ДОКЛАД ОБ ЭФФЕКТЕ БАРНХАУЗА

Голосов пока нет

   Я знаю ничуть не больше остальных, где скрывается профессор Артур Барнхауз. За исключением одного короткого и загадочного письма, найденного мною в своем почтовом ящике, я не получал от профессора никаких известии с тех пор, как он исчез полтора года назад.
     Я взялся написать этот доклад потому, что профессор Барнхауз был моим научным руководителем. И потому, что я первый узнал о его поразительном открытии. Но профессор так и не объяснил мне, каким образом можно высвободить психические силы и управлять ими. Этого он вообще никому не доверял.

     Хотелось бы уточнить, что термин «Эффект Барнхауза» придуман прессой: сам профессор никогда его не употреблял. Этот феномен он называл «динамопсихизмом», или силой мысли.
     Не думаю, что кого-нибудь среди цивилизованных людей надо убеждать в реальности силы, разрушительное действие которой было наглядно продемонстрировано почти во всех столицах мира. Я полагаю, человечество всегда подозревало о существовании этой силы. Общеизвестно, что одним людям везет больше, чем другим, когда они имеют дело с такими неодушевленными объектами, как игральные кости. Барнхауз же показал, — и в этом состояло его открытие, — что подобное «везение» есть поддающаяся измерению сила. В его случае она стала чудовищной.
     Ко времени своего исчезновения профессор, согласно моим расчетам, приблизительно в пятьдесят пять раз превосходил по мощности атомную бомбу, сброшенную на Нагасаки. И не было блефом, когда накануне операции «Мозговой смерч» профессор сказал генералу Гонусу Баркеру: «Сидя здесь, за обеденным столом, я запросто могу расплющить в лепешку все что угодно — от Джо Луиса до Великой китайской стены».
     Появилась тенденция рассматривать профессора как некоего мессию. Первый храм Барнхауза в Лос-Анджелесе уже имеет тысячи прихожан. Однако ни во внешности профессора, ни в его интеллекте нет ничего божественного. Этот человек, который разоружил весь мир, холост, ростом ниже среднего американца, тучен. Его учебная квалификация — 143. Весьма неплохо, но отнюдь не сенсационно. Простой смертный, он скоро будет отмечать свое сорокалетие.* Если он сейчас и одинок, то вряд ли страдает из-за этого. В те времена, когда я узнал его, человек он был спокойный, застенчивый и, казалось, охотнее проводил время с книгами и музыкой, нежели со своими коллегами.
     Ни сам профессор, ни его сила не имеют за собой ничего сверхъестественного. Его динамопсихическое излучение подчиняется многим известным законам из области радиофизики. Наверное, каждому приходилось слышать рычание «помех Барнхауза» по своему приемнику. На это излучение оказывают влияние солнечные пятна и изменения в ионосфере.
     Однако излучение Барнхауза отличается от обычных радиоволн несколькими важными свойствами. В частности, вся его энергия может быть направлена в любую выбранную профессором точку.
     Говорят, сейчас проводится отбор людей, потенциально обладающих динамопсихическими способностями профессора Барнхауза. В прошлом месяце сенатор Уоррен Фуст потребовал для этого специальных ассигнований страстно провозгласив: «Тот, кто владеет «Эффектом Барнхауза», владеет миром!». И началась еще одна дорогостоящая гонка вооружений.
     В этой гонке были по меньшей мере комические аспекты. Правительства разных стран принялись ухаживать за лучшими в мире игроками в игральные кости, как в прошлом за физиками-ядерщиками. На Земле, возможно, наберется несколько сот людей, наделенных динамопсихическим талантом, и я в их числе. Но без знания профессорской техники они ничего не добьются, разве что станут тиранами игорных домов. Но даже при знании всех секретов, им понадобилось бы лет десять на то, чтобы стать действительно грозным оружием. У профессора это заняло примерно столько времени. «Эффектом Барнхауза» владеет лишь сам Барнхауз, и положение это еще какое-то время должно остаться без изменений.
     Принято считать, что «век Барнхауза» начался полтора года назад, в день операции «Мозговой смерч». Именно тогда динамопсихизм получил политическое значение. На самом же деле феномен был открыт Барнхаузом в мае 1942 года, вскоре после того, как профессор отклонил офицерский чин и был зачислен рядовым в артиллерию. Динамопсихизм был открыт совершенно случайно — как рентгеновские лучи или вулканизация резины.
     Приятели по бараку нет-нет да приглашали рядового Барнхауза принять участие в азартных играх. Он обычно отказывался. Но однажды вечером из светской любезности согласился побросать кости. Ужасно или удивительно, что он все-таки согласился? Это зависит от того, нравится ли вам мир, каким он теперь стал.
