Энерган-22 (часть 5)

Голосов пока нет

Часть четвертая

Рыжая Хельга

 

 1. Сюрпризы Америго-сити

  Поезд двигался со скоростью воловьей упряжки. Ему предстояло пересечь южные предгорья Скалистого хребта, пустынные районы западнее Америго-сити и у поречья Рио-Анчо повернуть к морю. Он был наполовину пуст, пассажиры — в большинстве индейцы — завтракали, обедали и ужинали, расстелив на коленях домотканые полотенца, а затем дремали на скамьях, подложив под голову свернутые пончо. Я не спускал глаз с чемодана.

Соседи по купе время от времени менялись, но я надеялся, что за мной по распоряжению Агвиллы следует какой-нибудь ангел-хранитель. Сказал же он о том, что его люди будут поддерживать со мной связь. Всюду. Значит, и в поезде?

Окон не открывали, но каждый час в вагон впускали немного кислорода. С приближением к Америго-сити за окнами все чаще проплывали огромные промышленные комплексы, воздух становился все более насыщенным ядовитыми испарениями, все чаще мелькали люди в масках или с платками у лица.

Почти три недели я был оторван от города, не знал, что творится на белом свете. При первой же возможности накупил газет и, удобно устроившись возле окна, стал просматривать одну за другой. Начал я, естественно, с “Утренней зари” и был поражен, увидев, что энерган почти забыт и я вместе с ним. В литературном приложении печаталась повесть о покорении планеты Омега-001 с умопомрачительными подвигами капитана Бима. Прочие крупные газеты также занимали свои страницы чем угодно, только не волнующими проблемами современности. Да, видно Мак-Харрис неплохо позаботился, чтобы заглушить даже далекие отзвуки операции “Энерган”.

Под конец я развернул газетку “За чистоту плане ты”, орган федерации, возглавляемой профессором Моралесом. Как правило, на ее полосах — а их всего четыре — не печатались скандальные истории или сплетни об интимной жизни кино- и телезвезд. Не было там места и для реклам фирмы “Вита-Синтетика” Обычно там публиковались сообщения о митингах протеста в клубе Борцов, статьи об опасности вируса стайфлита, обращения самого Моралеса к правительству с призывом очистить воздух на промышленных предприятиях. Словом, это был скучный, ведомственный бюллетень федерации. Его почти никто не читал, а существовал он на пожертвования, которые собирали на улицах старики и школьники.

Я рассеянно взглянул на первую полосу. И обомлел. Три колонки занимала моя собственная фотография. Крупным планом. Правда, на ней я выглядел моложе, к тому же был без бороды — видимо, снимок взяли из архива. Через всю полосу огромными буквами шел заголовок:

ТЕОДОРО ИСКРОВ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В АМЕРИГО-СИТИ С ПОСЛАНИЕМ ОТ “ЭНЕРГАН КОМПАНИ”

Не веря собственным глазам, я стал лихорадочно читать статью.

“Тупаку, 8 сентября. От нашего собственного корреспондента. Вчера поздно вечером в корпункт позвонил незнакомый мужчина, заявивший, что должен передать важное сообщение от имени “Энерган компани”. После чего сказал, что журналист Теодоро Искров, автор нашумевшей повести “Энерган-22”, бесследно исчезнувший из своего дома три недели назад, провел несколько дней в резиденции “Энерган компани”. Сейчас он возвращается в город. О дне и часе его приезда нам сообщат дополнительно. Искров везет послание “Энерган компани” к Князю и правительству Веспуччии, президенту “Альбатроса” Эдуардо Мак-Харрису, нашей федерации, партии апперов и всему населению страны. В нем содержатся предложения, которые могут оказаться решающими для будущего нашей страны и всего цивилизованного мира”.

Вслед за этим шло сообщение от редакции: “Как нам стало известно, две-три недели назад профессор Моралес лично просил Теодоро Искрова вручить “Энерган компани” проект соглашения о сотрудничестве с нашей федерацией. Мы надеемся, что Искров везет положительный ответ. Призываем всех, кому дорог завтрашний день Веспуччии, принять участие во встрече Теодоро Искрова, посланца жизни!”

Не веря своим глазам, я перечитал корреспонденцию раз, другой. В памяти всплыли слова Агвиллы там, в мертвом Кампо Верде: “Вам будут оказывать поддержку многие”. Судя по газете, поддержка начиналась весьма энергично, я бы сказал — чересчур. Интересно, как к этой шумихе отнесется Командор? Запретит готовящуюся встречу или просто-напросто распорядится доставить меня в “Конкисту” прежде, чем я доберусь до Америго-сити? Я еще раз взглянул на фотографию в газете, а затем на свое отражение в окне. Никакого сходства. Из мутного стекла на меня хмуро взирала бородатая физиономия с лохматой головой, в темных очках и спортивной рубашке — ничего общего с элегантным мужчиной на снимке. А в кармане у меня лежало удостоверение на имя Мартино Дикинсена, антиквара... Так что особо опасаться ареста не приходилось. Если только тот забулдыга американец, Дуг Кассиди, не был человеком Командора. Пожалуй, он один из немногих, кто каким-то образом знал, что Мартино Дикинсен и Теодоро Искров — одно и то же лицо.

К счастью, до самого города в вагон никто не заходил и ничего настораживающего не произошло — ни в поезде, ни на попутных станциях. Это меня немного успокоило, и я вновь погрузился в размышления о сложной миссии, которая выпала на мою долю. Ведь, по сути говоря, мне был передан ультиматум, в котором требовалось — ни больше ни меньше! — не только самоуничтожение целой экономической империи, но и физическая гибель главы этой империи! В нем удивительно сочетались расчетливый риск и дерзость с романтическим пафосом, восходящим к пылкой эмоциональной атмосфере первой половины XIX века. Насколько я мог уловить, внешностью и духом Агвилла, Белый Орел, полностью соответствовал нормам этики и морали той давней эпохи. Если рассуждать здраво, то ультиматум был порожден скорее страстями, чем трезвым анализом реальной обстановки, и неизбежно одержал в себе ту ограниченность, какой отличается все, что рождено страстью, какой бы благородной ни

была цель. Вряд ли Алехандро по доброй воле подписался под ним, хотя, бесспорно, и он считал, что Мак-Харрис заслуживает уготованной участи. Я думаю, будь вождем племени он, а не Агвилла, он, вероятно, принял бы иное решение. Страсти неизбежно вызывают ответные страсти, а это порождает непредсказуемыe поступки. Разве согласится Мак-Харрис так просто уйти со сцены? Не толкнет ли могучий инстинкт самосохранения его к ответным действиям, которые могут оказаться куда более пагубными для страны? И, наконец, какова моя роль в этой сложнейшей игре, где материальные интересы, классовые противоречия и расовые конфликты неотделимы от личных столкновений и распаленных страстей? Поезд въехал под своды огромного вокзала. Я выглянул в окно. По перронам сновали пассажиры в масках, тележки развозили багаж, в привокзальных буфетах торговали минеральной водой “Эль Волкан”. Я тоже надел маску и, крепко держа в руке чемодан, вышел из вагона. Огляделся, двинулся к выходу — все спокойно. Когда же автоматические двери раздвинулись, и я ступил на тротуар, моему взору предстала картина, от которой я обомлел.

Вся привокзальная площадь была забита толпой. Люди стояли молча, тесно прижавшись друг к другу. Почти все в масках. Лишь кое-где белели прижатые к лицу платки.

Мимо меня поспешно проходили пассажиры, напуганные таким скоплением народа. А я не мог двинуться с места, уверенный, что все смотрят только меня, что меня узнали.

От переднего ряда отделился высокий худой человек. В отличие от других он не прятал своего лица, я узнал профессора Луиса Моралеса. Он приблизился ко мне, внимательно оглядел с головы до ног и, обернувшись к толпе, крикнул:

— Человек в синей клетчатой рубашке и маске “Нефертити!” Это он!

Толпа приветственно взревела. Я растерялся, не зная, как себя вести. И в итоге сделал то, чего не следовало: снял маску. В самом деле — “Нефертити”, одна из красивейших масок Агвиллы. Мой жест вызвал новый шквал приветствий. А Моралес, тряхнув седой гривой, пожал мне руку и с чувством произнес:

— С приездом, сеньор Искров! Добро пожаловать!

Лишь тут я заметил телекамеры. Позади одной них, как и следовало ожидать, стоял Джонни Салуд, Он перехватил мой взгляд, замахал руками:

— Салуд, Тедди! Поздравляю!

Я ровным счетом ничего не понимал. Кому я обязан встречей? Что произошло, пока я добирался сюда из Кампо Верде?

Между тем толпа выжидающе смотрела на меня, Ждала, что я скажу в ответ на приветствие Моралеса, И не обращая внимания на то, что зловонный смог забивает легкие, я, заикаясь, пробормотал:

— Я... искренне тронут... Полная неожиданность... Большое спасибо... Я действительно привез предложения, которые, надеюсь, будут иметь важные последствия... способствовать установлению социального мира... Верю, что над вашим отечеством восходит звезда надежды...

Тут до меня дошло, что я говорю затасканные, стандартные фразы, их произносят на всех шумных митингах, но никто не слушает. И я замолчал. Спас положение элегантно одетый мужчина. Подойдя ко мне, он снял маску, и я увидел Лино Баталли, главного редактора “Утренней зари”. Он энергично пожал мне руку и подтолкнул в сторону:

— Тедди, в редакции пресс-конференция, тебя ждут. Едем. Находиться на улице без маски вредно для здоровья. Взгляни на Индикатор: сегодня 86!

С этими словами он повел меня к машине, припаркованной у бокового подъезда вокзала. Я покорно последовал за ним — что мне еще оставалось? Когда так заботятся о моем здоровье!

Открыл дверцу, протиснулся на сиденье и увидел, что в машине сидит Мак-Харрис.

 

2. Пресс-конференция и ее логическая развязка

 

Он протянул мне левую руку — ту самую, которая, как я теперь знал, была обагрена кровью Евы Маяпан. Однако мне пришлось пожать ее. Мог ли я поступить иначе? В таком-то окружении?!

— Поздравляю с успехом, Искров. Мак-Харрис произнес это не свойственным ему безжизненным тоном. Я с удивлением отметил, что на сей раз в его голосе не было властных нот, и внимательно посмотрел на него. Его лицо, прежде резко поделенное на две половины — живую и неподвижную, теперь казалось полностью помертвевшим. Здоровый глаз, полузакрытый веком, смотрел в одну точку.

— У меня для вас важные новости, сеньор Мак-Харрис, — сказал я. — Очень важные.

— Знаю, — безучастно ответил он. — Изложите их журналистам. Пусть о них узнают все. Пусть в эту тяжкую для меня минуту мои соотечественники поймут, какой человек возглавляет экономику страны и на какие жертвы он готов ради их блага.

“Тяжкая минута”, “жертвы”, “благо” — неслыханные слова в устах Мак-Харриса! Что это — лицемерие или страх, вызванные неведомыми мне причинами? И откуда он знает об ультиматуме Агвиллы?

Мой взгляд упал на груду газет, лежавших на сиденье рядом с Лино. Я потянулся к ним. Газеты были свежие. На первой полосе каждой из них крупными буквами был помещен один и тот же текст:

СОГЛАШЕНИЕ МЕЖДУ “АЛЬБАТРОСОМ” И “ЭНЕРГАН КОМПАНИ”! ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТРАКТ В ИНТЕРЕСАХ НАЦИИ!

ТЕОДОРО ИСКРОВУ ПЕРЕДАН ПРОЕКТ МИРНОГО ДОГОВОРА МЕЖДУ “АЛЬБАТРОСОМ” И ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ УЛИЦЕЙ! ЭНЕРГАН — ДОСТОЯНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Все перепечатали корреспонденцию из дневного выпуска газеты “За чистоту планеты”.

“Телефонный звонок из “Энерган компани” известил нас о скором прибытии Теодоро Искрова в Америго-сити. Ему поручено вручить проект соглашения между “Энерган компани” и концерном “Альбатрос”. Если в недельный срок соглашение будет подписано — а мы на это надеемся, — перед нашим народом откроются беспредельные перспективы благоденствия. К сведению членов федерации: Искров одет в синюю клетчатую рубаху, лицо скрыто под маской “Нефертити”.

“Вы найдете поддержку среди многих”, — вспомнил я. Любопытно, относилось ли это к газетным публикациям? Или все это очередной ход Доминго Маяпана? Он неплохой психолог, умело расставляет фигуры на шахматной доске, способен сбить с толку самого опытного игрока и принудить его к сдаче.

Я же был не просто пешкой в этой игре, я был союзником тех, кого оставил в Эль Темпло, их другом, их добровольным помощником, взявшим на себя опасную роль. Мог ли я поступить иначе? Ведь меня ни на минуту не покидала мысль о том, что человек, сидевший рядом со мной, не был жертвой. Он убийца. На его совести смерть молодой женщины, всё существо которой излучало любовь. И если бы я знал, что мои сыновья вырвались из рук Службы безопасности, если бы жена была укрыта в надежном месте...

