки уже готовились брызнуть золотой дымкой цветения. Черный "роллс-ройс" несся по коннектикутскому шоссе из Нью-Йорка. За рулем сидел негр-шофер Бен Баркли.
      - Не превышайте скорости, Бен, - сказал доктор Ремензель, - пусть эти ограничения и кажутся нелепыми, все равно надо их придерживаться. Спешить некуда - времени у вас предостаточно.
      Бен сбавил скорость.


      - Машине-то по весне будто самой невтерпеж, так и рвется вперед, - объяснил он.
      - А вы старайтесь ее сдерживать, - сказал доктор.
      - Слушаюсь, сэр! - сказал Бэн. И, понизив голос, заговорил с Эли Ремензелем, тринадцатилетним сыном доктора, который сидел с ним рядом: - Весне всякая тварь радуется - и человеки и звери, - сказал Бен. - Даже машине и той весело.
      - Угу, - сказал Эли.
      - Всем весело, - сказал Бен. - Небось и тебе тоже весело?
      - Да, да, - бесцветным голосом сказал Эли.
      - Еще бы! В такую школу едешь, в самую распрекрасную.
      "Самая распрекрасная школа" называлась Уайтхиллской мужской школой. Это был частный интернат в Норс-Мартоне. Туда и направлялся "роллс-ройс". Надо было зачислить Эли на осенний семестр, а его отцу, окончившему эту же школу в 1939 году, принять участие в собрании попечительского совета школы.
      - Сдается мне, что малому не так уж весело, доктор, - сказал Бен. Но говорил он это не всерьез. Просто весна располагала к бесцельной болтовне.
      - Что с тобой, Эли? - рассеянно спросил доктор.
      Он просматривал чертежи - план пристройки нового крыла в тридцать комнат к старому корпусу, носившему имя Эли Ремензеля, - в честь прапрадедушки доктора.
      Доктор Ремензель разложил планы на ореховом столике, прикрепленном к спинке переднего сиденья. Доктор был человек крупный, солидный, хороший врач, лечивший людей по призванию, а не ради денег, так как от рождения был богаче шаха персидского.
      - Тебя что-то беспокоит? - спросил он Эли, не отрываясь от чертежей.
      - Не-ее... - сказал Эли.
      Сильвия, красивая мать Эли, сидела рядом с доктором и читала проспект Уайтхиллской школы.
      - Будь я на твоем месте, - сказала она сыну, - я бы не знала, куда деваться от радости. Ведь начинаются лучшие годы твоей жизни - целых четыре года!
      - Угу! - сказал Эли.
      Он не обернулся к ней, и ей пришлось разговаривать с его затылком, с копной жестких курчавых волос над белым крахмальным воротничком.
      - Интересно, сколько Ремензелей училось в Уайтхилле? - спросила Сильвия.
      - Это все равно, что спрашивать, сколько на кладбище покойников, - сказал доктор и сразу ответил и на старую шутку, и на вопрос Сильвии: - Все до одного!
      - Нет, я спрашиваю: если бы сосчитать всех Ремензелей, которые там учились, каким по счету был бы Эли?
      Вопрос явно не понравился доктору Ремензелю - что-то в нем было бестактное.
      - Там счет вести не принято, - сказал он.
      - Ну примерно, - настаивала Сильвия.
      - О-о-о! - протянул он. - Пришлось бы просмотреть все списки с конца восемнадцатого века, чтобы сосчитать хоть приблизительно. Да еще надо решить, считать ли Ремензелями всех Шофилдов, Гэйли, Маклелланов.
      - А ты прикинь примерно, прошу тебя, - сказала Сильвия, - хотя бы сколько было настоящих Ремензелей?
      - Ну, примерно человек тридцать. - И доктор, пожав плечами, снова зашуршал калькой.
      - Значит, Эли будет тридцать первым! - сказала Сильвия, просияв от радости. - Слышишь, милый, ты - тридцать первый номер, - сказала она затылку сына.
      Доктор Ремензель снова зашуршал калькой чертежей.
      - Я вовсе не хочу, чтобы он, как осел, повторял всякую чушь, вроде того, что он, мол, тридцать первый Ремензель.
      - Ну, он и сам понимает, - сказала Сильвия.