     — Выкидываешь семерки, папаша, — сказал кто-то.
     «Папаша» выкинул семерки десять раз кряду и разорил барак. Он вернулся на свои нары и, ради упражнения в математике, на обратной стороне бланка из прачечной подсчитал вероятность такого выигрыша. Оказалось, что у него был всего один шанс почти из десяти миллионов! Ошеломленный, он еще раз попросил кости, но числа выпали в обычном наборе. С минуту он полежал на нарах, затем снова взял кости. Семерки выпали еще десять раз подряд.
     Могло случиться, что профессор тихонько бы присвистнул и забыл об этом чуде. Но он задумался, размышляя об обстоятельствах, при которых ему дважды так невероятно повезло. В обоих случаях имел место общий фактор: одна и та же мысль, мелькавшая в его сознании, прежде чем он бросал кости. Именно ход этой мысли «выпрямлял» цепь мозговых клеток профессора, превращая его в то, что со временем стало самым мощным оружием на Земле.
     Первую толику уважения динамопсихизм снискал у солдата, занимавшего соседние нары. Он дал сдержанную оценку, которая, надо думать, вызовет кривые усмешки у удрученных демагогов всего мира: «А ты, папаша, играешь получше, чем двухдолларовый кольт».
     Тогда профессор вряд ли был способен на большее. Игральные кости, исполнившие его приказание, весили всего лишь несколько граммов, и поэтому затраченная сила была ничтожной, но неопровержимый факт, что такая сила существует, ошеломил профессора как гром среди ясного неба.
     Профессиональная осторожность удержала Барнхауза от немедленной публикации своего открытия. Он хотел собрать побольше фактов и построить на них теорию. Позднее, когда на Хиросиму была сброшена атомная бомба, молчать его заставил страх. Профессор не знал, к каким последствиям может привести его открытие.
     А между тем он установил еще одну поразительную особенность динамопсихизма: его сила увеличивается по мере использования. Уже через шесть месяцев Барнхауз мог управлять костями на расстоянии, равном длине барака. Ко времени демобилизации в 1945 году он вышибал кирпичи из дымовых труб с расстояния в три мили.
     Обвинения профессора Барнхауза в том, что он был способен выиграть последнюю мировую войну за минуту, но не удосужился сделать этого, лишены всякого смысла. Когда война кончилась, он обладал мощью и дальнобойностью тридцатисемимиллиметровой пушки — не больше. Его динамопсихическая сила превзошла огнестрельное оружие этого класса уже после того, как он демобилизовался и вернулся в Вайандоттский колледж.
     Меня зачислили в аспирантуру колледжа, когда профессор проработал там уже два года. Моим научным руководителем он был назначен по чистой случайности. Я очень огорчился, узнав, к кому меня сунули, потому что в глазах как преподавателей, так и студентов Барнхауз был довольно-таки комичным персонажем. Впрочем, ко времени моего поступления в аспирантуру профессор своими промахами уже не смешил, а раздражал.
     — Вы направлены к нему, ну, как бы временно, — сказал мне декан социологического факультета. Вид у него был виноватый и смущенный. — Барнхауз, я полагаю, блистательный ученый, — продолжал он. — Правда, после армии его стало трудно узнать, но своими довоенными работами он принес большую известность нашему скромному колледжу.
     То, что предстало перед моими глазами, когда я впервые вошел в лабораторию профессора, оказалось хуже всяких сплетен. Все в помещении было покрыто пылью: до книг и приборов здесь не дотрагивались месяцами. Сам профессор, подремывая, сидел на своем письменном столе. Единственными признаками хоть какой-то деятельности были наполненные с верхом пепельницы, ножницы и утренняя газета с дырками от вырезанных заметок на первой странице. Когда профессор поднял голову и взглянул на меня, я увидел, что глаза у него затуманены усталостью.
     — Привет, — сказал он. — Кажется, мне не хватило ночи, чтобы выспаться. — Он закурил сигарету, и я заметил, что у него слегка дрожат руки. — А вы, по-видимому, тот самый молодой человек, которого направили для консультаций?
     — Да, сэр, — ответил я.
     — Воевали за океаном? — спросил он.
     — Да, сэр.
     — Немало наших там полегло, а? — Он нахмурился. — Понравилась вам эта война?
     — Нет, сэр.
     — Похоже, что дело идет к еще одной?
     — Боюсь, что да, сэр.
     — А нельзя ли как-нибудь помешать?
     Я пожал плечами.
     — По-моему, совершенно безнадежно.
     Он пристально уставился на меня.
     — А вам что-нибудь известно о международном праве, ООН и тому подобных вещах?
     — Только из газет.