Мак-Харрис прервал мои лихорадочные мысли:

— Итак, все обошлось без затруднений?

— Да. Без всяких затруднений.

— Они полностью приняли мои условия?

— Да.

— В самом деле, кто бы отважился не принять их? — Мак-Харрис криво усмехнулся.

— Вы правы, — согласился я. — Кто бы отважился на такое...

— Можно взглянуть? — Он протянул левую руку.

— Прошу.

Я вынул из кармана белый конверт.

Мак-Харрис неторопливо вскрыл письмо. Там оказалось несколько машинописных листков. Мне бросилось в глаза слово “Договор”, далее следовали параграфы и клаузулы. И пока машина кружила вокруг редакции, Мак-Харрис внимательно читал текст.

Но вот он перевернул последнюю страницу, сложил листки, сунул их в конверт и жестом победителя спрятал во внутренний карман пиджака.

— Ну, что ж, недурно. Хотя и имеются кое-какие спорные места. — И бросил в спину шофера: — В редакцию!

Взвизгнули тормоза — мы подкатили к подъезду “Утренней зари”. На лестнице нас окружили репортеры с камерами и микрофонами в руках, но Лино Баталли бесцеремонно растолкал толпу и провел меня в зал заседаний.

Зал был набит битком, кое-кто из кинооператоров забрался чуть ли не на оконные карнизы. Среди собравшихся я увидел многих коллег, знакомых иностранных корреспондентов, представителей информационных агентств. В глубине зала маячила краснощекая физиономия моего приятеля Панчо. Завидев меня, он широко улыбнулся и приветственно помахал рукой, Само собой, Джонни Салуд тоже был тут как тут. Его камеры были нацелены на длинный стол, за которым уселись Мак-Харрис, Лино Баталли и я.

Вскоре в зал вошел профессор Моралес. Все места были заняты, поэтому ему пришлось встать у стены. И тут произошло поистине невероятное: Мак-Харрис поспешно взял стул из-за стола президиума и жестом предложил профессору сесть. Что же могло произойти в мое отсутствие, если одноглазый ястреб обратился в смиренного агнца?

Лино Баталли представил меня собравшимся, сказал несколько лестных слов о моем вкладе в отечественную журналистику, не преминул остановиться на моей повести. Посетовав на то, что в силу непредвиденных обстоятельств она еще не закончена, он выразил надежду в ближайшие дни узнать о ее завершении. “Мы все ожидаем развязки с огромным нетерпением”, — сказал он. И в заключение напомнил, что по поручению всеми уважаемого Эдуардо Мак-Харриса я был направлен к руководителям “Энерган компани”, Цель поездки — устранить разногласия между этой организацией и “Альбатросом”, которые могли бы обернуться катастрофой для страны. Сказав еще несколько слов о моей миссии я доброй воле сеньора Мак-Харриса, Лино предоставил слово мне.

Я поднялся. Настала минута, которой я ждал, к которой меня готовил Агвилла. Я помнил его слова: “Вам будет предоставлен случай высказаться” и решил, что лучшего случая, чем сейчас, мне вряд ли дождаться. Вместе с тем, будучи человеком, которому не раз приходилось присутствовать на пресс-конференциях, я прекрасно понимал, что дотошные журналисты в любой момент могут меня прервать. Поэтому я начал так:

— Уважаемые коллеги, за время моего путешествия я многое испытал, был свидетелем многих событий, общался с самыми разными людьми, обдумал чуть ля не всю свою сознательную жизнь и теперь могу Твердо сказать: сегодня перед вами не тот Теодоро Искров, какого вы знали. Мне трудно говорить, я Смертельно устал от поездки и, боюсь, не сумею связно изложить все, что мне довелось увидеть и пережитъ. Поэтому прошу вас облегчить мою задачу: зададите вопросы.

В зале оживились. Сверкнули вспышки, свет прожекторов ослепил меня, зажужжали кинокамеры. Вопросы посыпались градом. Я отвечал на них быстро и решительно, стараясь не думать о том, что рядом сидит человек, на чьей совести жизни многих людей, что мои дети у него в руках и за один мой неугодный ему ответ они могут поплатиться жизнью. Привожу по памяти вопросы и ответы.

— Как долго продолжалась ваша миссия?

— Четырнадцать дней.

— Где вы находились все это время?

— Девять дней в районе Теоктана, четыре дня в резиденции “Энерган компани”, сутки в дороге.

— Что вы делали в Теоктане?

— Разъезжал по селениям.

— Приятное занятие. Цель?

— Знакомство с жизнью местных индейцев.

— И только?

— Этого вполне достаточно.

— Для чего именно?

— Чтобы приготовиться к визиту в резиденцию “Энерган компани”.

— Где она находится?

— Не знаю.

— То есть как — не знаете? Вы же там были?

— Верно. Но по дороге туда и обратно меня усыпили.

Смех в зале.

Вопрос не без иронии:

— Как в детективах?

— Почти.

— Что это было: гипноз?

— Нет, обычный наркоз. Снова взрыв смеха.

— Где помещается “Энерган компани”?

— В бывшей резиденции толтекских правителей, Долгая пауза. Потом чей-то голос:

— Разве существует такая на свете?

— Я провел там четверо суток. Должен сказать, это изумительное творение древнего зодчества и искусства. К несчастью, оно неумолимо разрушается.

— А золото там есть?

— Нет. И драгоценных камней нет. Зато сохранились скульптуры и резьба, фрески, дворцы и храмы,

— Как же могло случиться, что о таких сокровищах не знают археологи?

— А разве мы знаем все древние памятники? Многие из них скрыты под землей, о многих древних культурах мы даже не подозреваем. Вспомните, совсем недавно на плато Скалистого массива обнаружили целый город, а всего два года назад в джунглях наткнулись на племя людоедов. Эль Темпло находится далеко в джунглях и глубоко под горой...

— Эль Темпло?!

— Так называют это место его обитатели.

— Вы хотите сказать, что там производится энерган?

— Да.

— То есть это подземный завод?

— Да.

— Его масштабы?

— С точки зрения современных представлений об электронной автоматике, завод довольно крупный.

— Сколько человек там работает?

— Один. Оглушительный смех.

— Кто же этот кустарь-одиночка?

— Химик Доминго Маяпан, бывший руководитель экспериментального отдела при лаборатории “Альбатроса”. Тот самый, кто под именем жреца в моей повести продавал энерган на Двадцать второй улице.

— И сколько же он изготавливает энергана? — все тот же насмешливый голос.

— Хватит, чтобы обеспечить горючим не только нашу страну.

Наступило настороженное молчание. После долгой паузы новый вопрос:

— Вы не преувеличиваете?

— Вспомните день, когда энерган впервые поступил в широкую продажу. Так вот: это не более как капля в море.

— Не станете же вы утверждать, что этот ваш пресловутый Маяпан способен производить тысячи тонн в одиночку? Видно, он и впрямь волшебник... — Ему помогают сыновья и несколько соратников и друзей, которые обеспечивают регулярный подвоз сырья. Почти обо всех я писал в повести, в главе о складе на набережной Кеннеди.

— Что собой представляют сыновья Маяпана?

— Старший пошел по стопам отца, крупный ученый-химик. К тому же опытный кинооператор.

— Любопытно. Какими же выдающимися открытиями он знаменит?

— Открыл формулу энергана.

— А как кинооператор? В ответ я открыл чемодан и вынул круглую алюминиевую коробку.

— Здесь один из его фильмов. Весьма любопытный. О Кампо Верде... Джонни, это тебе презент от Белого Орла. Держи! — И я кинул ему коробку.

Мак-Харрис сдвинул брови, но было поздно: Джон; поймал коробку и сунул к себе в сумку.

— Спасибо, Тедди! Сегодня же прокрутим по телевидению. При случае поблагодари от меня своего подземного кинооператора. А второй сын? Случайно, кинорежиссер?

— Не угадал. Младший сын доктора Маяпана археолог, специалист по криптографии. Это он прочитал надписи в Эль Темпло и таким образом узнал, где находится Ясимьенто.

— Что такое Ясимьенто? — спросил английский журналист.

— Месторождение вещества, служащего сырьем для энергана.

— Вы знаете, что означают эти древние надписи.

— Мне было сказано, что это стихи об Ясимьенто

— Может, ты нам прочтешь их? — крикнул Джонни.

— К сожалению, я их не знаю.

— Держу пари, что Ясимьенто — это какая-нибудь глиняная урна, оставленная инопланетянами сто тысяч лет назад, когда они в последний раз приземлили на своих летающих тарелках.

Смех. Джонни в своем репертуаре — все может обратить в шутку. Но в интуиции ему не откажешь. — Насчет урны ты угадал, Джонни! Только оставлена она не инопланетянами, а толтеками.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что они тоже получали бензин из этого вашего энергана?

— Нет, они использовали его для праздничных огней.

— И Ясимьенто — единственный источник сырья для энергана?

— По мнению доктора Маяпана, разновидности этого сырья имеются повсюду в мире, и сейчас он вместе с сыном, Белым Орлом... — Мои слова заглушил насмешливый свист, но я продолжал: — ...разрабатывает технологию использования этого сырья как основы для горючего.

Голос с места:

— Но это положило бы конец энергетическому кризису на планете!

— И навсегда покончило бы с голодом, — убежденно произнес я. — Потому что энерган может служить исходным материалом не только для топлива, но и | для синтетического белка.

— Невероятно!

Лино Баталли решил взять бразды правления в свои руки и обратился к залу:

— Как видите, друзья, сеньор Мак-Харрис верно оценил значение энергана для национальной экономики и своевременно обратился к доктору Маяпану с предложением о сотрудничестве.

— Не перебивайте, — выкрикнул кто-то из глубины зала. — Пусть Искров объяснит сначала, почему Маяпан и его люди — эти, с его слов, спасители человечества — прячутся под землей?

Я сказал:

— По очень серьезным причинам: у доктора Мая-пана могущественные враги. Но, как вы, верно, уже поняли из моих слов и как сможете убедиться, просмотрев фильм, теперь создатели энергана больше уверены в своих силах.

— А нет ли опасности, что этот пресловутый энерган или хотя бы его формула попадут в руки врагов нации?

— Насколько я понимаю, соглашение, которое я привез, предусматривает меры для устранения такой опасности.

В задних рядах поднял руку пожилой человек. Я узнал его: это был редактор профсоюзной газеты “Голос нефтяника”.

— Не думаете ли вы, что враги энергана — а они имеются как внутри страны, так и за ее пределами, достаточно вспомнить “Рур атом”, — могут обнаружить Эль Темпло и уничтожить его? Они не остановятся перед применением военной силы из опытных наемников. Вспомните, как это было на Огненной Земле.

— Едва ли им это удастся. Эль Темпло защищен самыми совершенными электронными устройствами. Даже птице не пролететь там незамеченной.

— Надо полагать, туда пошлют не птичек!

— Разрешите вам напомнить, что в этом не будет необходимости, потому что от силы через неделю обитатели Эль Темпло сами расскажут о себе, не прибегая к посредничеству журналистов.

Ответ вызвал одобрение зала. Сквозь шум аплодисментов я не сразу услышал Моралеса:

— Сеньор Искров, — сказал он, — наша федерация первой обратилась к Двадцать второй улице с предложением уступить патент на производство энергана. Такое же предложение мы направили им через вас. Можно узнать ответ?

Мне вспомнился вечер в Эль Темпло, споры относительно символического доллара, отказ Агвиллы принять его. Я вынул из кармана монету и, перегнувшись через стол, протянул ее Моралесу:

— К сожалению, профессор, должен вас разочаровать. Двадцать вторая улица не согласна, во всяком случае пока, передать вам патент энергана даже за этот доллар, который для них дороже всех сокровищ мира. Они просили меня сказать вам это.

— Но почему, почему? — с нескрываемой горечью воскликнул он.

— Потому что они намерены использовать энерган для иных целей.

— Существует ли цель более высокая, чем спасение людей и среды от вредоносных выхлопных газов, смрада, ядовитого смога?

Совершенно неожиданно вмешался Мак-Харрис. До того он сидел с отрешенным видом, словно все происходящее в зале его не интересовало.

— Профессор Моралес, — сказал он, — от всего этого нас спасет только “Альбатрос”. — Голос его звучал глухо, я бы даже сказал — скорбно. — Только я один располагаю возможностями и средствами для осуществления этой великой цели. Что и побудило меня обратиться к “Энерган компани”.

Все взгляды обратились к нему — озадаченные, недоуменные: в этом благостном, смиренном человеке трудно было узнать безжалостного хищника, который, не задумываясь, перегрызал глотки не только своим подчиненным, но и финансовым воротилам и целым экономическим империям. А Мак-Харрис продолжал:

— Сеньор Искров, прошу вас, объясните, в чем именно состоит мое предложение господам из “Энерган компани”. Тут нет и не может быть никаких секретов.

Вот она, долгожданная минута. Сейчас или никогда — иного выбора у меня не было, хотя это и могло означать начало конца. Для меня, моей жены, детей... Но пути назад были отрезаны. Я должен был сказать, рем бы это мне ни грозило.