      Она была бойкая женщина, честолюбивая, но из бедной семьи. После шестнадцати лет замужества она по-прежнему откровенно восхищалась семьями, где богатство переходило по наследству из поколения в поколение.
      - Я вот что сделаю, - просто для себя, а вовсе не для того, чтобы Эли ходил и хвастался, - сказала Сильвия. - Пока ты будешь на собрании, а Эли в этой самой приемной комиссии или как она там называется, я пойду в архив и сама выясню, какой Эли по порядку.
      - Отлично, - сказал доктор Ремензель, - пойди и поищи.
      - И пойду! - сказала Сильвия. - По-моему, это очень интересно, хотя ты и не согласен.
      Она выжидательно замолчала, но возражений не последовало. Сильвия очень любила показывать мужу, какая она непосредственная и какой он сдержанный, любила в конце спора говорить: "Ну что ж, наверное, я в душе прежняя сельская простушка, но какой я была, такой и останусь, придется тебе с этим примириться".
      Но сейчас доктору Ремензелю было не до пререканий: он весь погрузился в план нового корпуса.
      - А в новых комнатах будут камины? - спросила Сильвия. В старом общежитии во многих комнатах были очень красивые камины.
      - Но это обошлось бы вдвое дороже, - заметил доктор.
      - Хочу, чтобы у Эли, если можно, была комната с камином, - сказала Сильвия.
      - Они для старшеклассников.
      - Ну, может, найдется ход...
      - Это какой же "ход"? - сказал доктор. - По-твоему, я должен потребовать, чтобы Эли дали комнату с камином?
      - Ну уж и потребовать... - сказала Сильвия.
      - Настоятельно попросить, да? - сказал доктор.
      - Может быть, я до сих пор в душе такая же простушка, - сказала Сильвия, - но вот смотрю я проспект, вижу, сколько зданий носит имя Ремензелей, смотрю дальше - сколько сотен тысяч долларов Ремензели пожертвовали на стипендии... Ну как тут не подумать, что человек, носящий это имя, должен пользоваться хоть какими-то, хотя бы самыми малюсенькими, привилегиями.
      - Так вот, разреши тебе сказать совершенно определенно, - сказал доктор Ремензель, - ни в коем случае не вздумай просить для Эли каких-то поблажек, понимаешь, ни в коем случае!
      - Я и не собираюсь, - сказала Сильвия. - И почему ты всегда думаешь, что я поставлю тебя в неловкое положение?
      - Ничего подобного, - сказал доктор.
      - Но разве мне нельзя думать, о чем хочу? - сказала Сильвия.
      - Думай, пожалуйста, - сказал доктор.
      - И буду! - сказала она весело, ничуть не смутившись, и наклонилась над чертежами. - Как по-твоему, этим людям понравятся их комнаты?
      - Каким людям? - сказал он.
      - Ну, этим африканцам, - объяснила она. Речь шла о тридцати мальчиках из Африки, которых по просьбе госдепартамента должны были в будущем семестре принять в Уайтхилл. Из-за них и расширяли общежитие.
      - Специально для них комнат не будет, - сказал доктор. - Их отделять от других не собираются.
      - Вот как! - сказала Сильвия и, немного подумав, спросила: - А может так случиться, что Эли попадет в комнату с одним из них?
      - Новички тянут жребий - кого с кем поселят, - сказал доктор. - В проспекте есть и эта информация.
      - Эли! - окликнула сына Сильвия.
      - М-мм? - промычал Эли.
      - Как тебе понравится, если придется жить в одной комнате с каким-нибудь африканчиком?
      Эли равнодушно пожал плечами.
      - Тебе это ничего? - спросила Сильвия.
      Эли опять дернул плечами.
      - Наверно, ничего, - сказала Сильвия.
      - То-то же, - сказал доктор.
      "Роллс-ройс" поравнялся со старым "шевроле" - такой развалюхой, что задняя дверца была подвязана бельевой веревкой. Доктор Ремензель мимоходом взглянул на водителя и вдруг, обрадованный, взволнованный, крикнул своему шоферу:
      - Не обгонять! - Перегнувшись через Сильвию, доктор открыл окно и закричал водителю "шевроле": - Том! Эй! Том!
