Воспителлы

Ваша оценка: Нет Средняя: 4.3 (3 голосов)
Обложка: 

Кончилась первая неделя занятий. Джонсон Дин, инспектор милвиллской школы второй ступени, в пятницу под вечер, сидя за столом, наслаждался тишиной и сознанием исполненного долга.
      Тишину нарушил мускулистый белокожий тренер Джерри Хиггинс. Он вломился в кабинет и тяжело плюхнулся в кресло.
      - Ну, можете отменить состязание по регби в этом году, - со злостью проговорил он. - Прямо хоть уходи из ассоциации.
      Дин отодвинул в сторону бумаги, с которыми работал, и откинулся в кресле. Луч заходящего солнца упал из окна на его пышную серебряную шевелюру и превратил ее в сверкающий ореол. Его белые, морщинистые, с голубыми прожилками руки старательно разглаживали поблекшую складку на поблекших брюках.
      - Ну, что случилось? - спросил он.


      - Это все Кинг и Мартин, мистер Дин. Они не хотят выступать в этом сезоне.
      Дин хмыкнул сочувствующе, но как-то неискренне, словно в глубине души он был с ними заодно.
      - Давайте-ка разберемся, - сказал он. - Если память мне не изменяет, в прошлом сезоне эти двое были в числе сильнейших. Кинг был защитником, а Мартин нападающим.
      Хиггинс прямо зашелся от праведного гнева:
      - Да слыханное ли это дело - чтобы нападающий сам решил бросить игру? И не просто какой-нибудь рядовой игрок, а один из лучших. На нем в прошлом году буквально все держалось.
      - Вы, конечно, уже беседовали с ними?
      - Да, я встал перед ними на колени, - ответил тренер. - Спросил, хотят ли они, чтобы меня уволили. Спросил, может, они что затаили против меня. Сказал, что они подведут всю школу. Сказал, что без них у нас все равно что нет команды. Они не смеялись надо мной, но...
      - Они и не будут смеяться, - сказал Дин. - Эти мальчики - настоящие джентльмены. По правде говоря, все наше молодое пополнение...
      - Все до одного слюнтяи! - взвился тренер.
      - Ну, кто как считает, - мягко возразил ему Дин. - В моей жизни бывали периоды, когда я тоже не был склонен придавать регби такое значение, которое, казалось бы, следовало.
      - Ну, это другое дела, - заметил тренер. - Когда человек становится взрослым, понятно, что игра интересует его уже меньше. Но ведь эти двое - мальчишки. Тут что-то не так. Они молодые, им бы просто землю рыть. У всех нормальных мальчишек должно быть сильно развито чувство соперничества. Но даже если этого нет, о выгоде подумали бы, что ли. Ведь всякий выдающийся регбист при поступлении в колледж...
      - Нашим ребятам не нужны спортивные надбавки, - довольно резко прервал его Дин. - Они получают больше, чем стипендию.
      - Да если б у нас было побольше игроков, разве бы мы так убивались по Кингу и Мартину? - застонал Хиггинс. - Пусть бы мы не всегда выигрывали. Но все же у нас была бы команда. А то, что у нас сейчас... Мистер Дин, поймите же, с каждым годом игроков у нас все меньше и меньше. Вот сейчас у меня нет...
      - Так вы говорили о Кинге и Мартине. Вы убеждены, что они не передумают?
      - Знаете, что они сказали? Что регби мешает их занятиям.
      Хиггинс произнес эти слова таким тоном, что они прозвучали невесть какой крамолой.
      - Стало быть, придется с этим примириться, - бодрым тоном произнес Дин.
      - Но это ненормально! - запротестовал тренер. - Не существует таких мальчишек, которые больше думали бы о занятиях, чем о регби. Таких мальчишек, которые бы уткнулись в книжки...
      - Такие мальчишки существуют, - ответил Дин. - Да их полным-полно и здесь, в Милвилле. Если не верите, можете взглянуть на их отметки за последние десять лет...
      - Н-да, они ведут себя не как мальчишки, а как взрослые люди. - Тренер покачал головой в знак того, что это выше его понимания. - Стыд-позор! Ну, если еще хоть один из старичков сделает от ворот поворот, придется воспитывать новую команду.
      - Так же, как мы у себя в школе воспитываем юношей и девушек, которыми потом, может быть, будет гордиться Милвилл.
      Тренер сердито встал.
      - Нам не выиграть ни у кого, - предупредил он. - Даже у Багли.
      - Вот уж из-за чего я не стану расстраиваться, - философски заметил Дин.
      Он спокойно сидел за столом и слушал, как шаги тренера гулко отдаются в коридоре и замирают вдали.
      Но вот Дин услышал характерный посвист и дребезжанье автощетки, которая подметала лестницу. Интересно знать, куда запропастился Стаффи. Где-то шляется, конечно. Вооруженный всеми этими автощетками и автопротирателями, Стаффи был не слишком загружен уборкой. Впрочем, в свое время работы у него было по горло, он хлопотал с утра до ночи и прекрасно убирал помещения.
      Если б хватало рабочих рук, Стаффи уволили бы уже несколько лет назад. Но теперь не увольняли так легко, как раньше. Когда люди достигли звезд, на человеческую расу легло непосильное бремя. Стоит только начать увольнять людей, подумал Дин, как я и сам окажусь без работы.
      Для него ничего не могло быть страшнее. Потому что милвиллская школа била его детищем. Он сделал ее своим детищем. Больше полувека он жил ради школы - сначала был молодым учителем-энтузиастом, потом директором, а последние пятнадцать лет инспектором.
      Он отдал ей все. И она заменила ему все - жену, ребенка, семью. Она была и началом и концом. Ему было приятно и то, что сегодня пятница, и то, что начался новый учебно год, и что Стаффи бродит где-то здесь, и что нет спортивной команды - точней, почти нет.
      Он поднялся из-за стола и встал у окна. По газону шла студентка; видно, она где-то задержалась и теперь торопилась домой. Дин подумал, что знает ее, хотя в сумерках плохо видел вдаль.
      Он прищурился, почти уверенный, что перед ним Джуди Чарльсон. Когда-то давно он знавал ее деда и подумал, что у девушки походка Генри Чарльсона. Он хмыкнул, углубившись в воспоминания. Насколько ему помнится, на старину Чарльсона нельзя было особо полагаться в практических вопросах. В те время он буквально бредил турбодвигателями для старта космических кораблей.
      Дин прогнал прочь мысли о прошлых днях, стремясь стереть их из памяти. Предаешься воспоминаниям значит, старость надвигается, значит, впадаешь в детство.