И я решился:

— Сеньор Мак-Харрис предложил Двадцать второй улице двадцать миллиардов долларов за уступку патента на энерган. Он также выразил готовность реорганизовать научные и промышленные базы “Альбатроса” для совместного массового производства нового горючего.

Зал замер. В наступившей тишине слышалось лишь легкое шипенье юпитеров. После томительной паузы — видимо, аудитория не сразу могла проглотить кусок, предложенный мною, — профессор Моралес сказал с презрением и нескрываемой грустью:

— Надо полагать, они ответили согласием? Значит, и эти люди такие же беспринципные и алчные дельцы!

Я медлил. Ведь стоит мне сказать правду, и наступит расплата. Мак-Харрис выжидательно смотрел на меня. От тишины, царившей в зале, заложило уши. И вдруг снова застрекотали камеры, а перед моими глазами всплыл Эль Темпло, библиотека, экран. Я воочию увидел, как сидящий рядом со мной человек расправляется с беззащитной женщиной...

— Нет, — шепотом обронил я, но коротенькое слово прозвучало точно выстрел.

Мак-Харрис сдвинул брови. По залу прокатился шорох.

— Как прикажете вас понимать? — спросил Лино Баталли. — Вы же сами только что заявили...

И тут самообладание окончательно оставило меня, С отчаянием осужденного на смерть, спешащего бросить последние слова в лицо палачам прежде, чем петля затянется на его шее, я крикнул:

— Выслушайте меня! Доктор Маяпан и его сыновья категорически отвергли предложение сеньора Мак-Харриса и выдвинули свои контрпредложения, Вот они.

Я вынул голубой конверт и кинул его редактору профсоюзной газеты. Тот ловко подхватил его, сунул за пазуху и благоразумно стал проталкиваться к выходу.

А я продолжал:

— Двадцать вторая улица предлагает... — тут я остановился, перевел дух и закончил: — В недельный срок, не позднее, Мак-Харрис обязан передать всю, повторяю, всю собственность “Альбатроса” в руки “Энерган компани”...

От волнения я не мог договорить. Горло у меня сжалось, сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Что такое? — тихо, как бы про себя, спросил Мак-Харрис и выхватил из кармана белый конверт.

Это движение подхлестнуло меня, и я торопливо заговорил, почти явственно чувствуя петлю на своей шее.

— Эта собственность будет использована для возмещения урона, который Мак-Харрис причинил индейским племенам в районах Теоктана и Кампо Верде...

Мак-Харрис вскочил:

— Нет! — крикнул он. — Никогда! А я продолжал все быстрее, смерть уже стояла у меня за спиной:

— Сам Мак-Харрис должен предстать перед Верховным судом и ответить за свои злодеяния и убийство невинных людей, в том числе вождя индейцев по имени Великий Белый Орел и молодой женщины, у которой он собственноручно вырвал сердце из груди!

— Ложь! Ложь! — визгливо кричал Мак-Харрис Он трясся, на его страшном, обожженном лице было выражение отчаяния. — Наглая ложь! Я никого не убивал!

Зал зашумел. Люди повскакали с мест, камеры нацелились на Мак-Харриса, который что-то исступленно кричал. Потом крики перешли во всхлипывания, из горла с хрипом вырвались слова:

— Ради сына... Умоляю... он болен... Стайфлит... Он погибает...

И, согнувшись над столом, всесильный хозяин “Альбатроса” беззвучно зарыдал, комкая скатерть пальцами протеза.

С последнего ряда долетел громкий голос Панчо!

— Да объясните, наконец, толком, что все это значит: Кампо Верде, Белый Орел? Кто такой доктор Маяпан и его таинственные сыновья?

Перекрывая глухие рыдания Мак-Харриса и увещевания Лино Баталли, который пытался его успокоить я громким голосом отчетливо сказал:

— Доктор Доминго Маяпан — сын раздавленного бульдозером вождя индейского племени и муж убитой Мак-Харрисом женщины. Кампо Верде — некогда цветущее селение в семистах пятидесяти километрах Америго-сити, а ныне — образ загубленной земли...

Больше я ничего не успел сказать. Двери с треском распахнулись, и в зал ворвались полицейские. За ними следовал Командор.

Так закончилась моя пресс-конференция.

 

3. Обстановка осложняется

 

Из бездны боли и мрака меня вырвал резкий скрип замка. Я с трудом открыл глаза. Тяжелая дверь открылась, вошел надзиратель Нани с кружкой и ломтем эрзац-хлеба. Пнув меня ногой, он рявкнул:

— На, ешь!

Я приподнялся, привалившись спиной к каменной стене. Все тело, казалось, было сплошной раной. ушей сочилась кровь, зубы шатались, голова раскалывалась от боли - ночью меня пытали током, и выл по-звериному. Нани поставил кружку на пол.

— Ешь! — повторил он. — Тебе нужны силы.

Силы? Для чего? Чтобы продлить кошмары “Конкисты” и дикую немыслимую боль, которая не оставляет меня вот уже пять дней и ночей? Лучше умереть голодной смертью или пусть меня бросят в яму к змеям! Лишь бы кончились эти муки. Но в планы Командора не входило дать мне умереть. Я нужен был ему измученный, обессиленный, но живой, он хотел, чтобы я говорил, говорил, рассказал обо всем и прежде всего, где находится Эль Темпло.

Пять суток томил он меня, пять суток демонстрировал на мне свое изощренное искусство инквизитора. И я не выдерживал, рассказывал обо всем, что знал: о пуэблосах в Теоктане, о развалинах, о лаборатории в храме толтеков, о Доминго Маяпане и его сыновьях, о Педро Коломбо, о запасах энергана в пещерах... Но не это интересовало Командора. Он добивался, чтобы я указал местонахождение Эль Темпло и Ясимьенто, сырья, из которого получали энерган, а я этого не знал и проклинал Агвиллу за скрытность. Но вместе с тем радовался этому, ибо в душе был его союзником и другом. И со злорадством думал, что даже если бы и знал, все равно не сказал бы... Ведь умолчал же я о Белой Стене и об Эль Гранде, официанте из отеля “Эль Волкан”, о лошадях, груженных мешками. И при мысли о том, что Командору не удалось сломить меня окончательно, я испытывал гордость.

Сквозь толстые стены камеры до меня долетали глухие отзвуки многоголосого рева, В моем воспаленном сознании он звучал день и ночь, и только выстрелы порой его заглушали. Надзиратель прислушался: — Никак не угомонятся, — буркнул он.

Нани — индеец, один из тех, кто, не имея возможности подыскать иное занятие, верно служит “Конкисте”. — Что это? — А ты и не знаешь? — удивился он. Выглянул коридор, после чего бесшумно затворил за собой дверь камеры и, наклонившись ко мне, шепнул: — Требуют, чтобы тебя выпустили.

— Кто? — удивился я.

— Да, всякие... Сначала только эти, чокнутые, ну, знаешь, которые все кричат о чистоте планеты, потом рабочие с нефтяных промыслов. Вчера подошли докеры, а сегодня врачи и даже служащие из “Вита-Синтетики”.

— Но кто же стреляет? — спросил я.

— Наши, кто же еще. И солдаты. Есть убитые. Профсоюзы объявили забастовку. — Нани помолчал и после паузы доверительно добавил: — Если мы тебя не выпустим.

Эти слова придали мне больше сил, чем тюремная похлебка. Я встал и с трудом добрел до зарешеченного окошка. Здесь крики слышались громче и отчетливей.

Нани тоже прислушался. Видя, что он не уходит, я принялся торопливо заглатывать принесенную пищу — жевать я не мог, к тому же “питательный тюремный рацион”, как его называл Командор, был не слишком аппетитным.

Пять дней я был оторван от мира, не знал, что происходит за стенами тюрьмы. Какие последствия имела пресс-конференция? Дошла ли она до населения и в каком виде? Почему-то вспомнился больной сын Мак-Харриса. Надо ли говорить, как, измученный допросами, я ждал дня, когда истечет ультиматум Агвиллы!

С улицы снова долетели крики. Я даже сумел различить отдельные возгласы: “Свободу Искрову!” “Долой Мак-Харриса!” Это придало мне храбрости:

— Сеньор Нани, можно попросить вас кое о чем? Надзиратель исподлобья бросил на меня подозрительный взгляд:

— Что надо?

Принесите мне газеты. Я только просмотрю их и тут же верну.

- Запрещено, сеньор, — ответил он, ничуть не удивившись моей просьбе и впервые назвав меня сеньором. — Знаете, что будет, если узнает Командор?

— Нани, не пройдет и двух дней, как Командора больше не будет. Придут другие.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен. Потому что я знаю их...

— Те самые? Из Эль Темпло? Из-под горы?

— Да. Вы знаете, это мои друзья, и когда они будут здесь, я выйду на свободу и смогу замолвить за вас словечко... Обещаю вам! Потому что вы хороший человек. Только помогите мне сейчас.

Нани посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, вероятно, стараясь понять, сдержу ли я свое обещание. Потом, не проронив больше ни слова, вышел из камеры, вопреки обыкновению тихонько притворив дверь.

Два часа спустя меня снова поволокли на допрос. На сей раз в комнате был и Мак-Харрис — впервые с тех пор, как я оказался в “Конкисте”. Он сидел перед распятием мрачнее тучи, опершись изуродованной щекой о протез. От слабости я с трудом стоял на ногах.

— Садитесь! — бросил Командор, увидев, что я покачнулся.

Я сел. Мак-Харрис пристально посмотрел на меня, но не произнес ни слова. Командор подошел ближе — массивный, с квадратной головой, густые пряди волос спадают на лоб.

— Искров, — начал он, — вы человек неглупый и, наверно, понимаете, что стоит мне сказать слово — и вы расстанетесь с жизнью... Я кивнул. Он продолжал:

— Вы сейчас разыгрываете из себя героя — готовы отдать жизнь за гуманное дело и все такое прочее. С нравственной точки зрения весьма похвально. Но точки зрения здравого смысла — глупость чистейшей воды. Вы забыли, что ваше поведение может стоить жизни не только вам одному. Если угодно, можем устроить вам встречу с вашими детьми. И женой. Потому что, как вы, верно, догадываетесь, они более не на Снежной горе...

У меня потемнело в глазах, на миг я потерял сознание. Сквозь темную пелену пробился голос Командора:

— Скажу вам откровенно, Искров, если вы до сих пор еще живы, то единственно благодаря сеньору Мак-Харрису — это он взял вас под защиту. Пейте, пейте, это не яд, а минеральная вода.

Я отхлебнул глоток и только тогда с трудом выдавил из себя:

— Да, да, конечно, понимаю... Только сеньор Мак-Харрис мог взять на себя...

— Вообразите, он даже настаивает, чтобы я отступился от вас. Выпустил на свободу. И ваших детей тоже. И жену.

Я ждал: сейчас будет названа цена этого великодушия.

— Взамен он хочет от вас всего две вещи...

Мак-Харрис по-прежнему хранил молчание, но не сводил с меня пристального взгляда. Командор закончил:

— Вы должны указать местонахождение Эль Темпло. И Ясимьенто.

Усилием воли я вытеснил из сознания страшную картину — мои мальчики в змеиной яме — и, подняв голову, отчетливо произнес:

— Если бы я знал, то сказал бы в самом начале... наших бесед. Вы можете, — я чуть было не сказал “вырвать из груди мое сердце”, но благоразумно воздержался, — разорвать меня на куски, бросить на съедение к змеям, убить мою жену, детей, истребить весь мой род, это ничего не изменит. Я не знаю! Не знаю! Повторяю: по дороге в Эль Темпло я спал, меня усыпили. И проснулся уже в джунглях. Когда же я возвращался, меня усыпили в Эль Темпло, под землей, а проснулся я на поверхности.

— Где именно?

— Восточнее Скалистого массива, каких-нибудь полдня пути на машине до Кампо Верде по бывшей автостраде.

— Можете точно указать место?

— Вряд ли. Я находился под действием наркоза. Да и стайфли не позволял ориентироваться.

— Больше вы ничего не помните?

— Ничего.

Все это я повторял уже десятки, если не сотни раз, но Командору явно хотелось показать Мак-Харрису, что больше из меня ничего не выжмешь.

С улицы теперь уже совсем близко долетел шум манифестации. Крики “Свободу Искрову!”, выстрелы. Мак-Харрис вздрогнул, качнул головой, Командор поспешно нажал кнопку: позади распятия показался телеэкран. Я вспомнил, как за несколько недель перед тем мы наблюдали другую манифестацию и расстрелы на проспекте Дель Принчипе. Но на сей раз прежде, чем включить экран, Командор вытолкал меня за дверь.

— В камеру! — приказал он.

Пока меня волокли по витым лестницам, в ушах не стихал гул манифестации. В камере я рухнул на пол — без сил, но гордый собой: выдержал, не сдался! Неожиданно рука нащупала под рогожей, в изголовье, газеты. Их была целая пачка, за несколько последних дней. Забившись в угол за дверью, спиной к глазку, я погрузился в чтение.