      Это был старый товарищ доктора по Уайтхиллу. На нем был шарф уайтхиллских цветов, и он помахал этим шарфом в знак того, что узнал доктора Ремензеля. Потом, указывая на славного сынишку, сидевшего рядом, он знаками и жестами показал, что везет его в Уайтхолл.
      Доктор Ремензель, расплывшись в улыбке, в свою очередь, кивнул на растрепанный затылок Эли, показывая, что и они едут туда же. В свисте ветра между машинами они ухитрились договориться, что позавтракают вместе в Холли- Хаузе - старинной гостинице, где обслуживали только посетителей Уайтхилла.
      - Все! - сказал доктор Ремензель шоферу. - Поезжайте!
      - Знаешь, - сказала Сильвия, - право же, кто-нибудь должен написать статейку... - Она обернулась, посмотрела в окно на старую машину, тарахтящую далеко позади: - Нет, правда, кому-то надо написать.
      - О чем? - спросил доктор. Вдруг он заметил, что Эли, сгорбившись, почти сползает с сиденья. - Эли! Сядь прямо! - сказал он резко и снова обернулся к Сильвии.
      - Обычно думают, что эти частные школы только для снобов, для богачей, - сказала Сильвия, - но ведь это неправда!
      Она перелистала проспект и нашла нужную цитату.
      - "Принцип школы Уайтхилл, - прочла она, - состоит в том, что даже если семья не в состоянии полностью оплатить обучение ученика в нашей школе, это не должно лишать ребенка возможности учиться. Поэтому приемная комиссия ежегодно выбирает примерно из трех тысяч желающих сто пятьдесят самых способных, самых талантливых мальчиков, даже если кто-нибудь из них не может внести две тысячи долларов за обучение. Тот, кто нуждается в финансовой поддержке, получает ее полностью. В некоторых случаях школа берет на себя заботу об одежде и оплату проезда для стипендиатов". - Сильвия тряхнула головкой: - По-моему, это просто поразительно! А многие даже не понимают, что сын какого-нибудь простого шофера тоже может поступить в Уайтхилл.
      - Если хватит способностей, - сказал доктор.
      - И благодаря щедрости Ремензелей, - добавила Сильвия с гордостью.
      - И многих других людей, - сказал доктор.
      Сильвия снова стала читать вслух:
      - "В 1799 году Эли Ремензель положил начало нынешнему фонду стипендий, пожертвовав школе сорок акров земли в Бостоне. Школа до сих пор владеет участком в двенадцать акров, который в настоящее время оценивается в три миллиона долларов".
      - Эли! - сказал доктор. - Сядь же прямо! Что с тобой?
      Эли выпрямился было, но тут же, почти соскальзывая с сиденья, уныло осел всем телом, как снеговик в адском пламени. По вполне уважительной причине ему хотелось съежиться, сжаться в комок, исчезнуть, умереть. Но он не мог заставить себя открыть родителям, что это за причина. Все дело было в том, что он знал: ни в какой Уайтхилл его не примут. Он провалился на вступительных экзаменах. А родители об этом не знали, потому что Эли нашел роковое извещение в почтовом ящике и порвал его в клочки.
      Доктор Ремензель и его жена ни секунды не сомневались, что их сын будет принят в Уайтхилл. Им казалось немыслимым, что Эли туда не попадет, поэтому они даже не поинтересовались, как Эли сдал экзамены, и не удивлялись, что до сих пор не было никаких извещений.
      - А что нашему Эли придется делать для зачисления? - спросила Сильвия, когда их черный "роллс-ройс" пересек границу Род-Айленда.
      - Понятия не имею, - сказал доктор. - Кажется, у них там теперь всякие сложности, надо заполнять какие-то анкеты чуть не в четырех экземплярах, какие-то карточки - словом, бюрократизм. Да и вступительные экзамены тоже новшество. В мое время директор просто беседовал с мальчиком. Бывало, директор только взглянет на него, задаст два-три вопроса и скажет: "Для Уайтхилла подходит".
      - А говорил он когда-нибудь "не подходит"?
      - Ну как же, конечно, - сказал доктор Ремензель, - попадались ведь и безнадежные тупицы и всякое такое. Нужно же придерживаться какого-то уровня. Всегда так было. Вот сейчас эти африканцы тоже должны соответствовать определенному уровню, как и все остальные. Принимают их, конечно, потому, что госдепартамент желает установить дружеские связи с их странами. Но мы поставили свои условия. Они все тоже должны соответствовать определенному уровню.