      И все же старина Генри Чарльсон был единственный человек в Милвилле, который когда-либо имел хоть какое-то отношение к космическим кораблям. Конечно, кроме Леймонта Стайлса.
      Дин едва заметно ухмыльнулся, вспомнив Леймонта Стайлса, его непреклонность и то, как через много лет он возвысился, к величайшему раздражению тех, кто самонадеянно предрекал, что он добром не кончит.
      Конечно, теперь не осталось ни одной живой души, которая знает или знала когда-то, к чему же в конце концов пришел Леймонт Стайлс. Или к чему он приходит сейчас.
      Может, в эту минуту Леймонт Стайлс шагает по улице некоего фантастического города на некой отдаленной планете, подумал Дин.
      И если это действительно так и если он когда-нибудь снова вернется в родные места, кого привезет он с собой на этот раз?
      Вернувшись домой в последний раз - а он и приезжал-то всего однажды, - он привез Воспителл, и это было очень чудно.
      Дин отвернулся от окна и опять пошел к письменному столу, сел, пододвинул к себе бумаги. Но работа не шла на ум. Такое случалось с ним нередко. Стоит только подумать о прежних временах, когда было много друзей и много интересных дел, как погружаешься в воспоминания настолько, что больше уже не можешь сосредоточиться.
      Он услышал в холле знакомую поступь и отодвинул бумаги в сторону. По шаркающей походке он узнал Стаффи - видно, тот решил зайти, чтобы скоротать время.
      Дин с удивлением отметил, что в глубине души он нетерпеливо ожидает предстоящую встречу. Кое-кому это могло показаться необычным, хотя на самом деле здесь не было ничего особенно странного. Немного оставалось таких, как Стаффи, тех, с кем Дин мог поговорить по душам.
      Со стариками происходят чудеса, думал он. Годы ослабляют или рвут узы прежних дней. Старики умирают или уходят со сцены или их одолевают немощи. Или же старики замыкаются в себе, в своем внутреннем мире, где ищут покоя, которого больше не могут найти во внешнем мире.
      Стаффи прошлепал к двери, остановился и, прислонившись к косяку, вытер грязной рукой обвислые желтоватые усы.
      - Что это с тренером? - спросил он. - Выскочил отсюда как ошпаренный.
      - У него нет спортивной команды, - сказал Дин. - Или он только говорит, что нет.
      - Каждый сезон одно и то же, - заметил Стаффи. - Спектакль, да и только.
      - На этот раз, может быть, и вправду нет. Кинг и Мартин отказались выйти на поле.
      Волоча ноги, Стаффи сделал еще несколько шагов и уселся в кресло.
      - Это все Воспителлы, - заявил он. - Их работа.
      Дин подался вперед.
      - Что ты такое говоришь?!
      - Я наблюдал за ними долгие годы. На всех ребятах, которых они воспитывали или которые ходили в их дошкольную группу, лежит какая-то печать. Что-то они делают с ребятами.
      - Вот еще выдумки! - сказал Дин.
      - И вовсе не выдумки, - Стаффи упрямо стоял на своем. - Ты же знаешь, я без предрассудков. Только потому, что они, Воспителлы, с какой-то другой планеты... Да, скажи, ты узнал, с какой планеты они прилетели?
      Дин покачал головой.
      - Леймонт что-то там говорил. Может, он и рассказывал, но я никогда не слышал.
      - Они какие-то необыкновенные, - сказал Стаффи, медленно поглаживая усы. У него был такой вид, будто он обдумывал каждое слово. - Но я никогда не ставил им этого в упрек. В конце концов, не только они на Земле чужаки. То есть, в Милвилле, конечно, только они, но ведь в разных концах Земли живут тысячи обитателей других планет.
      Дин кивнул, соглашаясь с ним, но едва ли сознавая, с чем же именно он согласен. Однако он ничего не сказал - это было бесполезно. Стоит только Стаффи затеять разговор, его уже не остановишь.
      - Они кажутся порядочными, - сказал Стаффи. - Не злоупотребляют ничьим доверием. Когда Леймонт уехал и оставил их здесь, они сами устроились и никогда никого не просят за них вступиться. Все эти годы они жили как порядочные - вот и все, что можно о них сказать.
      - Но по-твоему, они все же что-то дали ребятам? - спросил Дин.
      - Они изменили ребят. Разве ты не заметил?
      Дин покачал головой.
      - Вот уж не замечал. Я знаю этих ребят много лет. Я знал и их родителей. Как же, по-твоему, они изменились?
      - Они слишком быстро развиваются, - сказал Стаффи.
      - Конкретнее, - отрезал Дин. - Кто их развивает, что значит "слишком быстро"?
      - Да эти Воспителлы уж очень развивают детей. В том-то и беда. Здесь у нас школа второй ступени, а ребята совсем как взрослые.
      Откуда-то снизу донеслось унылое жужжанье автощетки.
      Стаффи вскочил на ноги.
      - Это подметалка. Держу пари, она опять застряла в дверях.
      Он повернулся к выходу и бодрой трусцой рванулся вперед, волоча ногу.
      - У, дурацкая машина.~ - рявкнул он, хлопнув дверью.
      Дин опять пододвинул к себе бумаги и взял карандаш. Уже поздно, нужно кончать работу.
      Но он не видел бумаг. Вместо этого со стола на него смотрели маленькие лица, их было много, большеглазые, серьезные, со взглядом, к которому трудно подобрать определение.
      Ему был знаком этот взгляд - так из детских лиц проглядывает зрелость.
      Они слишком быстро развиваются!
      - Нет, - сказал Дин сам себе. - Нет, этого не может быть!
      Однако очевидным подтверждением этому была высокая успеваемость, необычно большое число стипендиатов, пренебрежение к спорту. И кроме того, отношение к жизни в целом. И отсутствие преступности среди подростков - долгие годы милвиллцы гордились тем, что преступность у них сходит на нет. Дину пришло на память, что несколько лет назад его просили написать об этом статью в журнал, посвященный вопросам воспитания.
      Покопавшись в памяти, он вспомнил, что же такое он написал в той статье, - о том, как родители должны осознать, что ребенок не последняя спица в колеснице, а полноправный член семьи, а роли, которую играла в Милвилле церковь; о том, что в школах нужно делать особый акцент на социальные науки.
      - Разве я был не прав? - спросил он сам себя. Разве это не так, разве тут что-то другое или кто-то другой?
      Он попытался сосредоточиться на работе, но не мог. Он бы выбит из колеи. Перед его глазами так и стояли улыбающиеся лица. Они вглядывались в него.
      Наконец он сунул бумаги в ящик и поднялся из-за стола. Надел видавшее виды пальто, водрузил на седую голову старую, помятую фетровую шляпу.