     — Вот и я тоже так, — вздохнул он. Затем показал мне толстую папку, набитую вырезками из газет. — Раньше я никогда не обращал внимания на международную политику. А теперь изучаю ее так, как изучал поведение крыс в лабиринтах. Все говорит мне то же самое: совершенно безнадежно.
     — Вот если бы чудо... — начал я.
     — Верите в колдовство? — резко спросил он. Порывшись в карманах, он выудил из куртки две игральные кости. — Я попробую выбрасывать двойки, — сказал он. Обе двойки выпали три раза подряд. — А вероятность этого события: один шанс примерно из сорока семи тысяч. Вот вам и чудо. — На какое-то мгновение лицо его осветилось радостью, затем профессор положил конец интервью, заметив, что уже десять минут, как он опаздывает на лекцию.
     Профессор не спешил мне открыться и больше не заговаривал о своем трюке с игральными костями. Я предположил, что у костей одна сторона была тяжелее, и забыл о них. Он дал мне задание наблюдать за поведением крыс-самцов, которым, чтобы добраться до пищи или до самок, нужно пересечь металлические пластины, заряженные электричеством, — эксперимент, представлявший интерес разве что в тридцатые годы. А профессор, словно ему мало было засадить меня за бессмысленную работу, постоянно досаждал нелепыми вопросами вроде «Как вы думаете, стоило нам сбрасывать атомную бомбу на Хиросиму?» или «Считаете ли вы, что всякие сведения о новых открытиях приносят человечеству пользу?»
     Однако я чувствовал, что все это ненадолго.
     — Устройте-ка несчастным животным выходной день, — сказал он через месяц. — Я бы хотел, чтобы вы помогли мне разобраться с более интересной проблемой, а именно: в порядке ли у меня психика.
     Я рассадил крыс по клеткам.
     — То, что от вас потребуется, — совсем несложно, — продолжал он уже тихим голосом. — Будете следить за чернильницей на моем столе. Если увидите, что с нею ничего не происходит, скажите мне, и я спокойно, добавлю, с легким сердцем, отправлюсь в ближайшую психиатрическую больницу.
     Я нерешительно кивнул головой. Он запер на ключ дверь, опустил жалюзи.
     — Я кажусь странным, сам знаю, — сказал он. — Странным делает меня страх: я боюсь себя.
     — Я нахожу вас, пожалуй, несколько эксцентричным, но уж никак не...
     — Если сейчас на ваших глазах с этой чернильницей ничего не случится, тогда я просто бешеный судак, — прервал он меня, включая свет. Глаза у него сузились. — Чтобы вы могли представить себе, насколько я спятил, скажу только, что за мысли лезут в голову по ночам. Сплю и во сне думаю, что, может быть, мне удастся спасти мир. Думаю, что, может быть, сумею навсегда покончить с войнами. Что я могу прокладывать дороги в джунглях, орошать пустыни и всего за одну ночь возводить плотины.
     — Понимаю, сэр.
     — Следите за чернильницей!
     Испуганный, я послушно перевел взгляд на чернильницу. Мне показалось, будто из чернильницы раздалось пронзительное жужжание, затем она стала как-то тревожно вибрировать и, наконец, запрыгала по столу, описав два круга. Тут же она остановилась, снова зажужжала, налилась огнем и разлетелась вдребезги с голубовато-зеленой вспышкой.
Должно быть, волосы у меня встали дыбом. Профессор негромко рассмеялся.
     — Магнетизм? — наконец выдавил я из себя.
     — Господи, если бы магнетизм, — пробормотал профессор.
     И вот тогда-то он и рассказал мне о динамопсихизме. Сам он только знал, что такая сила существует, но объяснить ее не мог.
     — Это я и только я — вот что ужасно.
     — По-моему, это удивительно! — закричал я. — Потрясающе!
     — Если бы я только и мог, что заставить плясать чернильницу, то ко мне следовало бы отнестись, скажем, как к глупой забаве. — Он сокрушенно пожал плечами. — Но я не игрушка, мой мальчик. Если угодно, мы могли бы сейчас поехать за город, и вы бы сами все увидели. — Он рассказал мне о превращенных в пыль каменных глыбах, о разбитых в щепки дубах, стертых с лица земли заброшенных фермерских домах в радиусе пятидесяти миль от колледжа. — И все это я сделал, сидя здесь: просто представил себе и даже не напрягался.
     Он нервно поскреб затылок.
     — Напрягаться изо всех сил я боюсь: не знаю, какие это вызовет разрушения. Простой мой каприз — все равно что фугасная бомба, вот до чего дело дошло. — Наступила гнетущая пауза. — До самого последнего времени, — продолжал он, — я считал, что лучше всего держать мое открытие в тайне, потому что не знал, как его могут использовать. Теперь же я понял, что на эту тайну у меня не больше прав, чем на личное владение атомной бомбой. — Он порылся в кипе бумаг. — Здесь, я полагаю, сказано все, что нужно. — И он протянул мне черновик письма на имя государственного секретаря.