      - Ну и как? - спросила Сильвия.
      - Как будто хорошо, - сказал доктор Ремензель. - Как будто их всех приняли, а ведь им пришлось сдавать те же экзамены, что и нашему Эли.
      - Трудный был экзамен, милый? - спросила Сильвия сына. До сих пор ей и в голову не приходило задать ему этот вопрос.
      - Угу, - сказал Эли.
      - Что ты сказал? - переспросила она.
      - Ага, - сказал Эли.
      - Очень рада, что у них такие строгие требования, - сказала она, но тут же поняла, что так говорить глупо. - Да, конечно, у них требования очень высокие. Потому и школа так широко известна. Потому и те, кто ее кончает, отлично устраиваются в жизни.
      И Сильвия снова погрузилась в чтение проспекта и развернула карту "Луга", как по традиции называли территорию Уайтхилла. Она перечитала названия всех мест, носящих имя Ремензелей: птичий заповедник имени Сэнфорда Ремензеля, каток имени Джорджа Маклеллана Ремензеля, общежитие имени Эли Ремензеля, а потом прочла вслух четверостишие, напечатанное в углу карты:
     
      Когда весенний вечер
      Окутает старый сад,
      Уайтхилл, наш милый Уайтхилл,
      Все мысли к тебе летят.
     
      - Знаешь, - сказала Сильвия, - все-таки эти школьные гимны, когда их читаешь, чуть-чуть пошловаты. Но когда я слышу, как Клуб весельчаков поет эти слова, мне кажется, что на свете нет ничего прекраснее, даже плакать хочется.
      - М-мм... - сказал доктор Ремензель.
      - А кто автор - тоже кто-нибудь из Ремензелей?
      - Не думаю, - сказал доктор. И вдруг вспомнил: - Погоди-ка. Это же новая песенка. И написал ее вовсе не Ремензель. Том Хильер ее сочинил, вот кто.
      - Тот самый, в старой машине, мы еще его обогнали?
      - Ну да, - сказал доктор Ремензель. - Том ее и сочинил. Помню даже, как он ее сочинял.
      - Значит, ее написал мальчик, который учился бесплатно? - сказала Сильвия. - Ну, как это мило! Ведь он учился на стипендию, верно?
      - Да, отец у него был простым механиком в гараже.
      - Слышишь, Эли, в какую демократическую школу ты поступаешь! - сказала Сильвия.
      ...Полчаса спустя Бен Баркли остановил машину у Холли-Хауза - старинной сельской гостиницы, которая была на двадцать лет старше американской республики. Гостии ница стояла у самой территории Уайтхилла, башенки и крыши школьных зданий поднимались вдали над нетронутой зеленью птичьего заповедника имени Сэнфорда Ремензеля.
      Бена Баркли отпустили с машиной на полтора часа. Доктор Ремензель провел Сильвию с Эли в знакомый зал - невысокие потолки, оловянные кружки на полках, старинные часы, чудесная деревянная мебель, внимательная прислуга, изысканные блюда и напитки.
      В ужасе от того, что его ожидало, Эли неуклюже толкнул локтем огромные стоячие часы, и они жалобно застонали.
      Сильвия на минутку вышла. Доктор Ремензель с Эли остановились на пороге ресторана, где хозяйка поздоровалась с ними, называя их по имени. Их усадили за столик под портретом одного из трех воспитанников Уайтхилла, ставших президентами США.
      Посетители вскоре наполнили ресторан. Пришли целые семейства, и в каждой семье был хотя бы один ровесник Эли. Многие мальчики - пожалуй, большинство из них - были в форме: уайтхиллский свитер, черный с голубыми кантами и эмблемой Уайтхилла на кармашке. Те, кому, как Эли, еще не полагалась форма, просто жили надеждой как можно скорее надеть ее по праву.
      Доктор заказал себе мартини, потом обратился к сыну:
      - Твоя мама, кажется, думает, что ты должен пользоваться тут особыми привилегиями. Надеюсь, ты сам так не считаешь?
      - Нет, сэр, - сказал Эли.
      - Мне было бы до чрезвычайности неловко, - сказал доктор Ремензель весьма высокопарным тоном, - если бы мне стало известно, что ты используешь фамилию Ремензель, полагая, что Ремензели - какие-то особые люди.