      На первом этаже он увидел Стаффи, загонявшего на ночь последнюю автощетку в каморку. Стаффи был полон возмущения.
      - Зацепиться за калорифер! - негодовал он. - Да если б я чуть замешкался, она бы сломала всю ходовую часть. - С досады он покачал головой. - Они, эти машины хороши, только когда все в порядке. А случись что-нибудь - сразу паника. По старинке-то лучше, Джон.
      Когда последняя машина вперевалку вползла в каморку, Стаффи со злостью захлопнул за ней дверь.
      - Стаффи, ты хорошо знал Леймонта Стайлса? - спросил Дин.
      Стаффи покрутил усы, как бы обдумывая ответ.
      - Да, хорошо. Ведь мы с ним были сверстниками, а ты немного постарше. Ты был заводилой.
      Дин неторопливо склонил голову.
      - Да, я помню, Стаффи. Только такие чудаки, как мы с тобой, и остались в нашем старом городе. Сколько народу уехало!
      - Леймонт уехал в семнадцать лет. Зачем ему было оставаться? Его старуха померла, старик с утра до ночи пил горькую, а Леймонт уже пару раз побывал в переделках. И все в один голос говорили, что из Леймонта не выйдет ничего путного.
      - Легко ли мальчишке, когда весь город восстает против него?
      - Что верно, то верно, - отозвался Стаффи. - Никто не был на его стороне. Уезжая, он мне сказал, что когда-нибудь вернется и покажет им, кто он такой. Но я-то думал, что он хвастается. Ну, как это обычно делают ребята, знаешь, чтобы подбодрить самих себя.
      - Как ты ошибся, - сказал Дин.
      - Уж дальше некуда, Джон. Потому что, пробыв на чужбине больше тридцати лет, Леймонт Стайлс вернулся, вернулся в старый, овеянный бурями дом на Мейпл-стрит, в пустой дом, который ждал его все эти одинокие годы; он вернулся старый, хотя ему едва исполнилось пятьдесят, большой и сильный, хотя волосы у него теперь были белее снега, а кожа, обожженная чужими солнцами, стала дубленой; вернулся после долгих скитаний от одной далекой звезды к другой.
      Но Милвилл для него не был своим. Город помнил его, а он забыл город. Годы, проведенные в чужих краях, исказили его представление о родном городе, и то, что он помнил о нем, скорее походило на сказку, чем на правду, на сказку, которую породили годы, заполненные думами о прошлом, тоской и ненавистью.
      - Мне надо идти, - сказал Дин. - У Керри, наверное, ужин готов. Она не любит, когда на столе стынет.
      - Спокойной ночи, Джон, - сказал Стаффи.
      Когда Дин закрыл за собой дверь и пошел вниз по улице, солнце почти село. Он не предполагал, что уже так поздно. Керри обидится на него и накричит.
      Дин что-то пробурчал себе под нос. Керри была несравнима ни с кем.
      Она не жена - у него никогда не было жены. Не мать и не сестра - обе они умерли. Просто домоправительница, преданно служившая ему долгие годы, немножко жена, немножко сестра, а иногда даже мать.
      В привязанностях человека есть нечто странное, подумал Дин. Они ослепляют, связывают, делают человека таким, каков он есть. Это они помогают ему выполнять свой долг, с их помощью он достигает вершин, хотя эти вершины временами бывают серыми, бледными и очень неброскими.
      Ничего похожего на ярко блистающие вершины Леймонта Стайлса, который шагнул на Землю со звезд и привез с собой этих три странных создания, которые стали сидеть с ребятишками. Привез их, устроил в своем доме на Мейпл-стрит, а потом через год-другой опять отправился к звездам, оставив Воспителл в Милвилле.
      Чудно, что их провинциальный городок так спокойно принял эти экзотические создания. Еще чудней, что матери Милвилла в свое время вверили детей заботам чужаков.
      Заворачивая за угол на Линкольн-стрит, Дин встретил женщину с маленьким, всего по колено ей, мальчуганом.
      Он увидел, что это была Милдред Андерсон, вернее когда-то она была Милдред Андерсон, но потом вышла замуж, и он, хоть убей, не мог вспомнить ее нынешней фамилии. Занятно, как быстро взрослеет молодежь, подумал он. Казалось, Милдред кончила школу от силы два года назад; но в глубине души он знал, что ошибается, прошло уже больше десятка лет.
      Он коснулся своей шляпы.
      - Добрый вечер, Милдред. Ого, как вырос твой мальчик!
      - Я хозю в гьюпу, - пролепетал ребенок.
      Мать уточнила:
      - Он говорит, что ходит в группу. Он этим так гордится.
      - Конечно, в дошкольную группу?
      - Да, мистер Дин. Воспителлы. Они такие милые. И так хороши с ребятами. Да к тому же плата. Точнее, никакой платы. Просто приносите им букет цветов или флакончик духов, или хорошую картинку, и они довольны. Они решительно отказываются брать деньги. Я не могу этого понять. А вы, мистер Дин?
      - Да, - ответил Дин. - И я не могу.
      Он уже позабыл, какой болтушкой была Милдред. Сейчас он вспомнил, что был период, когда ее за это прозвали Трещоткой.
      - Я иногда думаю, - сказала она торопливо, будто боясь что-то упустить, - что мы, люди, здесь, на Земле, слишком большое значение придаем деньгам. А вот Воспителлы, кажется, вообще не знают, что такое деньги, или если и знают, то не обращают на них никакого внимания. Словно это что-то совсем незначительное. Я понимаю, что такие расы тоже существуют. Это наводит на размышления, верно, мистер Дин?
      Теперь он вспомнил еще об одной ужасной особенности Милдред - каждый речевой период она неизбежно заканчивала вопросом.
      Он и не пытался ответить ей. Он знал, что ответа не ждут.
      - Мне надо идти, - сказал он. - Я и так уже опоздал.
      - Мне было очень приятно вас повидать, мистер Дин, - проговорила Милдред. - Я так часто вспоминаю школьные денечки, и иногда мне кажется, что прошли долгие годы, а иногда - будто это было вчера и...
      - Правда, это очень приятно, - сказал Дин, приподнявши шляпу, и припустил чуть не бегом.
      - Недостойное зрелище, когда среди бела дня на людной улице тебя обращает в бегство болтливая женщина, - проворчал он себе под нос.
      Подойдя к дому, он услышал сердитую суетню Керри.
      - Джонсон Дин, - крикнула она, едва он переступил порог, - сейчас же садитесь за стол! Все давно остыло. Сегодня вечером у меня кружок. И рук не мойте.
      Дин неторопливо повесил пальто и шляпу.