     «Дорогой сэр!

     Я открыл силу, использование которой не требует никаких затрат и которая, по-видимому, имеет большее значение, чем атомная энергия. Я бы хотел, чтобы мое открытие было самым эффективным образом использовано в мирных целях, и поэтому обращаюсь к Вам за советом, как это лучше всего сделать.

Искренне Ваш
А. Барнхауз.»

     — И что теперь будет, — сказал профессор, — ума не приложу.
     Три следующих месяца были сплошным кошмаром: в любое время дня и ночи к нам наведывались различные политические и военные тузы, желавшие взглянуть на «фокусы» профессора Барнхауза.
     Мы находились в старом особняке неподалеку от Шерлоттсвиля, штат Виргиния, куда нас доставили, как из пушки, через пять дней после того, как профессор отправил письмо. Окруженные колючей проволокой и охраняемые двадцатью часовыми, мы значились в документах под кодовым названием «Проект «ДОБРЫЕ ПОЖЕЛАНИЯ» и были отнесены к разряду «совсекретно».
     Компанию нам составляли генерал Гонус Баркер и Уильям К. Касрелл из госдепартамента. Когда профессор заговаривал о достижении всеобщего мира путем создания изобилия, они снисходительно улыбались и пускались в пространные рассуждения о пределах разумного и реалистическом подходе. Все это привело к тому, что профессор, поначалу почти совсем кроткий, через несколько недель стал превращаться в непреклонного человека:
     При первой с ними встрече он выразил согласие открыть «ход мысли», который создавал цепь, преобразующую его мозг в динамопсихический передатчик. Но когда Касрелл и Баркер осточертели ему требованиями сделать это, он начал вилять. Сначала он заявил, что весь секрет можно передать на словах. Потом стал говорить, что для этого придется писать объемистый доклад. И, наконец, однажды вечером, когда генерал Баркер прочел за обедом приказ о проведении операции «Мозговой смерч», профессор сказал: «Чтобы написать такой доклад, понадобится лет пять». Затем, метнув на генерала яростный взгляд, добавил: «А то и все двадцать».
     Замешательство, вызванное столь категоричным заявлением, все же до некоторой степени было смягчено волнующим предвкушением операции «Мозговой смерч». Настроение у генерала было праздничное.
     — В эту минуту корабли-мишени уже на пути к Каролинским островам, — восторженно объявил он. — Сто двадцать судов! Тем временем в Нью-Мехико готовят к залпу десять «Фау-25» и снаряжают пятьдесят беспилотных реактивных бомбардировщиков для учебной атаки на Алеутские острова. Нет, вы только подумайте! — Ликуя от счастья, он пробежал глазами весь приказ. — В следующую среду, ровно в 11.00, я скомандую вам «сосредоточиться!», и вы, профессор, предельно собравшись с мыслями, должны будете потопить корабли, уничтожить ракеты в воздухе и сбить бомбардировщики, прежде чем они долетят до Алеутских островов. Как думаете, справитесь?
     Лицо у профессора посерело, он закрыл глаза и сказал:
     — Как я уже говорил вам, мой друг, я и сам не знаю, на что я способен. — Затем горько добавил: — Ну, а что касается операции «Мозговой смерч» — со мною никто не советовался, и я просто поражен, до чего все это по-детски придумано и к тому же безумно дорого.
     Генерал вскинул голову.
     — Сэр, — сказал он, — область вашей компетенции — психология, и я бы никогда не позволил себе давать вам советы в этой области. Моя область — оборона страны. У меня позади тридцать лет успешного опыта, и я бы просил вас не критиковать моих суждений.
     Тогда профессор стал взывать к мистеру Касреллу.