      - Знаю, - сказал Эли с несчастным видом.
      - Все ясно, - сказал доктор. Больше ему об этом говорить не стоило.
      Он обменялся короткими приветствиями с входившими в зал знакомыми, раздумывая, для кого же накрыт длинный банкетный стол вдоль стены, и решил, что, наверно, ждут в гости спортивную команду. Вернулась Сильвия и резким шепотом напомнила Эли, что полагается вставать, когда дама подходит к столу.
      Сильвию распирало от новостей. Оказывается, объяснила она, большой стол накрыт для тридцати приезжих африканцев.
      - Уверена, что столько цветных здесь никогда не кормилось с тех пор, как основан Уайтхилл, - сказала она тихо, - До чего же быстро времена меняются!
      - Ты права, что времена меняются быстро, - сказал доктор Ремензель, - но не права насчет того, что тут никогда не кормили столько цветных: ведь здесь проходил самый оживленный участок Подпольной Дороги {Подпольная Дорога - так назывался путь, по которому переправляли беглых рабов-негров с Юга в свободные Северные штаты.}.
      - Неужели? - сказала Сильвия. - Как интересно! - Она оглядывала помещение, вертя головкой, как птица. - Ах, здесь все так интересно! Хотелось бы только, чтобы и на Эли был форменный свитер!
      Доктор Ремензель покраснел.
      - Он еще не имеет права, - сказал он.
      - Знаю, знаю, - сказала Сильвия.
      - А я уже решил, что ты собираешься просить разрешения немедленно облачить Эли в форму, - сказал доктор.
      - Вовсе я не собираюсь. - Сильвия немного обиделась. - Почему ты всегда боишься, что я поставлю тебя в неловкое положение?
      - Да нет же. Извини, пожалуйста. Не обращай внимания.
      Сильвия сразу повеселела, положила руку на плечо Эли и, сияя улыбкой, посмотрела на посетителя, который только что остановился в дверях зала.
      - Вот кто для меня самый дорогой человек на свете, кроме мужа и сына, - заявила она.
      В дверях стоял доктор Дональд Уоррен, директор Уайтхиллской школы, худощавый джентльмен лет за шестьдесят - он проверял вместе с хозяином гостиницы, все ли готово к приему африканцев.
      И тут Эли вдруг вскочил из-за стола и бросился вон из зала - лишь бы вырваться из этого кошмара, удрать поскорее подальше. Он резко рванулся мимо доктора Уоррена, хотя хорошо его знал и тот успел окликнуть его по имени. Доктор Уоррен грустно посмотрел ему вслед.
      - Черт подери! - сказал доктор Ремензель. - Что это на него нашло?
      - Может быть, ему стало дурно? - сказала Сильвия.
      Но разбираться дальше Ремензелям не пришлось, потому что доктор Уоррен быстрым шагом подошел к их столику. Он поздоровался с ними, явно смущенный поведением Эли, и спросил, нельзя ли ему подсесть к ним.
      - Конечно, еще бы! - радушно воскликнул доктор Ремензель. - Будем польщены, милости просим!
      - Нет, завтракать я не буду, - сказал доктор Уоррен. - Мое место там, за большим столом, с новыми учениками. Хотелось бы с вами поговорить. - Увидав, что стол накрыт на пятерых, он спросил: - Кого-нибудь ждете?
      - Встретили по дороге Тома Хильера с сыном, они скоро подъедут.
      - Отлично, отлично, - сказал доктор Уоррен рассеянно. Ему, как видно, было не по себе, и он опять посмотрел на дверь, куда убежал Эли.
      - Сын Тома попал в Уайтхилл? - спросил доктор Ремензель.
      - Как? - переспросил доктор Уоррен. - Ах да, да. Да, он поступил к нам.
      - А он тоже будет на стипендии, как и его отец? - спросила Сильвия.
      - Не очень тактичный вопрос! - строго сказал доктор Ремензель.
      - Ах, простите, простите!