      - Если уж на то пошло, мне и мыть-то их не надо, - сказал он. - У меня такая работа, что не очень-то испачкаешься.
      Она засуетилась, склонившись над столом, налила ему чашку кофе, переставила на середину стола бутылку пива.
      - Ведь сегодня вечером у меня кружок, - сказала она, делая особое ударение на этих словах, чтобы ему стало стыдно за опоздание. - Я и посуду мыть не буду. Оставьте ее на столе. Когда приду - вымою.
      Дин покорно уселся за стол.
      Он и сам не понимал, в чем тут дело, но, бессознательно выполнив требование Керри, вдруг ощутил уверенность в себе. Она заглушила глодавшие его беспокойство и ростки страха, которые чуть было не оплели его, хотя он сам не отдавал себе в этом отчета.
      Керри прошла через жилую комнату, непреклонно водрузив шляпу на непреклонную голову, с видом женщины, которая опаздывает на заседание кружка не по своей вине. Она поспешила к двери.
      - Вам больше ничего не надо? - спросила она, окинув быстрым взглядом стол.
      - Ничего. - Он хмыкнул. - Желаю хорошо провести время в кружке. Собрать как можно больше сплетен.
      Это была его излюбленная колкость и, хотя он знал, что Керри будет взбешена - выходка и впрямь была детской, - удержаться не мог.
      Керри бросилась вон из комнаты, и он услышал, как она нарочито громко застучала каблуками.
      С ее уходом в доме воцарилась гнетущая тишина, и, когда Дин сел за стол, комнату окутал глубокий сумрак.
      Цел и невредим, подумал он, старина Джонсон Дин, учитель, цел и невредим в доме, который построил еще его дед - сколько же лет назад? Теперь он кажется несовременным с его комнатами, расположенными на одном уровне, с камином, выложенным кирпичом, с двойным гаражом, пристроенным к дому, и с большим пнем перед окнами.
      Невредим и одинок.
      Невредим, несмотря на угрозу, на подкравшуюся к нему тревогу, такую незаметную, что ее и распознать нельзя.
      Он покачал головой.
      Но вот одиночество - другое дело. Это можно объяснить. Молодые и очень старые всегда одиноки, подумал он. Молодые - потому, что еще не установили связей с обществом, а старые - потому, что уже разорвали их.
      Общество состоит из разных слоев, сказал он себе, из разных слоев и прослоек и делится на группы по возрасту, роду занятий, образовательному цензу и финансовому статусу, И это еще не все. Такое деление можно продолжать до бесконечности. Было бы интересно, если б у кого-то хватило времени создать таблицу расслоения человечества. В законченном виде - если это только вообще возможно - такая таблица стала бы потрясающим документом.
      Он кончил ужинать и тщательно вытер рот салфеткой. Встал из-за стола, крадучись пошел по объятому тьмой помещению.
      Он знал, что надо хотя бы собрать тарелки и навести порядок на столе. По совести говоря, посуду следовало бы вымыть. Он своим опозданием причинил Керри столько хлопот! Но он не мог заставить себя приняться за работу. Никак не мог. Он цел и невредим, но он все еще не пришел в себя.
      Теперь он понял, что бессмысленно оттягивать это дело, бессмысленно увертываться от страха, который его изводит. Он понимал, с чем ему придется столкнуться, если только до этого дойдет дело.
      Конечно, у Стаффи ум за разум зашел. Это не может быть правдой. Слишком уж он умничает, наверное, воображение разыгралось.
      Ребята теперь такие же, как и всегда.
      Разве что за последний десяток лет у них заметно улучшилась успеваемость.
      Разве что, как и следовало ожидать, возросла их эрудиция.
      Разве что притягательность спортивных соревнований для них уменьшилась.
      Разве что здесь, в Милвилле, почти перевелись преступления.
      Да еще эти торжественные детские лица с сияющими глазищами, они неотрывно глядят на него с бумаг на столе.
      Он стал медленно расхаживать взад-вперед по ковру возле большого кирпичного камина, чья мертвенно-черная утроба с резким запахом сгоревшего старого ясеня казалась ему пастью, и эта пасть хохотала над ним.
      Он ударил старым, слабым кулаком по дрожащей ладони.
      - Не может этого быть! - твердо сказал он себе.
      И все же перед лицом очевидности следовало признать, что это правда.
      Дети в Милвилле взрослели, росли в интеллектуальном отношении намного быстрее, чем им было положено.
      А может, здесь кроется и еще что-то.
      Вдруг они растут в каком-то качественно ином отношении, подумал он. Еще один шаг вперед из дикости, в которой пока прозябает человечество. Потому что спорт, на какой бы то ни было основе, хоть и усовершенствованный, все же остается продуктом пещерной эпохи - под различными масками человек протаскивает соперничество, временами оно прорывается в открытую именно в области спорта.
      Если б он только мог поговорить с учениками, подумал он, если б он только мог как-нибудь проникнуть в их мысли, тогда, вероятно, что-то и удалось бы для них сделать.
      Но это невозможно. Слишком высоки и сложны барьеры, слишком сильно забиты линии коммуникаций. Ибо он стар, а они молоды, он власть, а они его подчиненные. Опять разные напластования отделяют их от него. Никак к ним не подойти.
      Конечно, всегда можно сослаться на что-нибудь, но это может прозвучать нелепо. Однако самое главное при случае выяснить, какие цели преследуют эти Воспителлы, и выработать свою линию поведения.
      Стаффи мог ошибиться. Фантастично само предположение, что Воспителлы расставляют какие-то сети.
      Особенно странно, что эти чужаки обосновались в Милвилле солидно, как старожилы. Он был уверен, что они не пожелают подвергнуть хотя бы малейшему риску уже завоеванное ими положение - ведь все их признали, предоставили в основном самим себе и говорят о них мало.
      Они делают все возможное, чтобы не привлекать к себе внимания. За эти долгие годы слишком уж много чужаков нажило себе неприятности из-за того, что совали нос в чужие дела или занимались самолюбованием. Хотя, если пораскинуть умом, то, что с человеческой точки зрения можно счесть самолюбованием, с точки зрения чужаков представляется нормой поведения.
      Этим еще сильно повезло, что у них на родине мыслящие существа внешне похожи на человека. Они на деле зарекомендовали себя прекрасными детскими воспитателями, поэтому их стали высоко ценить и с готовностью приняли в свои ряды.
      Вот уже много лет они пекутся о детях Милвилла: ведь они обладают всеми достоинствами воспитателей. Некогда они организовали дошкольную группу, хотя теперь он припоминает, что в связи с этим было немало шума, поскольку Воспителлы совершенно сознательно не придерживались установленных правил обучения.