Мне и в голову не могло прийти, что мое возвращение в Америго-сити повлечет за собой такие последствия, причем не только в столице. Конечно, из путаных, подчас противоречивых сообщений трудно было составить истинную картину происходящего, но одно мне стало совершенно ясно: непрочное спокойствие, установившееся после первого появления энергана, рухнуло, и, кажется, бесповоротно. Джина выбрался из бутылки, в ход пошли силы, развития которых никто не мог предугадать и проконтролировать. Насколько я мог понять из газет, главные события развернулись после просмотра фильма Агвиллы. Джонни Салуд не стал дожидаться вечера. Удрав с пресс-конференции, он тут же пустил его в эфир. Будучи человеком неглупым и хитрым, Джонни после моих разоблачений сообразил, что время Мак-Харриса прошло, и поторопился первым бросить камень в поверженного кумира, завоевывая тем самым славу “борца против "Альбатроса"”. Сделав свое дело, он исчез, как сквозь землю провалился. Думаю, выжидал, как повернутся события.

“Голос нефтяника” опубликовал проект соглашения с “Альбатросом”, включая требование к Мак-Харрису добровольно предстать перед Верховным судом. Все остальные газеты и экстренные выпуски — одни вкратце, другие подробнее — изложили мое выступление. Даже близкая к Мак-Харрису пресса не посмела полностью опровергнуть мои слова и лишь попыталась бросить на них тень, представив меня “орудием мстительных индейцев”.

Зато газета Моралеса откровенно ликовала. Наконец-то федерации представилась возможность развернуть по-настоящему массовую кампанию против загрязнения окружающей среды! Этому в немалой степени способствовало еще одно обстоятельство (об этом писали все без исключения газеты): Конрадо Мак-Харрис, обожаемый сын и единственный наследник президента “Альбатроса”, хрупкий юноша, которого я видел однажды в кабинете на сто десятом этаже, стал жертвой стайфлита и находится в клинике для апперов, на попечении лучших медиков Веспуччии и их зарубежных коллег. Прибыла многочисленная группа специалистов из Штатов, ожидался приезд хирургов из Бразилии, Франции, Англии. За астрономическую сумму из Италии специальным самолетом была доставлена единственная в мире антистайфлитная камера.

Но оперировать умирающего никто не решался...

Просматривая газеты, я все больше склонялся к мнению, что официальная пресса умышленно сгущает краски, описывая состояние юноши, в надежде смягчить негодование общественности и направить его по другому руслу.

В итоге же все эти сложные обстоятельства вызвали взрыв, прорвавший плотину покорности. Огромные скопления народа выливались в стихийные манифестации. Их не останавливали ни слезоточивые гранаты, ни стрельба. Они требовали одного: свободу Искрову, под суд Мак-Харриса!

День ото дня в шествии принимало участие все больше людей, принадлежащих к разным слоям общества. Раздавались трезвые голоса и в правящей партии — об ответственности каждого за свои действия перед законом, о конституционном праве и прочее, и прочее. Весьма серьезный признак. Видимо, определенные влиятельные круги были уже готовы ради собственного спасения пожертвовать Мак-Харрисом.

Однако Князь хранил молчание, молчало и правительство, молчала армия. И хотя Командор двинул против манифестантов свои испытанные части, его действиям не хватало привычной решительности, он словно не находил в себе сил справиться с накаленной атмосферой в стране.

С каждым днем предприятия “Альбатроса” давали все меньше продукции. Катастрофически падал курс его акций. Видимо, процесс распада зашел слишком далеко, так как никто и не пытался вытащить Мак-Харриса из трясины, в которой он тонул. “Рур Атом” и другие могущественные конкуренты равнодушно следили за крахом своего собрата, обеспокоенные лишь тем, чтобы спасти собственную шкуру. Но и у них под ногами горела земля.

Веспуччия пришла в движение, и остановить его было нелегко. Обстановка осложнилась еще более, когда стало известно, что члены Союзнического пакта, давние политические друзья страны, встревожены происходящими событиями.

В прессе появились недвусмысленные намеки на озабоченность союзников внутренним положением в стране. Кое-кто из них даже рекомендовал Мак-Харрису “во имя гуманизма и демократии” проявить мужество и предстать перед судебными властями, дабы тем самым доказать свою невиновность. Почуяли ли они, что час Мак-Харриса пробил, и посему спешили приблизить этот час, пока не истек срок ультиматума? Как бы то ни было, все — от правящей верхушки и самого Мак-Харриса до простого люда — с возрастающим напряжением ожидали, что произойдет по истечении неотвратимых седьмых суток. Надо ли добавлять, что я не был исключением?

В тюремное окно доносились выстрелы. Мне они несли свободу. Или смерть.

На шестой день надзиратель Нани вместе с похлебкой принес мне свежие газеты и снова заклинал меня остерегаться Командора.

Я быстро просмотрел газеты. В глаза бросилась необыкновенная новость: Эдуардо Мак-Харрис обратился к профессору Моралесу с просьбой оперировать его сына. Ответа еще не было. Вездесущие журналисты осаждали резиденцию федерации в надежде узнать намерения профессора. Но Моралес молчал. Я же не сомневался, что он согласится. Да и могло ли быть иначе? Ведь он врач. И благородный человек.

И еще одна новость: динамитеросы взорвали комбинат по производству синтетического белка на набережной Боливара.

 

4. Сделка

 

В тот же вечер меня вновь привели в часовню к Командору. И вновь перед распятием я увидел Мак-Харриса.

Но как он изменился! Щеки ввалились, нос заострился, и весь он словно истаял. Всем своим обликом он напоминал одного из кошмарных чудовищ, изображенных Гойей в его знаменитых “Капричос”. Мак-Харрис прервал молчание.

— Искров, я обращаюсь к вам с просьбой. Не как президент “Альбатроса”, а как человек. Сейчас речь идет не о том, где находятся Эль Темпло или Ясимьенто, и не о ресурсах доктора Маяпана. Все это меня уже не интересует... Речь идет о жизни моего сына.

Голос его звучал глухо, тон показался мне искренним. Я насторожился: таким я Мак-Харриса прежде не видел.

— Свяжитесь с Маяпаном, вы знаете, как его найти, попросите продлить срок ультиматума... Я... У меня нет ни времени, ни душевных сил вдуматься в его предложения. Вы, верно, слышали, Конрадо очень болен. Все мои помыслы, поглощены его спасением... А в принципе, поверьте, я готов вступить в переговоры о передаче моей собственности “Энерган компани”... и о том, чтобы предстать перед судом, доказать свою невиновность... Но умоляю, попозже, через неделю-другую. Сейчас я нужен сыну...

Изумлению моему не было границ. Кто этот человек — искусный лицедей, одинаково правдиво играющий роли Тартюфа и короля Лира? Или в нем вообще не осталось ничего человеческого и он не сознает глубины своего падения? Его сын на пороге смерти, а он продолжает цепляться за свою собственность, пытается выиграть время в надежде спасти если не все, то хотя бы часть!

Такой не заслуживает ни сострадания, ни пощады.

— Почему бы вам не обратиться к ним по радио? — спросил я. — В Эль Темпло достаточно приемников, вас услышат и ответят.

При этих словах Командор вздрогнул и быстро взглянул на меня. В его взгляде мне почудились удивление и радость. Да, да — радость. Я же не мог попять, чем она вызвана. Ведь я не сказал ничего такого, о нем ему не было бы известно. Он давно знал, что в Эль Темпло имеется мощная аппаратура, обеспечивающая доктору Маяпану бесперебойную связь со всеми, кто ему нужен. В чем же дело?..

Мои раздумья прервал Мак-Харрис.

— Доктор Маяпан не откликнется на мою просьбу. Вас же он послушает. Объясните ему обстановку. Он умный человек. Крупный ученый. Отец... У него двое сыновей. Он поймет...

Я едва сдержал улыбку: это чудовище, этот бездушный робот пытался придать своему голосу человеческие интонации! Но сейчас я был уже не пешкой на шахматной доске, а игроком и потому отважился на важный ход:

— Сеньор Мак-Харрис, я выполню вашу просьбу, но при одном условии.

— Говорите.

— Вы освободите мою жену и детей. Немедленно отправите к моей матери в Рио-Альто. Причем гарантируете, что их никто пальцем не тронет...

— Согласен! — поспешно сказал Мак-Харрис, но вмешался Командор:

— Ни за что! Они останутся здесь, пока... — он нe докончил.

Мак-Харрис вскочил и угрожающе вскинул левую руку. Лик его был страшен — таким он запомнился мне в Кампо Верде, когда вонзил нож в грудь Евы.

— Молчать! — гаркнул он. — Ни слова!

Командор медленно поднялся. Я почти явственно ощущал, что тело его напряглось для схватки, казалось, еще мгновенье — и он бросится на Мак-Харриса, схватит его за хилую шею и прикончит на месте. Их взгляды скрестились. Секунду, показавшуюся мне вечностью, они стояли друг против друга, и в их глазах читалась неприкрытая взаимная ненависть.

Первым отвел взгляд Командор. По его губам скользнула ироническая улыбка, и он тяжело опустился на стул. “Рано или поздно эти хозяева Веспуччии перегрызут друг другу глотку”, — подумал я.

Но пока Командор включил интерфон и сухо распорядился:

— Немедленно отпустить жену Искрова и детей. Доставьте их в Рио-Альто.

Я с облегчением перевел дух: это была победа. Огромнейшая победа! И тогда я сделал еще один ход:

— Я хочу их видеть.

Командор демонстративным жестом широко распахнул готическое окно, выходившее во внутренний двор. Комната сразу наполнилась смрадным смогом. Я выглянул во двор и увидел, как Клара и мальчики в сопровождении человека в штатском подходят к большому черному автомобилю. В густом тумане они были похожи на привидения. Сердце у меня бешено застучало. Я хотел окликнуть их, помахать рукой на прощанье, но они уже сели в машину, которая тут же тронулась с места и выскочила за ворота. Командор захлопнул окно.

Выждав некоторое время, чтобы дать возможность автомобилю отъехать подальше, я подошел к радиофону и набрал номер 777722. Молчание. Я повторил попытку. Снова молчание.

Я обернулся.

— Они не всегда отвечают. Опасаются, что их засекут...

— Ясно, ясно, — буркнул Командор. — Так я и думал.

— Через час позвоните снова, — распорядился Мак-Харрис, вновь став всемогущим хозяином “Альбатроса”. — Будете звонить каждый час, если понадобится — ночью. Пока не свяжетесь с ними. Слышишь, Санто?

— Слышу, — глухо обронил Командор.

В камере я снова нашел охапку свежих газет. Мне бросилось в глаза пространное сообщение. Когда же я с ним ознакомился, то долго не мог прийти в себя от удивления. Новый поворот событий, при всей своей логичности, был тем не менее неожиданным и для моих осторожных друзей из Эль Темпло, а уж они-то умели предвидеть чуть ли не все ходы противника! Как следовало из газет, профессор Луис Моралес готов помочь Конрадо Мак-Харрису при условии, что журналист Теодоро Искров будет выпущен из заключения и направлен в Эль Темпло для дополнительных переговоров!

Кто бы мог ожидать столь решительных действий от этого идеалиста чистой воды, приверженца мирных переговоров, уповающего только на разум и сердце людей!

Надзиратель Нани, войдя в камеру, заметил мое радостное состояние.

— Поздравляю, сеньор Искров, — сказал он. — Скоро будете на свободе.

С этими словами он положил на рогожу плиточку синтетического шоколада — высшее проявление симпатии с его стороны. Но, думаю, также и напоминание об обещанной помощи.

Однако наступил вечер, а я все еще сидел в тюрьме. He выпустили меня и на следующий день. Более того, Нани перестал носить газеты и вообще хранил гробовое молчание. И уж, конечно, шоколадом больше не угощал. Неужели моим надеждам не суждено сбыться?

Между тем меня регулярно, через каждый час, выводили из камеры, чтобы я вызвал нужный номер. Эль Темпло не отвечал. Не отвечал потому — я мог бы в этом поклясться! — что Агвилла и его люди находились наверху, готовясь к последнему удару.

Восьмой день — первый после того, как истек срок ультиматума, — начался необычно. Звонок, будивший арестантов в пять утра, на сей раз не зазвонил. Не слышно было скрежета замков, окриков надзирателей, топота деревянных подошв и коротких команд, которыми сопровождается смена караула. Кругом царила тишина, словно замок ночью неожиданно обезлюдел и нем никого, кроме меня, не осталось. Тихо было и в городе. Неумолчный шум последних семи дней затих ровно в полночь, словно в ту минуту, когда срок ультиматума истек, многочисленные манифестанты в ожидании дальнейших событий попрятались по домам.

И вдруг тишину прорезал многоголосый рев. Он летел отовсюду — я различил вой заводских сирен, гудки кораблей и клаксонов автомобилей, свистки локомотивов. К ним присоединился колокольный звон. Часам к восьми утра — точнее не скажу, так как в этой оглушительной какофонии потерял всякое представление о времени, — город пришел в движение. Зарокотали тысячи моторов, казалось, весь транспорт столицы выехал на улицы. Воздух наполнился людским гомоном, вскоре со всех сторон послышались крики вперемежку с пулеметными очередями и взрывами гранат. Я напряженно вслушивался, пытаясь понять, что же происходит за стенами “Конкисты”: восстание, налет динамитеросов, вторжение союзников, война? К полудню, когда я уже потерял надежду узнать о происходящем, в камеру вбежал Нани. Его бледное, усталое лицо осунулось после бессонной ночи.