      - Нет, нет, в наше время вполне законный, - сказал доктор Уоррен. - Теперь мы из этого никакой тайны не делаем. Мы гордимся нашими стипендиатами, да и они имеют все основания гордиться своими успехами. Сын Тома получил самые лучшие отметки на вступительном экзамене - таких высоких оценок у нас никогда и никто не получал. Мы чрезвычайно гордимся, что он будет нашим учеником,
      - А ведь мы так и не знаем, какие отметки у Эли, - сказал доктор Ремензель. Сказал он это очень добродушно" словно заранее примирившись с мыслью, что особых успехов от Эли ожидать нечего.
      - Наверно, вполне приемлемые, хоть и посредственные, - сказала Сильвия. Этот вывод она сделала из отметок Эли в начальной школе, весьма посредственных, а то и совсем плохих.
      Директор удивленно посмотрел на них.
      - Разве я вам не сообщил его отметки? - сказал он.
      - Но мы с вами не виделись после экзаменов, - сказал доктор Ремензель.
      - А мое письмо... - начал доктор Уоррен.
      - Какое письмо? - спросил доктор Ремензель. - Разве нам послали письмо?
      - Да, я вам написал, - сказал доктор Уоррен. - И мне еще никогда не было так трудно писать... Сильвия покачала головой:
      - Но мы никакого письма от вас не получали. Доктор Уоррен привстал - вид у него был очень расстроенный.
      - Но я сам опустил это письмо, - сказал он. - Сам отослал две недели назад.
      Доктор Ремензель пожал плечами:
      - Обычно почта США писем не теряет, но, конечно, иногда могут послать не по адресу. Доктор Уоррен сжал голову руками.
      - Вот беда... Ах ты, Боже мой, ну как же так... - сказал он. - Я и то удивился, когда увидел Эли. Вот не думал, что он захочет приехать с вами.
      - Но он же не просто приехал любоваться природой, - сказал доктор Ремензель, - он приехал зачисляться в школу.
      - Я хочу знать, что было в письме, - сказала Сильвия. Доктор Уоррен поднял голову, сложил руки:
      - Вот что было написано в письме, и мне еще никогда не было так трудно писать: "На основании отметок начальной школы и оценок на вступительных экзаменах должен вам сообщить, что для вашего сына и моего доброго знакомого, Эли, нагрузка, которая требуется для учеников Уайтхилла, будет совершенно непосильной. - Голос доктора Уоррена окреп, глаза посуровели: - Принять Эли в Уайтхилл и ожидать, что он справится с уайтхиллской программой, будет не только невозможно, но и жестоко по отношению к мальчику".
      Тридцать африканских юношей в сопровождении нескольких преподавателей, чиновников госдепартамента и дипломатов из их стран гуськом прошли в зал.
      А тут и Том Хильер с сыном, даже не подозревая, как худо сейчас Ремензелям, подошли к столику и поздоровались с доктором Уорреном и с родителями Эли так весело, будто ничего плохого в жизни и быть не может.
      - Мы с вами еще поговорим, если хотите, - сказал доктор Уоррен, вставая, - но попозже, а сейчас мне надо идти. - И он торопливо пошел прочь.
      - Ничего не понимаю, - сказала Сильвия. - Совершенно ничего не понимаю.
      Том Хильер с сыном уселись за стол. Том взглянул на меню, хлопнул в ладоши и сказал:
      - Ну, что тут хорошенького? Здорово я проголодался! - И добавил: - Слушайте, а где же ваш мальчик?
      - Вышел на минутку, - ровным голосом сказал доктор Ремензель.
      - Надо его поискать, - сказала Сильвия мужу.
      - Погодя, немного погодя, - ответил доктор Ремензель.
      - А письмо! - сказала Сильвия. - Эли знал про письмо. Он его прочел и порвал. Конечно, порвал! - И она заплакала, представив себе, в какую чудовищную ловушку Эли сам себя загнал.
      - Сейчас меня абсолютно не интересует, что сделал Эли, - сказал доктор Ремензель. - Сейчас меня гораздо больше интересует, что сделают другие люди.
      - Ты о чем? - удивилась Сильвия.
      Доктор Ремензель встал, внушительный, сердитый, готовый к отпору.
      - О том, что я сейчас проверю, насколько быстро можно заставить некоторых людей тут, в Уайтхилле, переменить решение, - сказал он.
      - Прошу тебя, - сказала Сильвия, стараясь его удержать, успокоить, - прежде всего нам нужно найти Эли, Сейчас же!