      Он включил свет и подошел к полкам поискать что-нибудь для чтения. Но ни одна из книг не пробудила в нем интереса. Он провел пальцем по корешкам томов, пробежал глазами заголовки, но не нашел абсолютно ничего.
      От книжной полки он шагнул к широкому окну и выглянул наружу. Уличных фонарей еще не зажгли, но в окнах там и сям уже горел свет, и время от времени по мостовой медленно проезжала шаровидная машина, ее рыскающие фары выхватывали из тьмы то дрожащую под ветром листву, то прильнувшую к земле кошку.
      Эта улица была одной из самых старых в городе; когда-то Дин знал всех ее обитателей. Он без малейших колебаний мог бы назвать их имена - Вилсон, Бекет, Джонсон, Рэндом, - но никто из них здесь больше не жил. Имена были уже не те и лица незнакомые; разные слои людей смешались, и теперь на этой улице он не знал почти никого.
      Молодые и очень старые - вот кто по-настоящему одинок, подумал он.
      Он пошел к креслу и, держась очень прямо, сел перед зажженной лампой. И стал нервно барабанить пальцами по руке. Ему ужасно хотелось встать, но дел не было, разве что помыть посуду, а заниматься этим не хотелось.
      Можно пойти погулять, сказал он себе. Прекрасная мысль! Вечерняя прогулка хорошо успокаивает.
      Надев пальто и шляпу, он вышел из ворот и повернул на запад.
      И, только пройдя больше полпути, оставив в стороне деловой район, он отдал себе отчет в том, что направляется к дому Стайлса, к Воспителлам - видно, иначе он не мог.
      Он не представлял себе, что ему там делать, что он там может узнать. Никакой реальной цели он не преследовал. Словно это была некая неведомая миссия, словно какая-то сила толкала его туда, будто у него не было выбора.
      Он подошел к дому Стайлса и, стоя на тротуаре, оглядел его.
      Это был старый дом, окруженный тенистыми деревьями - их посадили много лет назад; двор, выходивший на улицу, весь зарос кустарником. Иногда вдруг кто-то приходил, подстригал газон, а то и подрезал зелень и приводил в порядок клумбы, чтобы отблагодарить Воспителл за заботу о детях, потому что они не брали денег.
      Чудно, они совсем не берут денег, подумал Дин. Будто деньги им и не нужны, будто, если б они у них были, Воспителлы не знали бы, что с ними делать. А может, деньги им и вправду не нужны - ведь они не покупали провизии, вели один и тот же образ жизни и ни разу не болели, во всяком случае, этого никто не замечал. Может быть, временами они мерзли, хотя никогда не жаловались, но и топлива не покупали, а для уплаты налогов Леймонт Стайлс оставил им определенную сумму - так, может, деньги им и вправду ни к чему?
      Было время, когда в городе ломали голову над тем, как это Воспителлы обходятся без пищи или, во всяком случае, не покупают еды. Потом об этом перестали судачить - жители решили, что насчет чужаков никогда ничего не узнаешь, не надо и пытаться.
      И это, конечно, было правильно.
      Внезапно Дин осознал, что дом Стайлса был даже старше его собственного. Он был построен не по единому плану - такие дома были в моде задолго до того, как стали делать все комнаты этажа на одном и том же уровне.
      Окна была занавешены тяжелыми портьерами, но в щелки пробивался свет, и Дин понял, что Воспителлы у себя. Ведь они никуда не отлучались из дома, разве что нужно было присмотреть за младенцами; но в последние годы они совсем редко выходили, потому что у людей вошло в привычку оставлять детишек в их доме. Ребята у них никогда не плачут, даже самые крошечные. Им всем очень нравится бывать у Воспителл.
      Он сделал еще несколько шагов, поднялся на крыльцо, позвонил.
      Подождав немного, он услышал какое-то движение в доме.
      Дверь отворилась, и на пороге, загораживая свет, показалась фигура одной из Воспителл, Дин уже совсем забыл их облик - ведь он их видел много лет назад.
      Дин припомнил, что вскоре после того, как Леймонт Стайлс вернулся домой, он встретил всех трех и потом время от времени то одну, то другую видел на улице издалека. Но воспоминание о них и удивление при виде их изгладились из памяти, и сейчас как будто заново, с прежней силой его поразили волшебная грация, неожиданное ощущение, будто столкнулся лицом к лицу с нежным цветком.
      Лицо это, если его вообще можно было так назвать, светилось добротой, оно было слишком нежным, таким нежным, что в нем совсем не чувствовалось характера и даже индивидуальности. Удивительная кожа, румяная, словно лепестки цветка, а тело стройное до неправдоподобия, и все же оно настолько исполнено грации и гармонии, что при виде его забываешь о хрупкости. От ее фигуры веяло милой простотой, такой наивностью, что все остальное перед этим меркло.
      "Нет ничего удивительного в том, что дети так любят их", - подумал Дин.
      - Мистер Дин, - произнесла Воспителла, - пожалуйста, войдите. Это для нас большая честь.
      - Спасибо, - ответил он, снимая шляпу.
      Он сделал несколько шагов и услышал, как закрылась дверь. И вот Воспителла вдруг снова оказалась рядом с ним.
      - Пожалуйста, в это кресло, - предложила она. - Оно у нас специально для особо почетных гостей.
      Все было очень просто и по-дружески, однако в этом чувствовалось что-то чужое, пугающее.
      Где-то в доме послышался детский смех. Дин повертел головой, чтобы понять, откуда он доносится.
      - Это из детской, - сказала Воспителла. - Я закрою дверь.
      Дин погрузился в кресло, положил старую, мятую шляпу на свое костлявое колено и принялся поглаживать ее костлявыми пальцами.
      Воспителла вернулась и села на пол перед Дином, села единым движением, без малейшего усилия, и у Дина создалось впечатление, будто взметнулся яркий подол, хотя на самом деле никакого подола не было.
      - Да, - произнесла Воспителла так, словно хотела сказать, что теперь все ее внимание приковано к Дину.
      Но он молчал, потому что в комнате все еще слышался смех. Даже когда дверь в детскую закрыли, все еще слышался детский смех. Он заполнял комнату, это был по-настоящему счастливый, веселый, непринужденный, искренний, беспечный смех ребятишек, которые упиваются игрой.
      Но мало того. Искорка детства сверкала в воздухе, и у Дина возникло давно забытое чувство, что он вне времени, что день никогда не кончится, что о конце его даже подумать невозможно. Легкий ветерок из несбыточной страны принес с собой запах ручья, что влечет по течению флотилии опавших осенних листьев, и чуть слышное благоухание клевера и ноготков, и аромат пушистого, только что выстиранного одеяла, какие бывают на детских кроватках.