— Что происходит в городе? — нетерпеливо спросил я.

— Энерган! — глухо ответил он, отводя взгляд, и уже на пороге добавил: — Корабли союзников у наших берегов.

Я знал об обязательствах членов пакта в случае необходимости оказывать помощь терпящей бедствие державе. Неужели Князь обратился к союзникам с просьбой о защите? Или же они сами решили, что настало время послать военные корабли, чтобы укротить народ Веспуччии?

Мог ли я оставаться безучастным, когда решалась судьба моего народа? Я заметался по камере, молотил кулаками в дверь, кричал, что было сил. Тщетно. Надзиратели, да и все остальные в “Конкисте”, вероятно, помышляли только об одном: как бы спасти собственную шкуру. А когда, совершенно обессиленный, разбив в кровь руки, я рухнул на пол, дверь камеры заскрипела и на пороге выросли фигуры Мак-Харриса, Командора и профессора Моралеса. У всех троих был торжественно-мрачный вид, как у вестников предстоящей казни.

— Искров, выходите! — без всяких объяснений приказал Командор.

Я с трудом поднялся и вышел из камеры. Босиком, на распухших ногах, лицо в ссадинах, кровоподтеках. И все-таки я шел, превозмогая боль. Присутствие Моралеса вдохнуло в меня силы: я был уверен, что ведут меня не на казнь.

Мы вышли во двор, где нас ожидал огромный черный автомобиль. Впереди, рядом с шофером, сидели двое в штатском, но с автоматами. Мы разместились на заднем сиденье. Пахнуло хвоей. Я жадно втянул в себя свежий воздух. Машина тут же рванулась с места.

Не успели мы выехать за ворота, как навстречу устремились толпы людей. Казалось, все население города высыпало на улицу. Люди метались из стороны в сторону, кричали, размахивали палками, тростями, охотничьими ружьями... И все держали над головой коробки. Я сразу узнал — это были коробки с энерганом.

Машина промчалась мимо Индикатора стайфли (я успел заметить цифру “85”) и нырнула в узкие, закрытые для транспорта аллеи. Здесь было спокойнее. Мы направлялись к северным пригородам Америго-сити.

Мне довелось раза два побывать в этих местах, когда я еще слыл известным журналистом. В нарядные, комфортабельные кварталы можно попасть лишь по специальным разрешениям. Они отделены от города массивными стенами с колючей проволокой, по которой, во всяком случае так говорили, пропущен ток. У ворот стоит стража, с высоких башен округа просматривается телеобъективами. В тот день, когда мы прибыли, охрану несли вооруженные армейские части, и даже Командору приходилось чуть ли не каждые сто метров предъявлять особый пропуск.

Бронированные ворота распахнулись перед нами, и машина по аллее подъехала к зданию из стекла и алюминия. Мы вышли и поднялись по белой мраморной лестнице. У подъезда нас встретил человек в белом халате. На медной табличке сбоку здания виднелась скромная надпись: КЛИНИКА № 1.

Это и была прославленная спецбольница для апперов, расположенная в зеленом массиве; она оборудована новейшей медицинской аппаратурой и обслуживается лучшими врачами страны. В ее распоряжении все лекарства, какие известны в мире, но доступ сюда имеют только апперы и члены их семей, и то лишь для лечения стайфлита. Что касается других заболеваний то правящая верхушка Веспуччии располагает достаточным количеством лечебных заведений, столь же недоступных для простых смертных.

— Добро пожаловать, профессор, — обращаясь Моралесу, сказал человек в белом халате. — Рад видел вас здесь.

— Не будем терять времени, доктор Этторе, непривычно резко оборвал его Моралес. — Где больной?

— Прошу вас, следуйте за мной.

Мы прошли вперед. Командор сделал было попытку меня остановить, но профессор Моралес метнул него возмущенный взгляд. В ответ полковник усмехнулся, и я пошел вместе со всеми.

Нас ввели в большой мраморный зал, размерами похожий скорее на храм, чем на больничное помещение. Только вместо алтаря в центре зала на мраморном постаменте стояла прозрачная камера. В ней лежал Конрадо Мак-Харрис. Он был обнажен, тонкое юношеское тело напоминало мумию — бледно-желтое, подвижное. Вдоль стен тянулись приборы с мерцающими экранами, самописцы вычерчивали замысловатые кривые, мигание красных лампочек повторяло биение пульса.

Профессор Моралес долго наблюдал за больным через стекло, потом перешел к приборам, внимательно глядя на записи. Доктор Этторе шепотом давал ему объяснения, профессор кивал головой и под конец обернулся к Мак-Харрису:

— Не скрою, состояние больного тяжелое. В благополучном исходе операции у меня уверенности нет, но попытаюсь сделать, что смогу. А этот человек может ехать...

Под “этим человеком” он явно подразумевал меня.

Мне он не сказал ни слова — ни здесь, ни по пути в клинику, только окинул меня взглядом печальных глаз, и это было красноречивей всяких слов.

Доктор Этторе провел меня в свой кабинет. Там мне обработали лицо, залепили ссадины пластырем, прополоскали десны какой-то жидкостью, чтобы укрепить зубы, расшатанные кулаками Командора, смазали ступни ног и руки обезболивающей мазью и в заключение впрыснули двойную дозу форсалина, которая чудодейственным образом влила в меня новые силы. А после всех этих манипуляций дали чистую одежду и документы.

У подъезда меня ждала черная машина. Рядом стоял Мак-Харрис.

— Сожалею, Искров, но не могу проводить вас на аэродром. Вы сами видите, что удерживает меня здесь. Счастливого пути. С нетерпением буду ждать вашего возвращения. — Он шагнул ко мне и еле слышно добавил: — Пусть Доминго простит меня, если сможет. Я... я был тогда слишком молод... Слишком горяч. Не отдавал себе отчета в том, что делаю... Забудем прошлое! Мертвых все равно не воскресить...

— Разве вы не передадите со мной договора, сеньор Мак-Харрис? — удивился я.

— Зачем он вам?

— Чтобы доктор Маяпан подписал его. Он отрицательно мотнул головой.

Итак, этот человек ничего не понял. Не дал себе труда понять.

Мне не оставалось ничего иного, как сесть внутрь. Оба сопровождающих были уже там. И Командор также. Черный лимузин с воем рванулся к распахнутым воротам.

Командор до отказа завинтил стекло, отгораживавшее салон от водителя, и по обыкновению без обиняков обратился ко мне:

— Искров, через полчаса вы вылетаете в Тупаку. Вам предстоит установить контакт с Маяпаном.

— Вряд ли я найду его там.

— Явится. У него целая армия агентов среди местных индейцев, они моментально известят его о вашем приезде. А кроме того, мы об этом объявим по радио Конечно, не сейчас, а когда вы доберетесь до Тьер-Калиенте, к Боско Эль Камино.

— Что же я должен передать Маяпану на сей раз?

— Что сочтете нужным. И в той форме, в какой сочтете нужным. Важно одно: чтобы он отказался от своей новой акции.

— Но я не знаю, о чем идет речь. Он сунул мне в руки портфель:

— Тут достаточно материалов. Ознакомитесь в дороге. Здесь же лежит мощный приемник, это позволит нам быть в курсе происходящего. Теперь, когда корабли союзников находятся у наших берегов, мы, патриоты Веспуччии, независимо от цвета кожи, политических убеждений и социального положения не вправе заниматься междоусобицами. Конечно, мы не отказываемся от своих обязательств перед пактом, но союзники могут воспользоваться ситуацией и прибрать к рукам страну, завладеть всеми нашими богатствами. Впрочем, полагаю, что Маяпан уразумел эту простейшую истину, а потому он согласится прекратить, хотя бы на время, наступление на Мак-Харриса — сейчас это фактически льет воду на мельницу иностранцев. Вы же сами видите, даже профессор Моралес, человек высокопринципиальный, пошел с нами на мировую. Пусть только корабли уйдут из наших вод, а уж мы сумеем найти выход из разногласий. Ведь мы прежде всего братья! — Он покашлял в свой могучий кулак. — Как вы полагаете?

— Вряд ли мое мнение может что-нибудь значить.

— Ошибаетесь, Искров, ошибаетесь. Это зависит от того, как настойчиво вы будете искать пути к сердцу Маяпана.

Что случилось с Командором: он стал красноречив! Хотел бы я знать, что крылось за его громкими фразами?

— Как вы думаете, Маяпан согласится? — спросил он.

— Не знаю.

— Сумейте убедить его, и вы станете национальным героем, спасителем Веспуччии. Как мне хотелось ему поверить!

 

5. Дуг Кассиди

 

В самолете не оставалось ни одного свободного места. Люди спешили убраться подальше из столицы, где с часу на час ожидалась высадка морской пехоты союзников.

В отличие от прошлого рейса сейчас неуклюжий “Дуглас” вез одних белых. Летели целыми семьями, беззаботные ребятишки бегали по проходу, играя в динамитеросов и полицейских.

Я занял одиночное кресло в последнем ряду и, убедившись, что в салоне нет Боско Эль Камино, вынул из портфеля документы. Среди них были бюллетени “Сентрал Брэйн”, полицейские донесения, информация секретных служб, донесения наблюдателей Службы безопасности. Времени у меня было достаточно, и решил подробнее ознакомиться с событиями, которые происходили в стране, пока я находился в “Конкисте” А чтобы не пропустить того, что происходило сейчас приложил к уху транзистор, который Командор предусмотрительно положил в портфель. И вот так, одновременно читая и слушая, я вошел в курс потрясений которые рушили основы страны, носящей славное имя Америго Веспуччи.

Еще до того, как меня посадили в самолет, я знал, что профессор Моралес согласился оперировать наследника Мак-Харриса при условии, что меня выпустят из заключения и отправят в Эль Темпло. Об этой договоренности я прочитал в газетах, находясь в “Конкисте”. Но я не знал другого: в последнюю минуту Мак-Харрис дал понять, что не склонен пока отпускать меня. Он явно надеялся, что в немногие часы, оставшиеся до истечения ультиматума, ему удастся обнаружить обезвредить Эль Темпло.

А вот что произошло далее (по необходимости излагаю события вкратце).

За день до указанного в ультиматуме срока Командор бросает в Теоктан три дивизии. Каратели разрушают дома, обшаривают подвалы, отводят воду минеральных источников, взрывают развалины Ичена (помнится, там я оставлял свой джип), расстреливают и вешают индейцев, подозреваемых в связях с Маяпаном

Одновременно с этой акцией из столицы в Кампо Верде перебрасываются армейские части. И там вакханалия разыгрывается с удвоенной силой. Взрывают нефтяные вышки, в поисках, подземных пещер пробивают зондами глубокие ямы, проникают в заброшенные соляные шахты. Самолеты-разведчики рыщут над джунглями, радиолокаторы прощупывают пространство между Скалистым массивом и Эль Волканом.

А затем в Кампо Верде прибывает сам Мак-Харрис и лично осматривает развалины домов. С риском для жизни забирается даже в подземные карьеры, где некогда толтеки добывали строительный камень.

На исходе шестого дня члены пакта обращаются к Князю с призывом положить конец бессмысленным беспорядкам.

На седьмой день манифестации и забастовки в стране достигают апогея. Почти совсем прекратилась добыча нефти и каменного угля, производство синтетических пищевых продуктов опускается ниже допустимого минимума. В портах стоят на приколе огромные флотилии танкеров. Акции нефтяных компаний продолжают падать.

Динамитеросы взрывают две радиостанции, редакцию газеты, совершают покушение на главного прокурора Америго-сити и председателя профсоюза моряков. Эль Капитан и Рыжая Хельга требуют ухода Мак-Харриса со сцены.

Эль Темпло молчит, хотя все ждут, как Маяпан отнесется к происходящим событиям. Между тем Мак-Харрис развивает бешеную деятельность, продолжая поиски в Кампо Верде. Снедаемый двумя чувствами: тревогой за судьбу сына и собственной алчностью, он не обращает внимания ни на предостережения союзников, ни на акции динамитеросов, ни на робкие увещевания Князя.

В полночь Князь получает другой ультиматум, на сей раз от союзников: если в Веспуччии не будет восстановлен порядок и Мак-Харрис не подчинится требованиям Эль Темпло, страны пакта, “руководствуясь интересами демократии и свободы”, будут вынуждены вмешаться. А уже наутро — в тот самый день, когда я вылетел в Теоктан, — у входа в залив Америго-сити стали на якорь военные корабли.

Жители в панике бросились из города. На легковых машинах и в автобусах, на мотоциклах, поездах и самолетах, пробиваясь сквозь плотный смог, миллионы горожан устремились в глубь страны, в захолустные городки и деревни, в пустыню и горы.