      - Прежде всего, - прогремел доктор Ремензель, - нам. нужно, чтобы Эли был принят в Уайтхилл. А потом мы его отыщем и приведем сюда.
      - Но, милый... - начала было Сильвия.
      - Никаких "но"! - сказал доктор Ремензель. - В данный момент тут, в зале, находится большинство членов попечительского совета. Все они - мои ближайшие друзья или друзья моего отца. Если они велят доктору Уоррену принять Эли, он будет принят. Раз тут у них есть место для вон тех типов, так уж для Эли, черт побери, место найдется!
      Широким шагом он подошел к ближайшему столику и стал что-то говорить могучему старцу свирепого вида, который завтракал в одиночестве. Старик был председателем попечительского совета.
      Сильвия извинилась перед растерянными Хильерами и пошла искать Эли.
      Расспросив разных людей, Сильвия наконец нашла сына. Он сидел в саду один, на скамье под кустами сирени - на них уже набухали почки.
      Услышав шаги матери по хрусткому гравию дорожки, Эли не тронулся с места, готовый ко всему.
      - Узнали? - сказал он. - Или надо еще объяснять?
      - Про тебя? - сказала она мягко. - Про то, что ты не попал? Доктор Уоррен нам все рассказал.
      - Я порвал его письмо, - сказал Эли.
      - Я тебя понимаю, - сказала она. - Слишком долго мы с отцом уверяли тебя, что твое место в Уайтхилле, иначе и быть не могло.
      - Фу, легче стало! - сказал Эли. Он попытался улыбнуться и оказалось, что это не так трудно. - Честное слово, стало легче, раз уж все открылось. Хотел вам рассказать, все начинал, а потом духу не хватило. Не знал, как подступиться.
      - Это я виновата, а не ты, - сказала Сильвия.
      - А что делает отец?
      Сильвия так старалась успокоить Эли, что совершенно забыла, чем там занимается муж. И вдруг поняла, что доктор Ремензель делает чудовищную ошибку. Она вовсе не хотела, чтобы Эли приняли в Уайтхилл, она сразу поняла, какая жестокость - отдавать его сюда.
      Но она не решалась рассказать сыну, что именно затеял его отец, и только сказала:
      - Он сейчас вернется, милый. Он все понимает. - И добавила: - Ты тут посиди, а я его найду и сейчас же вернусь.
      Но ей не пришлось идти за доктором Ремензелем. В эту минуту в дверях показалась его высокая фигура: доктор увидал жену и сына в саду. Он подошел к ним. Вид у него был совершенно подавленный.
      - Ну как? - спросила жена.
      - Они... Они все отказали, - сдавленным голосом сказал он.
      - Вот и хорошо! - сказала Сильвия. - Гора с плеч. Честное слово!
      - Кто отказал? - спросил Эли. - Кто в чем отказал?
      - Члены совета, - сказал доктор, отводя глаза. - Я просил их сделать для тебя исключение - изменить решение и принять тебя в школу.
      Эли вскочил, сразу вспыхнув от стыда, от возмущения.
      - Ты... ты что? - Голос его звучал совсем не по-мальчишески - он был вне себя. - Ты не должен был просить! - крикнул он отцу.
      Доктор Ремензель покорно кивнул:
      - Они тоже так сказали...
      - Это неприлично! - сказал Эли. - Какой ужас! Как ты мог!
      - Ты прав, - сказал доктор Ремензель, покорно принимая упреки.
      - Теперь мне за тебя стыдно! - сказал Эли и видно было, что он говорит правду.
      Доктор Ремензель чувствовал себя глубоко несчастным и не знал, какие найти слова.
      - Прошу прощения у вас обоих, - сказал он наконец. - Очень нехорошо вышло, нельзя было даже пытаться...
      - Значит, Ремензель все-таки попросил для себя поблажки! - сказал Эли.
      - Наверно, Бен еще не привел машину, - сказал доктор, хотя это было и так вполне ясно. - Давайте подождем здесь. Не хочу туда возвращаться.
      - Ремензель просил лично для себя, как будто эти Ремензели что-то особенное! - сказал Эли.
      - Не думаю... - начал было доктор Ремензель, но конец фразы так и повис в воздухе.
      - Не думаешь чего? - переспросила Сильвия.
      - Не думаю, - сказал Ремензель, - что мы еще когда-нибудь сюда приедем.