      - Мистер Дин, - сказала Воспителла.
      Он виновато вскинулся.
      - Простите, - сказал он. - Я заслушался.
      - Но ведь дверь закрыта.
      - И все же в этой комнате - дети, - проговорил Дин.
      - В комнате нет детей.
      - Совершенно верно, - ответил он. - Совершенно верно.
      Но они были здесь. Он слышал их смех и топот их ног.
      Здесь были дети или, по крайней мере, такое ощущение, будто они здесь есть, и будто здесь много цветов, которые на самом деле давным-давно засохли и погибли, по ощущение осталось. И ощущение красоты, красоты в разных ее проявлениях - и в цветах, и в ювелирных поделках, и в маленьких картинах, и в веселых разноцветных шарфах - вещах, которые на протяжении многих лет давали Воспителлам вместо денег.
      - Эта комната, - запинаясь, смущенно сказал он. - До чего же приятная комната. Мне здесь так хорошо.
      Он почувствовал, что окунается в юность и веселье. Если б он мог, подумалось ему, если б он только мог, он бы влился в течение этой жизни и был бы таким, как они.
      - Мистер Дин, - произнесла Воспителла, - вы очень чувствительны.
      - Мне очень много лет. Может быть, в этом причина, - ответил Дин.
      Комната была и старой, и старомодной, словно двухсотлетней давности, - небольшой кирпичный камин, отделанный белым деревом, и сводчатые дверные проемы, и окна, от потолка до пола, скрытые тяжелыми черно-зелеными занавесями с золотой нитью. Здесь царили прочно обосновавшийся комфорт и ощущение нежности, которого современная архитектура - алюминий и стекло - никак не могла дать. В комнате кое-где виднелась пыль, было шумно, может, и грязновато, но возникало чувство, что ты дома.
      - Я человек старого склада и, видимо, скоро совсем впаду в детство, - сказал Дин. - Боюсь, что для меня опять настало время уверовать в сказки и волшебство.
      - Это не волшебство, - ответила Воспителла. - Это наш образ жизни, только так мы и можем жить. Согласитесь, что нам тоже хочется выжить.
      - Конечно.
      Он снял мятую шляпу с колена и медленно поднялся.
      Теперь смех казался слабее, а топот - тише. Но ощущение юности - свежести, кипучей силы, радости - все еще наполняло комнату. Оно озарило своим сиянием всю эту старую ветошь, и сердце Дина внезапно защемило от счастья.
      Воспителла все еще сидела на полу.
      - Вам что-нибудь нужно, мистер Дин?
      Дин мял в ругах шляпу.
      - Больше ничего. Кажется, я получил ответ.
      Даже произнося эти слова, он не мог поверить, он знал, что невозможно поверить, будто он когда-то, стоя перед дверью этого дома, твердо считал, что до правды докопаться нельзя.
      Воспителла поднялась.
      - Вы придете к нам еще? Мы будем очень рады видеть вас.
      - Может быть, - сказал Дин и повернулся к двери.
      Вдруг на полу, вертясь, возник волчок, золотой волчок, искрящийся драгоценностями; он вбирал свет и разбрасывал вокруг себя тысячи цветных бликов, и его кружение сопровождалось мелодичным свистом - чем-то вроде музыки, запрятанной внутрь и расплавлявшей человечью душу.
      Дин почувствовал, что надо уходить, хотя, сидя в кресле, он думал, что уйти невозможно. И снова донесся смех, и реальный мир куда-то уплыл, и внезапно комната наполнилась волшебным светом рождества.
      Он быстро сделал шаг вперед и уронил шляпу. Он больше не знал ни своего имени, ни того, где он сейчас, ни как он попал сюда, - все это было ему безразлично. Он почувствовал, как счастье в нем бурлит и переливается через край, и он наклонился, чтобы достать волчок.
      Дина отделяло от него лишь один-два дюйма, и он, наклонившись, сделал еще шаг, протянул руку - и попал ногой в дыру на старом ковре и рухнул вниз.
      Волчок пропал, и рождественские огни погасли, и опять перед ним возник реальный мир. Ощущение бурлящего счастья исчезло, и в этой комнате - убежище для всех - остался лишь старик, который силился встать с пола, чтобы оказаться лицом к лицу с чужаком.
      - Простите, - сказала Воспителла. - Вы почти дотянулись. Может быть, в другой раз.
      Дин покачал головой.
      - Нет! Только не в другой раз!
      Воспителла мягко ответила:
      - Мы не могли предложить вам ничего лучшего.
      Дин неумело водрузил шляпу на голову и, дрожа как в лихорадке, повернулся к двери. Воспителла открыла ее, и Дин, пошатываясь, вышел на улицу.
      - Приходите еще, - произнесла Воспителла очень мягко. - В любое время.
      На улице Дин остановился и привалился к дереву.
      Он снял шляпу и вытер лоб.
      Если раньше Дин был просто потрясен, то теперь в его душу вполз страх - страх перед существами, устроенными иначе, которые едят не как люди, а по-другому, которые высасывают юность и красоту, которые пьют воду из высыхающего букета, которые отщипывают по кусочкам радость у веселящегося ребенка и даже заедают смехом.
      И не удивительно, что здешние дети взрослей, чем полагается быть в их годы. Потому что чужаки лишают их ребячливости, дети для них - лишь подножный корм.
      Каждому человеку, наверное, положено немало веселой беготни и детского смеха, подумал он. Иной использует не все, что ему причитается, на это может быть лимит, а другой истратит все до конца, радость уйдет, он будет взрослым, а в душе у него не останется больше ни смеха, ни удивления.
      Воспителлы не берут денег. Им и не к чему их брать, потому что деньги им не нужны. В доме у них чего только нет, чего только они не накопили за долгие годы!
      И вот за все это время он первый ощутил, он первый выявил истинную сущность чужаков, привезенных домой Леймонтом Стайлсом. Грустно было сознавать, что он первый это обнаружил. Он сказал себе, что он стар, может, потому и оказался первым. Но это были всего лишь слова, почти автоматически сорвавшиеся с губ, просто он сам себя пожалел. Однако можно было предположить и это.
      Может, старикам как-то компенсируют потерю способностей? Может, когда тело слабеет и разум мутнеет, появляются некие таинственные силы, нечто вроде чутья ищейки, они словно угольки почти сгоревшей жизни?
      Он всегда беспокоился о том, что стареет, сказал он себе, но кто же считает старость достоинством? Он забывал о настоящем, зато его озабоченность по поводу прошлого росла все больше и больше. Он начал впадать в детство и сам об этом знал - может, тут и заключалась разгадка? Может, потому он видел волчок и рождественские огни?