И вот тут Эль Темпло нанес свой удар.

В восемь утра, когда по дорогам нескончаемым током шли машины, люди вдруг увидели на автострадах знакомые коробки. Энерган! Мгновенно образовались огромные пробки, справиться с ними дорожная полиция оказалась бессильной.

Упаковки с зеленоватыми зернами были обнаружены на вокзалах, автобусных станциях, на аэродромах, в гаражах...

В считанные часы вся страна была усыпана энерганом.

Вспыхнули беспорядки на транспорте. Сотни тысяч людей, не сумевших выехать из города, в панике они метались по улицам.

По приказу Командора на важнейших перекрестках установлены пропускные пункты; всех, подозреваемых в распространении энергана, велено расстреливать на месте. Но в пригородах, а затем и в центрах городов, во дворах, на площадях и улицах неисповедимыми путями появляются коробки, ящики, сумки, бутылки, банки, мешки, наполненные зернами энергана. Новые столкновения с полицией. Новые убитые и раненые.

Энерган находят в вагонах подземки, на заводских складах, возле электростанций и — верх дерзости! порту возле цистерн с бензином.

В полдень с самолета на землю посыпались сотни коробок с эмблемой белого орла: поистине манна небесная.

Где только ни обнаруживались упаковки с энерганом: в кинозалах и барах, ресторанах и магазинах... всюду их появление ознаменовывалось беспорядка Полицейские участки были забиты задержанными, судебные органы отказывались возбуждать дела против арестованных.

Однако и в такой неразберихе не обошлось без любителей злых шуток; то тут, то там они разбрасывали под видом энергана коробки и банки с песком — в непроглядном стайфли это было нетрудно. Стоило только крикнуть “энерган!”, и люди, где бы они ни находились, сломя голову бросались к находкам. Уже никто с уверенностью не мог сказать, в какой коробке зерна энергана, в какой обыкновенная крупа или песок. Разъяренные толпы врывались на склады и в магазины, вспарывали мешки, разбивали бочки и банки, высыпали их содержимое на тротуары, и асфальт покрывался синтетической мукой, зернами эрзац-кофе, синтетического риса и кукурузы...

Энерган вызвал массовую истерию, общенациональный психоз, более сильный, чем страх перед полицией, армией и союзниками. Мало того, он перерастал в своего рода символ, объединявший силы народного сопротивления. Против Командора. Против Мак-Харриса. Против союзников.

Он был Надеждой.

...В ту минуту, когда стюардесса объявила, что мы летим на высоте десять тысяч метров и находимся на полпути к Тупаку, по радио было передано сообщение о крахе Мак-Харриса: акции “Альбатроса” полностью обесценились.

Вслед за “Альбатросом” неудержимо катились в пропасть ценные бумаги и прочих компаний по добыче и переработке нефти, угля, газа, атомного горючего. Биржи лихорадило.

Да, Агвилла стрелял врагу прямо в сердце. Я не отрывался от транзистора. Столичный комментатор впервые обронил слова “военный переворот”. "В военных кругах, — сказал он, — обсуждается возможность вмешательства с целью предотвратить крах государственной структуры”. Кого именно он имел в виду? Какая связь у них с союзниками, с Князем, поддерживает ли их Командор, осталось неясным.

Я был настолько погружен в размышления, что не сразу увидел Дуга Кассиди. Он неожиданно поднялся в проходе впереди меня, низенький, кругленький, с неизменным галстуком-бабочкой. Одной рукой он сжимал гранату и размахивал ею над головой, в другой был пистолет.

— Руки вверх! — крикнул он. Не помня себя, я вскочил и бросился к нему. Собрав все силы, я в животной ярости схватил его за горло. У Кассиди глаза вылезали из орбит, из посиневших младенчески-пухлых губ вырывался хрип. Закричали женщины и дети, пол самолета уходил у меня из-под ног, но я не отпускал мертвой хватки.

И вдруг передо мной возникло видение: красавица с золотым мундштуком в ослепительно белых зубах. Она сочувственно качала мне головой с шапкой великолепных рыжих волос и улыбалась улыбкой тигрицы. Но в тот миг, когда я понял, что это не видение, а женщина во плоти, она замахнулась внушительных размеров револьвером и ударила меня по голове. Уже теряя сознание, я понял, кто это: Рыжая Хельга.

 

6. Динамитеросы

 

Когда я очнулся, моторы снова монотонно урчали, самолет как ни в чем не бывало продолжал полет, а я лежал на одном из кресел возле кабины пилота. Руки закованы, со лба струилась кровь.

Рядом сидел Дуг Кассиди. Он тяжело дышал, то в дело вытирал платком покрасневшую шею и изо всех сил старался делать вид, будто ничего не произошло.

А напротив стояла Рыжая Хельга. В руке она прежнему держала револьвер и, не расставаясь с золотым мундштуком, властным тоном держала речь.

— ... после чего вы будете доставлены в Тупаку, — говорила она пассажирам, — где расскажете о том, что Рыжая Хельга беззащитных людей не трогает. От вас я прошу лишь спокойствия и терпения. Детей сейчас накормят, больным будет оказана помощь. Есть среди присутствующих врач? Есть? Подойдите!

Врачом оказался пожилой мужчина в очках, с трудом унимавший дрожь в руках. Надо полагать, он впервые столкнулся с террористами лицом к лицу. Как бы то ни было, он все же сумел промыть рану у меня на голове и наложить повязку. А Дугу Кассиди протянул таблетку форсалина — видимо, схватка со мной основательно потрепала нервишки этого толстяка.

Рыжая Хельга молча наблюдала за нами, не выпуская из поля зрения салон. Когда врач отошел, она наклонилась к Дугу Кассиди:

— Ну как, братец?

— Порядок, сестричка! — ответил он бодрым фальцетом. — Хотя брат Дикинсен вполне мог меня прикончить. Ну и силен!

— Тогда поднимайся и займи свое место!

Дуг понимающе кивнул, выхватил из-под мышки пистолет и поменялся с Хельгой местами. А она подсела ко мне.

— Больно? — В ее голосе звучали и сочувствие и насмешка.

Я пожал плечами, всеми силами стараясь напустить на себя равнодушный вид, что было нелегко рядом с этой необыкновенной женщиной.

— Не первый раз, — ответил я.

— “Конкиста”? — Опять тот же тон.

— Да.

— Да, да, конечно... Но зачем вы вскочили? — Хельга улыбнулась, сверкнув ослепительно белыми зубами, по-прежнему сжимавшими золотой мундштук. — Мы ведь могли прикончить вас, а заодно и всех остальных. Между тем мы не желаем вам зла. Наоборот. У нее было глубокое, чуть хрипловатое контральто, удивительным образом находившее отклик в моей душе. Да и вся она была словно создана для того, чтобы привлекать мужчин и пробуждать в них мужское начало. Прежде я не раз видел фотографии Рыжей Хельги. А когда после ареста ее обменяли на военного министра, видел по телевидению. Но никакое изображение не в состоянии передать обаяние, которое излучала эта женщина. Я бы не назвал ее красоту классической. Крупная, статная фигура, высокий пышный бюст, но талия по-девичьи тонкая, подчеркнутая кожаным поясом длинной, до пят, юбки. Движения мягкие, женственные и вместе с тем решительные и сильные; она напоминала тигрицу. Чуть великоватая голова, высокий лоб, полные, чувственные губы и огненно-рыжие волосы до плеч — таков облик женщины, которую все в Веспуччии знали под именем “Рыжая Хельга”.

Настоящего ее имени не знает никто, как никто не знает, из какой она семьи, откуда явилась, кто по, профессии. Впервые я услыхал о ней два года назад, когда она со своей небольшой террористической группой влилась в отряд динамитеросов и стала правой рукой Эль Капитана. До той поры отряд динамитеросов насчитывал всего человек тридцать, и они больше шумели, чем действовали. Хельга ужесточила дисциплину привлекла и обучила новых людей, внушила им новые цели и в несколько месяцев превратилась в грозу Веспуччии, перед которой оказалась бессильной Служба безопасности.

Суть ее идеологии понять нелегко. Хельга непрерывно металась от крайне левых взглядов к крайне правым и без видимой логики пускала на воздух то предприятия Мак-Харриса, то конторы профсоюзов, уничтожала и дипломатов с Острова, и офицеров веспуччийской полиции. Причем все это “во имя справедливости”. Ее лозунгом были “борьба с лицемерием”, "установление власти слабых над сильными”, “уничтожение плутократии”, “свобода для народа”. Апперы презирали ее, но пытались прибрать к рукам, левые ее не любили, но побаивались и лишь слегка журили. Молоденькие девушки, подражая Хельге, красили волосы в рыжий цвет, юнцы носила в медальонах ее фотографию. Смелая до дерзости, она самолично принимала участие в прямых вооруженных акциях, не расставаясь с огромным револьвером и с мундштуком в зубах — воплощение вызывающей, хищной и непокорной красоты.

Сейчас она сидела возле меня, улыбаясь огромными зелеными глазищами, и говорила своим грудным, хрипловатым контральто:

— Уж вы-то не должны нас бояться. Мы ваши друзья.

От нее дурманяще пахло духами — наверняка не теми, что изготавливаются от отходов нефти и столь усердно рекламируются мадам Эрмозой по телевидению.

— Чьи друзья? — спросил я, стараясь хоть этим вопросом стряхнуть с себя ее чары.

— Эль Темпло, — ответила она как нечто само собой разумеющееся, положила револьвер на колени и, сунув в мундштук сигарету, закурила. Сигарета у нее тоже была явно не синтетическая и выпускала благоуханный голубой дымок. — У нас с вами общие пели и общий враг, хотя методы борьбы разные. Мы предпочитаем прямые средства... — Она улыбнулась. — Более шумные... Впрочем, ваши действия в последнее время тоже приносят неплохие плоды. — Сеньора Хельга...

— Называйте меня сестрой.

“Брат”, “сестра” — до чего же по-христиански звучат обращения среди этих людей, признающих только один язык: грохот динамита!

— Смею вас заверить, что я вовсе не принадлежу к людям Эль Темпло.

— Может, вы случайно принадлежите к людям “Конкисты”? —Хельга отбросила кокетливый тон и прищурила глаза. — Ничего, мы и этот вопрос выяснив до конца.

Как жаль, что в ту минуту я не придал значения ее словам!

А она продолжала:

— Теперь, когда вы удостоверились, что мы не желаем вам зла, разрешите...

И своими длинными, сильными пальцами сняла меня наручники.

— Минут через десять мы приземлимся. Я отвезу вас в наш лагерь и познакомлю с Эль Капитаном. Надеюсь, там вы поймете, почему нам пришлось пригласить вас к себе таким не совсем приятным образом.

Она взглянула на меня, встала — статная, зеленоглазая, с пылающей копной волос — и вошла в кабину к пилоту.

Самолет пошел на снижение. Внизу, еще скрываемые облаками, проступили острые вершины гор. Он напоминали крепостные башни, ограждавшие глубокие, затянутые тенями ущелья. Наш “Дуглас” едва не задел крыльями склоны узкого дефиле, перерезанного прямой, как стрела, дорогой, которая, постепенно расширяясь, превратилась в бетонированную посадочную полосу. Легкий толчок, и мы коснулись земли, колеса зашуршали по бетону. Самолет замер.

Из кабины пилота вышла Хельга, за ней человек с автоматом в руке и гранатами у пояса. Перед выходом она сделала головой знак Дугу Кассиди. Тот обвел взглядом салон, шагнул вперед и, стоя у двери, крикнул:

— Все в порядке, ребята, простите за вынужденную посадку. До скорой встречи! Привет!

Едва мы спрыгнули на землю, как самолет помчался по взлетной полосе, взмыл в воздух и исчез за скалистыми хребтами. Внизу остались четверо: Дуг Кассиди, динамитерос с гранатами у пояса, Рыжая Хельга и я.

Озабоченно взглянув на ручные часы, Хельга перевела взгляд на ущелье. Дуг с ухмылкой обратился ко мне:

— Ну, брат Дикинсен, в тот раз вы ускользнули у меня из-под носа, но, как видите, я вас все-таки отыскал. Не удери вы тогда в Тупаку, избавили бы себя от многих неприятностей. В том числе и от “обработки” в “Конкисте”.

Он вынул из заднего кармана знакомую мне плоскую флягу, отвинтил колпачок и, сделав несколько глотков, протянул мне.

— Хлебните по случаю приезда в наше братство!

— Брат Кассиди! — предостерегающе произнесла Рыжая Хельга. — Сколько раз повторять? Пить только после работы.

Дуг шутовски вздохнул:

— Видите, брат Дикинсен, каково приходится бедному мужчине, когда им командует женщина, даже такая красивая, как Хельга.

Однако убрал флягу в карман.

С запада приближался вертолет. Дуг замахал руками. Вертолет, сделав круг, сел в тучах пыли.