     — Послушайте, — взмолился профессор, — разве мы все не хотим покончить с войнами и гонкой вооружения?! Разве не гораздо важнее — и это было бы много дешевле — попробовать, например, направить облачные массы в районы засухи? Я признаю, что почти ничего не смыслю в мировой политике, но мне кажется разумным предположить, что никто бы не стал воевать, если бы всем на свете всего хватало. Мистер Касрелл, я хотел бы попробовать привести в движение генераторы — там, где нет ни угля, ни воды, хотел бы заняться обводнением пустынь и так далее. Честное слово, можно было бы высчитать, что нужно каждой стране, чтобы максимально использовать свои ресурсы, и я бы давал им энергию, а американским налогоплательщикам это не стоило бы ни цента.
     — Постоянная бдительность — вот цена, которую приходится платить за свободу, — сказал генерал, тяжело вздохнув.
     Касрелл взглянул на генерала с легким отвращением.
     — К несчастью, генерал по-своему прав, — сказал он — Господи, да если бы мир был готов принять ваши идеалы! Но это, увы, не так. Мы окружены не братьями, а врагами. Войны ведутся не из-за нехватки продовольствия или сырья. Вопрос в том, в чьи руки перейдет ответственность за весь мир: в наши или наших врагов.
     Профессор неохотно кивнул и поднялся из-за стола.
     — Прошу прощения, джентльмены. В конце концов вам действительно виднее, что лучше всего для страны. Я буду поступать, как вы скажете. — Затем он повернулся ко мне. — Не забудьте завести контрольные часы и выпустить погулять нашего облеченного доверием кота, — мрачно сказал он и пошел вниз по лестнице в спальню.
     По соображениям государственной безопасности операция «Мозговой смерч» проводилась в тайне от широкой общественности, за счет которой оплачивались расходы. Наблюдатели, технические и военные специалисты, привлеченные к этой операции, знали, что готовятся какие-то испытания, но какие именно — не имели понятия. В курсе всего дела были лишь тридцать сень высокопоставленных особ и специалистов, включая меня самого.
     В день операции у нас в Виргинии стояла не по сезону холодная погода. В камине потрескивали поленья, отражения пламени метались по полированной глади металлических шкафов. Единственным, что осталось в гостиной из роскошной старинной обстановки, было викторианское кресло на двоих, установленное строго в центре комнаты и обращенное к трем телевизионным экранам. Длинная скамья у стены напротив предназначалась для десяти из нас — особо привилегированных наблюдателей. На телеэкранах были — справа налево: полигон в пустыне — для ракетного удара, группа кораблей-мишеней и алеутское небо, по которому в скором времени промчится соединение беспилотных бомбардировщиков.
     За девятнадцать минут до часа «Ч» по радио было объявлено, что ракеты готовы к запуску, что корабли наблюдения отведены на безопасное, по мнению специалистов, расстояние и что бомбардировщики уже на пути к Алеутским островам. Наше маленькое виргинское общество в гостиной много курило и мало разговаривало. Профессор Барнхауз находился у себя в спальне. Генерал Баркер суматошно носился по всему зданию, как женщина, которая готовит обед в День Благодарения на двадцать персон.
     За десять минут до часа «Ч» генерал вошел в гостиную, пася перед собой профессора Барнхауза. Профессор был в удобном экипировке: теннисные туфли, серые фланелевые брюки, голубой свитер и белая рубашка с открытым воротом. Вдвоем они сели бок о бок в викторианское кресло. Генерал то и дело вытирал пот, профессор держался бодро и весело. Он посмотрел поочередно на экраны, закурил сигарету и откинулся к спинке кресла.
     — Вижу бомбардировщики! — на разные голоса закричали наблюдатели на Алеутских островах.
     — Пуск! — гаркнул оператор в Нью-Мехико на стартовой площадке.
     Мы все быстро взглянули на огромные электрические часы над камином, а профессор, чуть приметно усмехнувшись, продолжал следить за изображениями на экранах. Глухим голосом генерал вел обратный счет времени. «Пять... четыре... три... два... один — СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ!»