      Ему хотелось знать, что бы произошло, если бы он схватил волчок?
      Он надел шляпу на затылок, оторвался от дерева и медленно побрел вверх по улице, направляясь к дому.
      Что он должен сделать теперь, когда он раскрыл тайну Воспителл, спрашивал он себя. Конечно, он мог бы побежать и растрезвонить об этом, но никто бы ему не поверил. Его бы вежливо выслушали, чтобы не ранить чувства старика, но любой житель городка счел бы это игрой воображения, и тут ничего нельзя было бы поделать. Потому что, кроме собственной непоколебимой уверенности, он не располагал бы ни единым доказательством.
      Он мог бы привлечь внимание к тому, что молодежь теперь рано созревает, как сегодня днем к этому привлек его внимание Стаффи. Но он не сумеет доказать даже это, так как в конечном счете все жители городка дадут рациональное объяснение случившемуся. Даже если других причин не найдется, они это сделают из чувства родительской гордости. Ни один человек не будет удивляться тому, что у его сына или дочери особенно хорошие манеры и что по развитию молодежь Милвилла стоит выше среднего уровня.
      Казалось бы, родители должны заметить, им просто следовало бы задуматься над этим - ведь не могут же дети всего городка быть так хорошо воспитаны и так уравновешенны! И все же никто ничего не замечал. Перемены подкрадывались так медленно, происходили так гладко, что просто не были заметны.
      Да если уж на то пошло, он и сам не заметил их, он, большую часть жизни теснейшим образом связанный с этими самыми детьми, в которых теперь находит так много удивительного. А если уж и он не заметил, то как можно ждать, чтобы это сделал кто-то другой? Болтливому старику, вроде Стаффи, который лезет, куда не нужно, остается только чесать языком.
      В горле у него пересохло и засосало под ложечкой. Больше всего ему сейчас хотелось чашечку кофе.
      Он свернул на улицу, которая вела в деловую часть города, и побрел по ней, нагнув голову, как бы вступая в сражение с темнотой.
      Чем все это кончится, спросил он себя. Кому нужно, чтобы дети не видели детства? Чтоб их обкрадывали? Какова цена того, что подрастающие юноши и девушки бросают игры намного раньше срока, что они прежде времени перенимают у взрослых их отношение к жизни?
      Кому-то, видимо, это нужно. Дети Милвилла послушны и вежливы, к игре они подходят творчески; среди них, больше нет ни снобов, ни маленьких дикарей.
      Но все несчастье в том, что стоит им только задуматься над этим, как они перестают быть детьми.
      Ну, а в грядущем? Будет ли Милвилл поставщиком великих государственных деятелей, ловких дипломатов, первоклассных педагогов и талантливых ученых? Может быть, да, однако не это главное. Ведь чтобы выработать у них эти качества, детей обкрадывают, лишают детства - вот что самое главное.
      Дин оказался в деловом районе, занимавшем не больше трех кварталов, и медленно побрел по улице, направляясь к единственной в городе аптеке.
      В аптеке было лишь несколько человек. Он прошел к стойке, с несчастным видом взобрался на высокий стул, надвинув на глаза мятую шляпу, и ухватился за край стойки, чтоб руки не дрожали.
      - Кофе, - сказал он девушке, которая подошла принять заказ.
      Она принесла кофе.
      Он сделал маленький глоток, но кофе был слишком горячий. Дин уже жалел о том, что пришел.
      Внезапно он почувствовал себя совсем одиноким и чужим среди блеска ламп и металла, будто он приплелся из прошлого и занял место, предназначенное для настоящего.
      Он почти никогда не появлялся в деловом районе, и, наверное, поэтому у него родилось такое чувство. Еще того реже появлялся он здесь вечером; впрочем, некогда он тут бывал.
      Дин улыбнулся, вспомнив, как они когда-то собирались и болтали в кружках о всякой всячине, не придавая этому особого значения.
      Но теперь все кончено. Его товарищей больше нет. Одни умерли, другие уехали, и мало кто еще способен на рискованный шаг.
      Так он сидел в раздумье, понимая, что расчувствовался, но не придавая этому значения; он слишком устал и ослаб, чтобы перебороть себя.
      Чья-то рука коснулась его плеча, и он в удивленье обернулся.
      Перед ним стоял молодой Боб Мартин. Он улыбался, но с таким видом, будто был не совсем уверен в том, что поступает правильно.
      - Сэр, мы вон там, за тем столиком, - сказал молодой Мартин, захлебнувшись от собственной храбрости.
      Дин кивнул.
      - Очень приятно, - пробормотал он.
      - Мы хотели узнать, может... то есть, мистер Дин, мы были бы очень рады, если бы вы присоединились к нам.
      - В самом деле, весьма любезно с вашей стороны.
      - Мы не имели в виду, сэр... то есть...
      - Ну конечно, - сказал Дин. - Я буду очень рад.
      - Разрешите перенести ваш кофе, сэр. Я не пролью ни капельки.
      - Доверяю тебе, Боб, - сказал Дин, поднимаясь из-за стола. - У тебя верная рука.
      - Я сейчас вам объясню, мистер Дин. Не то чтобы я не хотел играть... Просто...
      Дин слегка похлопал его по плечу.
      - Я понимаю. Не к чему объяснять.
      Он помедлил секунду, пытаясь сообразить, стоит ли рассказывать о том, что у него на уме.
      И решился:
      - Если ты не проболтаешься тренеру, я даже скажу, что согласен с тобой. В жизни бывают такие этапы, когда регби начинает казаться довольно глупой игрой.
      Мартин с облегчением улыбнулся.
      - Вы попали в самую точку. Вот именно.
      Он пошел к своему столику.
      За столом сидели четверо - Рональд Кинг, Джордж Вудз, Джуди Чарльсон и Донна Томпсон. Все хороши, подумал Дин. Будто на подбор. Он глядел, как они неторопливо потягивают содовую, стараясь растянуть удовольствие.
      Они смотрели на него и улыбались, и Джордж Вудз отодвинул один из стульев, как бы приглашая Дина.
      Тот осторожно сел и положил шляпу на пол за своим стулом. Боб пододвинул ему кофе.
      - Вы очень добры, - сказал Дин и удивился, почему он чувствует себя скованным. В конце концов это его дети - дети, которых он каждый день видел в школе, те, кого он лелеял и у кого пробуждал охоту к знанию, дети, которых у него самого не было никогда.
      - Вы сейчас нам так нужны, - сказал Рональд Кинг. - Мы тут говорили о Леймонте Стайлсе. Он единственный милвиллец, который побывал в космосе и...