На сей раз меня не стали усыплять, видно, не было нужды. Я первый залез в кабину, остальные за мной. Где мы находимся и куда летим — я не имел представления. Внизу темнели скалы, овраги, пустынные котловины. Ни деревьев, ни рек, ни озер. Вертолет был военный, вместительный, наверняка похищенный, динамитеросами в один из дерзких налетов на воинские казармы. Пилот уверенно вел его среди беспорядочного нагромождения гор. Примерно через час мы пошли на снижение и вскоре сели на маленькую, каменистую, отлично укрытую в скалах площадку. К вертолету тут же подъехал тягач, отбуксировавший его в сторону — скорее всего, в какой-нибудь хорошо замаскированный ангар. Дина интересы явно располагали удобными базами, современной техникой и оружием.

Меня повели вперед по глубокому оврагу. Продираться приходилось сквозь заросли низкорослых кактусов. Возглавлял шествие динамитерос с гранатами, за ним следовала Рыжая Хельга, за ней я. Последним плелся Дуг Кассиди. Дорога давалась ему нелегко - он пыхтел, отдувался и что-то бурчал себе под нос Я видел перед собой ладную фигуру Хельги, развевавшиеся по ветру рыжие волосы и не без горечи думал о том, что судьба на сей раз щедро одарила меня материалом, и если выскочу из очередной передряги целым и невредимым, то репортаж об энергане приобретет несколько сентиментальную тональность.

Откуда-то сбоку выскочил человек с нескольким гранатами за поясом — видимо, гранаты были здесь своего рода визитной карточкой. Увидев Хельгу, он приветственно взмахнул рукой и пропустил нас. Я оказался в лагере динамитеросов.

 

7. Эль Капитан

 

Здесь стояли самые обычные солдатские палатки, сливающиеся с окружающим ландшафтом. Людей не было видно, только часовые прохаживались вокруг. Издалека эхо доносило человеческие голоса, короткие автоматные очереди, грохот взрывов.

Может, это покажется странным, но предстоящая встреча с легендарным командиром динамитеросов не вызывала во мне никакого волнения. Должно быть, притупилось восприятие — за последнее время на мою нервную систему навалилось столько всего, что теперь она не реагировала даже на то, о чем профессиональный журналист может только мечтать, — я имею в виду впечатления, которым предстояло увенчать мои фантастические приключения, именуемые “Энерганом-22”.

Я перебирал в памяти все, что знал об Эль Капитане.

Жил-был на свете Вольф Дамяни, молодой проповедник квакерской секты. Закончив факультет социологии в столичном университете, он вскоре становится профессором этого учебного заведения и ученым, популярным в кругах веспуччийской интеллигенции. Его перу принадлежат три нашумевшие книги: “Философия насилия”, “Путь к власти”, “Разум и террор”. Вокруг него группируются молодые приверженцы — в основном сынки и дочки апперов, и не без их активного участия университет превращается в гнездо смуты. Сами смутьяны называют себя “волками” — по имени лидера (как известно, “вольф” в переводе с немецкого означает “волк”). Их учение — смесь пуританства, анархизма и современного псевдомарксизма. Когда их поведение переполнило чашу терпения властей, за решетку были посажены профессор Дамяни и несколько ближайших его последователей. В один прекрасный день оставшиеся на свободе “волки” совершили налет на тюрьму, перебили охрану и освободили всех заключенных, в том числе уголовников, а само тюремное здание взорвали с помощью динамита. После этого в столице воцарилось спокойствие. Однако полгода спустя “волки” во главе с Вольфом Дамяни взорвали полицейский участок и на развалинах оставили манифест, подписанный Эль Капитаном, вождем динамитеросов. В манифесте, полном угроз по адресу апперов, содержался дерзкий призыв к их свержению. Взрыв полицейского участка — только первая ласточка: один за другим последовали взрывы банков, штаб-квартир политических партий. Динамитеросы не щадили ни церкви, ни клубы апперов, ни профсоюзные центры. И хотя особых политических выгод это им не принесло, зато Эль Капитан стяжал славу непобедимого. Упрочению легенды помог взрыв в Национальном банке: динамит взорвался буквально у ног главаря динамитеросов, и его, истекающего кровью, едва успели унести к ожидавшей на улице машине. Все недруги вздох нули с облегчением, полагая, что он не выживет. Но три месяца спустя он снова возглавил очередную террористическую операцию... на костылях! Тогда-то к нему присоединилась Рыжая Хельга, практически взявшая на себя руководство отрядом.

И вот я — в руках динамитеросов, к тому же как “человек Эль Темпло”. Чего они потребуют от меня, а значит, от Маяпанов? Я отлично помнил декларацию, с какой выступил Эль Капитан в тот роковой день, когда в Америго-сити появился энерган:

“Динамитеросы не имеют ни малейшего отношения к этому низкопробному спектаклю. Мы клеймим торгашей за их попытку использовать наше честное имя. Если они и впредь намеренно вводить народ в заблуждение, пусть пеняют на себя...”

А теперь, в самолете, Рыжая Хельга называла меня и обитателей Эль Темпло “друзьями” и утверждала что у нас общие цели и общий враг, хотя методы борьбы разные. Все это было очень подозрительно, и я понял, что мне следует взвешивать каждое свое слово и зорко следить за каждым словом динамитеросов.

Мы подошли к палатке, где высился большой, сколоченный из неструганных досок крест с двумя перекладинами. У входа стоял часовой.

— Спит? — спросила Рыжая Хельга.

Часовой отрицательно мотнул головой. Хельга вошла первая. Дуг и я последовали за ней.

Первое, что я ощутил в полумраке закрытой со всех сторон палатки, был тяжелый запах лекарств. А первое, что бросилось мне в глаза, — складной столик, заставленный пузырьками, коробками, шприцами. Слева стояла походная койка, напротив — портативный телевизор, два радиофона, миниатюрный передатчик.

Эль Капитан сидел в инвалидной коляске, ноги у него были укутаны пледом. На нем был черный свитер с крестом на груди — вышивка в точности повторяла крест над палаткой. Знакомое по старым фотографиям худое, с тонкими чертами лицо вдохновенного мечтателя и фанатика-инквизитора неузнаваемо изменилось: передо мной сидел больной, морщинистый старик на пороге небытия. Лишь черные глаза по-прежнему пылали огнем. При виде Хельги он вмиг преобразился. Протянул к ней руки, она, нагнувшись, коснулась щекой его щеки. Трясущимися пальцами больной с непередаваемой нежностью погладил ее волосы — в эту минуту он был похож на влюбленного юношу, впервые прикасающегося к предмету своей любви.

— Вернулась... — прошептал он.

— С помощью божьей, — с улыбкой ответила она.

— Все прошло без осложнений?

— Как видишь, — словно в подтверждение своих слов Хельга кивком головы указала на меня. Он рассмеялся и показал рукой на телевизор:

— Санто в бешенстве. Грозится повесить тебя на первом столбе. Луис Моралес тоже неистовствует: он считает, что мы губим его планы.

По обе стороны коляски свисали костыли. Из-под пледа выглядывали два огромных башмака — из тех что носят только на деревянных протезах.

— Как ты? — спросила Хельга.

— С помощью божьей. Когда ты рядом, мне всегда хорошо... — Он снова негромко рассмеялся, и мне почему-то стало жаль этого калеку, который даже на пороге смерти не переставал любить. — Садитесь! — Он показал на койку. — Тут у нас особых удобств нет, все блага будут в раю.

— Какие новости? — спросила Хельга.

— Много, и самых разных. Энерган продолжает поступать во все уголки страны, даже в пограничные районы, а оттуда — к нашим соседям. Его даже сбрасывают с военных самолетов. Ничего не скажешь, у Маяпана прекрасно организованная сеть единомышленников, главным образом среди индейцев. Командору удалось схватить человек тридцать, как говорится на месте преступления, когда они развозили энерган, ни один из них не заговорил. Умирают, но молчат. Да, братья и сестры умирают молча! Смерть силы Командора...

Он задумался на миг, а потом повторил:

— Смерть сильнее. Всесильная, милосердная смерть... Ваш Белый Орел, брат Искров, весьма умен и проницателен, если сумел сделать ее своим верным союзником. К сожалению, ни он сам, ни его близкие не предвидели всех последствий своей новой акции, недооценили силы и возможности противника, прежде всего Союзнического пакта. Союзники не допустят посягательства на устои существующего политического режима. Вы, верно, знаете, что час назад они открыто пригрозили высадить десант. Генералы совещаются.

Он сморщился от боли и умолк. На лбу выступила испарина. Хельга схватила шприц, набрала в него голубоватой жидкости и вонзила иглу ему в руку. Через несколько секунд боль отпустила, дыхание выровнялось, но глаза помутнели. Эль Капитан с благодарной нежностью посмотрел на Хельгу и попытался продолжить свой рассказ, но сказывалось действие наркоза — голос звучал уже по-другому.

— Командор сплачивает вокруг себя фашиствующих молодчиков, готовится нанести удар. Убежден, что он хочет убрать Мак-Харриса и Князя и, воспользовавшись присутствием союзников, захватить власть в свои руки. Так что Маяпан избрал для своей мести самый неподходящий момент...

Упрек явно адресовался мне. Что я мог на это ответить? Только спросил:

— Оперировал профессор Моралес сына Мак-Харриса?

— Да, и, кажется, успешно. Во всяком случае пока... — Эль Капитан скривил рот в язвительной гримасе, отчего лицо приняло жестокое выражение. — Убежденный гуманист спасает наследника величайшего преступника в стране! Каков парадокс? А спасенный отпрыск станет таким же хищником, как папаша, даже, быть может, почище. И, глазом не моргнув, уничтожит своего спасителя вместе с его пресловутой федерацией... Нет, человечество никогда не поумнеет. Динамит — вот решение! Только динамит и смерть! Единственное, что страшит обыкновенного человека, — это смерть, хотя она сопутствует ему со дня рождения в логически завершает жизнь. Попомните мои слова: только страх перед смертью приведет человечество к спасительному берегу свободы! Динамит избавляет общество от больных клеток, он одинаково надежно убирает со сцены полицейских и демагогов-политиканов, тупиц-генералов и хнычущих либералов...

Эль Капитан все больше впадал в кликушечий тон, столь характерный для проповедников-квакеров, из чьих рядов он вышел.

— Но саму систему одним динамитом не уничтожишь, — вяло возразил я.

— Систему? — Он хмыкнул. — Система — это организм, состоящий из отдельных клеток. Уничтожь клетки — и погибнет весь организм...

Признаться, столь дешевые философские сентенции в устах бывшего университетского профессора и проповедника меня удивили, но я, заинтригованный, слушал, не спуская с него глаз.

— Но смерть, однажды осознанная как необходимость, перестает страшить — напротив, она превращается в мощнейшее оружие. Оно, как ни одно другое способно воздействовать на массы. Нет человека сильнее, чем тот, кто воспринимает смерть как неизбежность и готов в любую минуту кинуться ей навстречу. Этим Homo sapiens главным образом и отличается от животного... Впрочем, скоро вы получите возможность убедиться в этом собственными глазами.

В течение всей этой проповеди Хельга тихонько гладила его руки, что, по-видимому, благотворно действовало на калеку. Но меня не оставляло чувство, что насколько он искренен в своей любви, настолько она фальшива, и ласки ее притворны.

— Пробил наконец час, когда с помощью божьей в игру следует вступить и нам, — подытожил Эль Капитан.

— Но при чем здесь я? Чем я могу быть вам полезен? — спросил я.

— Скоро поймете. Но времени для объяснений нет, дорога каждая минута, поэтому я предпочитаю сразу показать вам, чем мы занимаемся. Сестра Хельга, будь добра...

Она послушно выкатила коляску из палатки. Дуг Кассиди и я пошли следом. Дуг, не переставая мило улыбаться, по пути осторожно извлек из кармана неизменную флягу, основательно к ней приложился я протянул мне. Я решительно отказался.

Мы шли извилистой, утоптанной тропой, вероятно, специально проложенной для инвалидной коляски Эль Капитана. По обеим сторонам теснились поросшие мхом скалы. Все громче и громче доносились до нас чьи-то голоса, выстрелы, взрывы. Мы остановились на узкой, каменистой террасе, откуда открывался вид на небольшую котловину. Здесь тоже возвышался огромный, грубо сколоченный крест с двумя перекладинами, видный на всю округу. У подножия креста стоял динамитерос. На нем были грубые башмаки, брюки гольф и черный свитер, на груди слева вышит крест с двумя перекладинами. Никаких нашивок или знаков различия, но по тому, как он наблюдал за проходившими внизу учениями и время от времени бросал в микрофон короткие команды, я понял, что это офицер. Не прерывая наблюдений, он поздоровался с нами кивком головы.

Котловина, очевидно, представляла собой учебный плац со сложной системой естественных и искусственных преград. В учениях принимали участие человек сто. Они ползком пробирались по переброшенным через ямы бревнам, карабкались по отвесным скалам, спускались по канатам, прыгали через рвы, прокладывали дорогу сквозь колючую проволоку, стреляли в чучела, метали гранаты. Особенно впечатляла деревянная парашютная вышка, откуда люди прыгали в пропасть.

Эль Капитан приложил к глазам бинокль и долго наблюдал за ходом учений. Потом с довольным видом протянул бинокль мне. Я взглянул.