     Профессор Барнхауз закрыл глаза, поджал губы и стал поглаживать виски. С минуту он ее менял возы. Телевизионные экраны подернулись рябью, радиосигналы утонули в грохоте «помех Барнхауза». Профессор вздохнул, открыл глаза и улыбнулся.
     — Вы вложили себя всего? — недоверчиво спросил генерал.
     — Я был, что называется, весь нараспашку, — ответил профессор.
     На экранах снова появились изображения, радио словно взорвалось изумленными криками наблюдателей. Алеутское небо было испещрено струйками дыма, которые тянулись вниз за ревущими, объятыми пламенем бомбардировщиками. Высоко над полигоном под небом пустыни тесной кучкой распустились белые клубы, похожие на облачка, и донесся слабый раскат грома.
     Совершенно счастливый, генерал Баркер восторженно качал головой.
     — Вот так да! — кудахтал он. — Вот так да! Джентльмены, вот так да!
     — Глядите! — вдруг закричал сидевший рядом со мной адмирал. — Корабли-то целенькие!
     — Похоже… что пушки у них все скрючены, — сказал мистер Касрелл.
     Сорвавшись со своих мест, мы столпились у телеэкранов, чтобы получше разглядеть повреждения. Мистер Касрелл не ошибся. Корабельные орудия были изогнуты книзу, их сплющенные стволы распластались на стальной обшивке палуб. В гостиной поднялся такой гвалт, что услышать радиодонесения было уже просто невозможно. Мы ликовали и не вспоминали о профессоре, пока два коротких разряда «помех Барнхауза» не повергли нас вдруг в молчание. Радиосвязь оборвалась.
     Мы тревожно огляделись. Профессора с нами не было. Распахнулась дверь, и ошеломленный часовой с порога закричал, что профессор сбежал. Он махал пистолетом в сторону ворот: искареженные и почти сорванные с петель, они были открыты настежь. В их створе мы увидели, как автомобиль правительственной охраны, набирая скорость, взлетел на мост и скрылся из виду на крутом спуске в долину. И тут же мы стали задыхаться от дыма: горели все до единого автомобили и мотоциклы, стоявшие вокруг особняка. Преследование было невозможно.
     — В него что, черт вселился?! — взревел генерал Бартер.
     Мистер Касрелл. который успел выбежать на крытую галерею перед особняком, вернулся в гостиную, на ходу читая какую-то записку, нацарапанную карандашом. Затем, сунув ее мне в руки, он сказал:
    — Любезный хозяин оставил это сердечное послание под дверным молотком. Надеюсь, наш юный друг милостиво согласится прочесть его вам, джентльмены, пока я для успокоения пройдусь по парку.
     «Джентльмены, — прочел я вслух, — Будучи первым в истории сверхоружием, обладающим сознанием, я решил, что мне незачем состоять в резерве министерства национальной обороны. Создавая небывалый прецедент в поведении материальной части артиллерии, я покидаю вас по чисто человеческим соображениям. А. Барнхауз»
     С тех пор профессор систематически уничтожает во всем мире все виды оружия, и, как вы знаете, сегодня на вооружении армий остались лишь камни и заостренные палки. Было бы не совсем точно сказать, что деятельность профессора привела к миру, но, во всяком случае, война стала бескровной и занимательной: ее можно было бы назвать «войной слухов и сплетен». Все страны наводнили друг друга агентами, роль которых свелась к тому, чтобы выведывать местонахождение оружия и через газеты информировать об этом профессора.
     Каждый день поступают сообщения об очередном случае уничтожения оружия посредством дииамопсихизма, и каждый день появляются новые слухи о том, где скрывается профессор Барнхауз.