      - Вы, должно быть, знали его, мистер Дин, - сказала Джуди.
      - Да, - неторопливо ответил Дин. - Я его знал, но хуже, чем Стафф. Они со Стаффом вместе провели детство. Я был немного старше.
      - Что он за человек? - спросила Донна.
      Дин хмыкнул.
      - Леймонт Стайлс? Он был в нашем городе козлом отпущения. Когда он учился в школе, ни денег, ни домашнего очага у него не было, он так и не доучился. Если в городе происходила какая-то заваруха, вы могли ручаться головой, что в этом замешан Леймонт. Каждый встречный и поперечный утверждал, что из Леймонта ничего путного не выйдет, а так как о нем судачили часто и долго, Леймонт, должно быть, принимал это близко к сердцу...
      Он все говорил и говорил, и они задавали ему вопросы, а Рональд Кинг сходил к стойке и принес ему еще одну чашечку кофе.
      От Стайлса разговор перекинулся на регби. Кинг и Мартин повторили ему то, что сказали тренеру. Потом затронули проблемы школьного самоуправления, а потом перешли к обсуждению новой, недавно открытой теории ионного двигателя.
      Дин не всегда принимал участие в разговоре; он больше слушал, задавал вопросы, и время промелькнуло незаметно.
      Внезапно огни начали мигать, и Дин в изумлении поднял глаза.
      Джуди, смеясь, разъяснила:
      - Это сигнал к закрытию. Значит, нам пора уходить.
      - Понятно, - сказал Дин. - А что, с вами частенько так бывает - я хочу сказать, часто вы сидите здесь до самого закрытия?
      - Не очень, - ответил ему Боб Мартин. - В будни больно уж много задают.
      - А я вот помню, когда-то давно такое со мной было, - начал Дин, но осекся на полуслове.
      Да, и впрямь давно, подумал он. И сегодня вечером снова!
      Он окинул их взглядом - пять лиц склонились над столом. Вежливы, добры и почтительны, подумал он. Но этого мало.
      В разговоре с ними Дин забыл о том, что он стар. Они принимали его просто как живое существо, а не как человека преклонных лет, не как символ авторитета. Они стали ему близки, он почувствовал, будто он один из них, а они - это он, они сломали не только барьер между учениками и учителем, но и барьер между молодостью и старостью.
      - У меня здесь машина, - сказал Боб Мартин. - Разрешите подвезти вас до дому.
      Дин подобрал с пола шляпу и медленно поднялся на ноги.
      - Нет, спасибо, - сказал он. - Пожалуй, я лучше пройдусь пешком. Мне нужно кое-что обдумать, а когда идешь, думается лучше.
      - Приходите еще, - сказала Джуди Чарльсон. - Может, как-нибудь в пятницу вечером.
      - Спасибо, - ответил Дин. - Пожалуй, я приду.
      Большие дети, сказал он себе с некоторой гордостью. Намного добрее и вежливее обычных подростков. Ни нахальства, ни снисходительности, будто они и не дети, и все же есть в них великолепие юности; и мечтательность, и честолюбие, что идут рука об руку с юностью.
      Повзрослевшие прежде времени, лишенные цинизма. А это очень важно - отсутствие цинизма.
      Конечно, в их человеколюбии нет ничего дурного. Быть может, именно этим одарили их Воспителлы взамен украденного детства.
      Если они и впрямь его украли. Потому что, может, они и не крали, а просто взяли и отложили про запас.
      А если это так, то Воспителлы одарили ребят новым чувством зрелости и новым ощущением равенства. И взяли у ребят другое - то, что так или иначе пропадало впустую, нечто такое, чему люди, в сущности, не находили применения, но для Воспителл это было самым главным.
      Они взяли себе юность и красоту и отложили в своем доме про запас; они сохранили то, что человеческие существа могли хранить лишь в памяти. Они ловили быстротечные мгновения и удерживали их, и вот он, урожай многих лет, дом был доверху набит ими.
      Леймонт Стайлс, спросил он, ведя мысленный разговор с этим человеком через долгие годы, через дальние расстояния, ты об этом знал? Какую цель ты преследовал?
      Не было ли это вызовом самодовольству чопорного городка, который вынудил его стать сильным? Надеждой, уверенностью, что ни один милвиллец больше уж не скажет ни про кого из ребят, как говорили про Леймонта Стайлса, что из этого мальчика или девочки ничего путного не выйдет.
      Это, конечно, важно, но это еще не все.
      Донна дотронулась до его локтя и потянула за рукав.
      - Пойдемте, мистер Дин, - настойчиво звала она. - Вам нельзя здесь оставаться.
      Они все вместе направились к двери, попрощались, и он вышел на улицу, как ему показалось, немного быстрее обычного.
      Это потому, что теперь он стал чуть моложе, чем был два часа назад, совершенно серьезно сказал он себе.
      Дин пошел быстрее и больше не прихрамывал, и совсем не устал, но боялся признаться в этом самому себе ведь это была мечта, надежда, поиски, в которых никто никогда не признается.
      Он шел куда глаза глядят. Ему нужно было отправляться домой. Было очень поздно, давно пора в постель.
      Но он не мог произнести этого слова. Не мог облечь мысль в словесную оболочку.
      Он пошел вверх по улице, мимо лужайки, заросшей кустарником, и увидел, что свет все еще просачивается сквозь спущенные занавеси. "Это и Стаффи, и я сам, и старина Эйб Хокинс. Нас много..."
      Дверь отворилась; на пороге стояла Воспителла, спокойная и красивая. Она нисколько не удивилась. Словно она специально ждала меня, подумал Дин.
      И увидел остальных двух, которые сидели у камина.
      - Пожалуйста, входите в дом, - предложила Воспителла. - Мы очень рады тому, что вы решили вернуться. Все дети ушли. Давайте поговорим в тишине и покое.
      Он вошел и снова сел в кресло и аккуратно положил шляпу себе на колено.
      Еще раз дети пробежали по комнате, и он почувствовал себя вне времени и пространства и услышал смех.
      Он сидел в кресле и думал, покачивая головой, а Воспителлы ждали.
      Трудно, думал он. Трудно найти нужные слова.
      И вновь, как много лет назад, он почувствовал себя учеником, которого учитель вызвал отвечать урок.
      Они все еще ждали, но они были терпеливы; надо дать ему время.
      Он должен сказать об всем как следует. Он должен добиться того, чтоб они поняли. Он не может просто сболтнуть что придется. Его слова должны прозвучать естественно и в то же время быть логичными.
      Но как сделать, чтобы в них была логика? - спросил он себя.
      В том, что старики, подобные ему и Стаффи, нуждаются в Воспителлах, не было ни капли логики.