     Несомненно одно: сейчас, когда я пишу эти строки, профессор жив. Всего лишь десять минут назад радиопередачи были заглушены «помехами Барнхауза». За восемнадцать месяцев, прошедших со дня операции «Мозговой смерч», пресса сообщала о смерти профессора не менее десяти раз. И всякий раз эти сообщения появлялись в период относительно долгого отсутствия «помех», когда где-нибудь находили труп неопознанного человека сходной с профессором внешности. После каждого из первых трех сообщений сразу же начинались толки о перевооружении и необходимости военных акций. Однако любители бряцать оружием быстро убедились, сколь опрометчиво преждевременно праздновать смерть профессора.
     Толпа неукротимых «патриотов» очутилась на земле под грудой знамен и обломков праздничной трибуны всего лишь через несколько секунд после того, как был провозглашен конец архитирании Барнхауза.
     И те, кто затеяли бы войну при первой возможности, теперь угрюмо помалкивают и ждут, ждут неизбежного — кончины профессора Барнхауза.
     К сожалению, профессор не из породы долголетних людей: его мать дожила до пятидесяти трех, отец — до сорока девяти: продолжительность жизни его бабушек и дедушек по обеим линиям примерно того же порядка. Стало быть, можно надеяться, что он проживет лет пятнадцать, если только его не настигнут враги. Но если принять во внимание количество этих врагов и их энергию, то пятнадцать лет покажутся огромным сроком, он в любое время может сократиться до пятнадцати дней, часов и даже минут.
     Профессор понимает, что слишком долго ему не протянуть. Я сделал такой вывод из письма, которое нашел у себя в почтовом ящике накануне рождества. Без подписи, напечатанное на лоскуте прочной бумаги, оно состояло из десяти предложений. Первые девять представляли собой маловразумительную мешанину из словечек профессионального жаргона и ссылок на какие-то неизвестные источники. Десятое в отличие от предыдущих было просто по синтаксису и состояло из коротких слов, но отсутствие в нем логического смысла делало его самым загадочным и вовсе сбивало с толку. Решив, что это глупый розыгрыш кого-то из моих коллег, я чуть было не выбросил письмо. Но потом почему-то положил его на письменный стол поверх разного хлама, среди которого валялись и игральные кости профессора.
     Прошло несколько недель, прежде чем я сообразил, что в письме есть некий смысл и что первые девять предложений, когда их распутаешь, оказываются чем-то вроде инструкции. Десятое оставалось для меня загадкой. И лишь вчера вечером я наконец понял, как оно увязывается с остальными. Это предложение вдруг всплыло в моем сознании, когда я машинально бросал игральные кости профессора.
     Я пообещал издателям представить доклад к сегодняшнему дню. Но в свете того, что произошло вчера, я вынужден нарушить обещание. Впрочем, отсрочка не будет слишком долгой, ибо среди немногих благ, которыми наделены холостяки — а я холостяк, — способность быстро перебираться из одного жилья в другое и легко менять образ жизни. Все, что мне нужно, я могу упаковать за несколько часов. К счастью, мне принадлежит кое-какая недвижимость, и понадобится еще дней шесть, чтобы ее реализовать. А потом уж я вышлю доклад по почте.
     Я только что был на приеме у своего врача, который сказал, что здоровье у меня отличное. Я молод и. если мне повезет, доживу до глубокой старости: моя родня по обеим линиям славится долголетием.
     Рано или поздно профессор Барнхауз должен умереть. Но гораздо раньше я буду уже наготове. Итак, к сведению нынешних поджигателей войны — и, надеюсь, всех будущих, — я говорю: берегитесь! Барнхауз умрет, но «Эффект Барнхауза» останется.
     Вчера вечером я еще раз попытался следовать инструкциям, зашифрованным на упомянутом мною клочке бумаги. Я взял игральные кости и. мысленно воспроизведя десятое, кошмарное предложение, выбросил семерки пятьдесят раз подряд.
     Всего вам доброго!

 



*

  

Рассказ был написан вскоре после окончания второй мировой воины и в самый разгар «холодной войны».

Перевел с английского
В. ТЕЛЬНИКОВ

Знание - сила, 1970, № 11, С. 39 - 41.