Динамитеросы, в большинстве мужчины, были все, как на подбор, молодые. Они действовали с усердием и отвагой, по лицам ручейками стекал пот, а всмотревшись внимательнее в тех, кто находился поближе, я

заметил у них в глазах лихорадочный блеск: возможно следствие внутренней экзальтации, а возможно, алкоголя или наркотиков. У каждого за поясом по четыре гранаты, грудь крест-накрест перехвачена, как патронташами, продолговатыми, плотно набитыми мешочками.

— Заметьте, — сказал Эль Капитан, — они тренируются в полном боевом снаряжении.

— А что это у них на груди? — спросил я. Он вскинул брови:

— Разве вы не знаете, как мы называем себя?

— Неужели динамит?!

Дружный взрыв хохота был мне ответом.

— Динамитом мы пользовались несколько лет назад, когда только начинали свою деятельность. И хотя мы по-прежнему называемся динамитеросами взрывчатка в наших мешках куда мощнее, чем добрый старый динамит, изобретенный некогда Нобелем. Его изготавливают наши друзья на военных заводах Князя.

— Но ведь при взрыве погибнут люди!

— Раз нет иного выхода... — невозмутимо проговорил Эль Капитан.

Я похолодел: выходит, люди там, внизу, был смертниками, добровольными самоубийцами. Mне вспомнились японские летчики-камикадзе времен второй мировой войны, которые, как я читал, таранил вражеские военные корабли и взлетали на воздух вместе с ними. Неужели еще существуют на свете подобные безумцы?

— Правильно ли я вас понял: по вашему приказу они беспрекословно идут на смерть?

Эль Капитан улыбнулся безумной улыбкой фанатика, потянулся к микрофону, видимо, собираясь отдать распоряжение, но передумал и передал микрофон Хельге.

— Покажи нашему гостю, сестра, как мы умеем умирать!

Она понимающе кивнула, поднесла микрофон к губам и, не вынимая мундштука изо рта, негромко сказала:

— Брат Сорок семь!

Динамики многократно усилили ее слова и разнесли по котловине.

На парашютной вышке появился человек. Я направил на него бинокль. На площадке замер юноша, почти мальчик, с нежным, по-девичьи красивым лицом. Четыре гранаты за поясом, мешки со взрывчаткой крест-накрест на груди. Он повернулся к нам, ожидая приказаний. Рыжая Хельга снова поднесла микрофон к губам:

— Брат Сорок семь! С помощью божьей прямым ударом в сердце деспота!

Юноша пристегнул к плечам ремни парашюта, что-то негромко крикнул и прыгнул в пропасть. Парашют раскрылся, и вскоре юноша оказался на дне, мгновенно скинул ремни и устремился к скалам. Залег неподалеку и одну за другой швырнул гранаты. Раздался взрыв, не причинивший, однако, больших повреждений. Тогда юноша выпрямился, осенил себя крестом и с тем же воинственным кличем, что и прежде, бросился на скалу. От гранитной стены полетели камни, а когда осела поднятая взрывом пыль, я увидел разбросанные по сторонам куски человеческого тела — все, что осталось от юноши.

В глазах у меня потемнело, к горлу подступила тошнота. Мне стало дурно. Рыжая Хельга насмешливо смотрела на меня.

— Вернемся! — сказала она. — У нашего гостя слабые нервы.

Когда мы вернулись в палатку Эль Капитана, она презрительно сунула мне в рот таблетку форсалина.

Только Дуг Кассиди сочувственно смотрел на меня. Видимо, страшная картина, свидетелями которой мы стали, была не для его слабых нервов. Чтобы подкрепить свой дух, он прибег к испытанному средству и отпил из заветной фляги.

 

8. Наведение мостов

 

Стемнело. В палатке стало еще мрачнее. Я молчал, подавленный смертью молодого динамитероса. В своем углу Эль Капитан негромко стонал от боли.

Дуг зажег слабую электрическую лампочку.

— Пользуемся энерганом, — не без иронии сказала Хельга и включила телевизор. — Любопытно, что о нас говорят в мире.

А мир, казалось, только о нас и говорил. На все лады обсуждалось мое похищение. Эта новость на какое-то время заслонила даже угрозу союзников. Интерес к моей персоне подогревался еще и тем, что после удачной операции, которую Моралес сделал Конрадо Мак-Харрису, профессор рассказал журналистам, с какой миссией меня послали в Эль Темпло. Он особенно подчеркивал, что речь идет об использовании энергана в мирных целях. В свою очередь Командор вещал направо и налево о “преступной”, как он выразился акции динамитеросов, которая помешала нормализации положения в стране и тем самым уходу союзнического флота.

Весь экран заполнил гигантский авианосец с готовыми к вылету бомбардировщиками. Новый кадр — вот уже перед нами демонстрация грозных военных кораблей, способных в считанные часы превратить Веспуччию в пепелище. Вслед за тем заявление главнокомандующего: флот и самолеты союзников находят здесь лишь для устрашения врагов пакта, стремящиеся под прикрытием энергана вызвать в стране смуту.

Хельга выключила телевизор. Эль Капитан сказал:

— Да, пора вмешаться... пока не поздно!

Лицо его перекосила гримаса боли. Хельга поспешила сделать ему укол наркотика. Вероятно, только это поддерживало силы больного. Минуту спустя он снова был в состоянии говорить, но, как и после первого укола, глаза у него помутнели, а голос потерял выразительность:

— Необходимо... необходимо как можно скорее встретиться с главой Эль Темпло... Договориться о совместной стратегии и тактике... Надо объединить наши силы против тирании иностранных завоевателей... А проводите нас в Эль Темпло вы, брат Искров. С помощью божьей.

Чтобы не расхохотаться, я до крови прикусил губу. Они выжидательно смотрели на меня. А я мысленно спрашивал себя: за что судьба взвалила на мои плечи такую непосильную ношу? В зеленых глазах Хельги читалась откровенная насмешка. Точно так она смотрела на меня после взрыва. И эти фанатики вообразили, будто сотня самоубийц-динамитеросов способна навести удар союзническому флоту! Глупцы! Или сумасшедшие. Если не провокаторы... Таких людей нельзя подпускать к Эль Темпло. И уж кто-кто, а я не возьму на себя такую ответственность.

— Послушайте, — сказал я, — семь суток меня держали в “Конкисте”, и все это время Командор добивался, чтобы я указал ему дорогу в Эль Темпло. Взгляните на меня, на моем лице еще не стерлись следы “любезного” обращения Командора... Я не знаю, в самом деле не знаю, где находится Эль Темпло. Поверьте, я говорю правду.

— Мы верим вам,— быстро ответил Эль Капитан, — но вы можете устроить нам встречу с ними.

— Вы можете сделать это и сами. Вызовите Эль Темпло по радио. Вас услышат.

— Нас услышат не только они, но и наши враги! — возразил он.

Резонный ответ. Рыжая Хельга поднесла огонь к мундштуку, глубоко затянулась и как бы невзначай обронила:

— А почему бы вам их не вызвать? По номеру 777722? Прямо отсюда?

Я, как завороженный, следил за голубыми кольцами душистого дыма.

— Так вы знаете этот номер? Мои слова прозвучали скорее констатацией, чем вопросом.

— У нас везде свои люди. В “Конкисте” тоже. И она повернула диск радиофона. Ответ, усиленный динамиком, прозвучал почти мгновенно.

— “Энерган компани” слушает. У меня бешено застучало сердце: я узнал голос Агвиллы, прерываемый плеском волн.

— Говорит штаб динамитеросов. У радиофона Рыжая Хельга.

— Какая честь! — долетело к нам веселое восклицание.

— А с кем я говорю? — не без кокетства спросила Хельга.

— С Агвиллой Маяпаном.

— С тем очаровательным мальчуганом из Кампо Верде? — в голосе Хельги появилась томная хрипотца.

— Так вам удалось посмотреть мой фильм? Агвилла был явно польщен: самолюбие кинооператора взяло верх над осторожностью.

— У нас есть видеозапись, мы уже трижды показывали ее всем братьям. Необыкновенный фильм. По нашему мнению, вы слишком либеральны к Мак-Харрису, он заслуживает более сурового возмездия.

Ответом Хельге было молчание. К плеску волн добавилось урчание мотора. Когда же Агвилла снова заговорил, в его голосе уже не было шутливых интонаций.

— Сеньорита Хельга...

— Называйте меня сестрой.

— Сестра Хельга, Теодоро Искров у вас?

— Да. Рядом со мной. Где же ему еще быть? Он хочет сообщить вам нечто очень важное.

С этими словами она передала мне трубку. Что оставалось делать?

— Здравствуйте, Агвилла, — с замиранием сердца прошептал я.

— Привет, Тедди! — Впервые он обратился ко мне по имени. — Давно ждем от вас весточки. Как дела?

— Пока держусь.

— Вы здоровы?

— Здоров.

— Мы ждали вас в Тупаку.

— Так и предполагалось. Но меня привезли сюда. Против моей воли. Хотя здешние хозяева проявляют ко мне похвальную заботливость.

— Это в порядке вещей. Тедди, прежде всего разрешите вас поблагодарить за все, что вы для нас делаете. Мы следили за пресс-конференцией. Вы были выше всяких похвал. Вы более не марионетка в чужих руках. Скорее вас можно назвать кукловодом.

Меня захлестнула горячая волна радости. Большей похвалы я еще никогда не получал.

— Кажется, немного научился отличать людей от кукол, — сказал я и добавил: — Благодаря вам. Он негромко засмеялся:

— В таком случае расскажите, что собой представляют люди, среди которых вы сейчас находитесь. Эль Капитан, рыжая сеньорита, кто еще?

Я ответил не сразу. Взглянул на измученное, испитое, но по-своему вдохновенное лицо Эль Капитана, на толстощекого Дуга Кассиди, на улыбающуюся красавицу с сигаретой во рту. В самом деле, кто они такие? Фанатики? Сумасшедшие? Провокаторы? Или передо мной действительно какая-то новая порода людей, “солдаты свободы”, как они себя называют? Они тоже молчали, ожидая, что я отвечу.

— Трудно однозначно сказать, Агвилла, — наконец, произнес я, и это было правдой. — Но, по-моему, в некоторых отношениях вы с ними схожи.

И это тоже было верно, особенно в отношении Агвиллы и Эль Капитана. Не имея ничего общего ни во внешнем облике, ни в характере, ни в интеллекте, они вместе с тем обладали чертами, которые их роднили: фанатизмом пророков, железной волей лидеров, способностью страстно любить и столь же страстно ненавидеть.

— С какой целью вас похитили? — немного помолчав, спросил Агвилла.

— Чтобы я помог им встретиться с вами.

— Что это им даст?

— Хотят выработать общие меры борьбы против Мак-Харриса, Командора и союзников.

— Весьма соблазнительная перспектива. А если, невзирая на соблазн, мы все же не согласимся на встречу?

Рыжая Хельга вырвала трубку у меня из рук.

— Агвилла, брат, не тревожьтесь за своего друга. Мы не собираемся причинять ему неприятности. Мы расправляемся только с тиранами... Прошу вас, согласитесь на встречу. Кстати, тогда-то мы и передадим вам Теодоро Искрова. Из рук в руки. Живого и невредимого.

Я представил себе, как Агвилла, прежде чем ответить на этот замаскированный шантаж, советуется с отцом и братом. Я почти явственно видел, как доктор Маяпан скептически качает головой, а Анди пытается его уговорить. Я даже мог бы поклясться, что слышу его слова: “Почему бы не выяснить толком, чего хотят эти сумасшедшие? К тому же Тедди их заложник. Вы же слышали: они передадут его нам только при встрече. Неужели оставить его в руках террористов?” Мои мысли прервал голос Агвиллы.

— Будь по-вашему, Рыжая Хельга. Тедди, вы слышите меня?

— Слышу.

— Можете вы завтра на заре быть на том шоссе, по которому вы ехали прошлый раз после встречи с Эль Гранде? Вы понимаете, о чем идет речь?

— Конечно. — Он имел в виду дорогу, что вела к пуэбло Эль Сол. — Где именно?

— Наверху,

Я обернулся к Эль Капитану. Тот в свою очередь вопросительно взглянул на Хельгу. Она кивнула.

— Договорились, — сказал я.

— Кто будет с вами?

Эль Капитан кивком головы показал на Хельгу. Я ответил:

— Рыжая Хельга.

— Только без динамита, — засмеялся Агвилла.

— Она опаснее динамита!

— Как-нибудь справимся! Не забудьте: у нас есть энерган. До встречи.

Что-то щелкнуло, в трубке замолчали.

— Вот и прекрасно! — сказал Эль Капитан. — Благодарю вас, Искров. А теперь — ужинать. Насколько я понимаю, по милости брата Кассиди вам в самолете пообедать не удалось. Хельга, милая, распорядись!

За ужином Хельга сидела рядом со мной и была само обаяние. Ее присутствие помешало мне толком есть и следить за философскими разглагольствованиями Эль Капитана по поводу диктатуры, терроризма и страха в современном обществе.

Я долго не мог заснуть. В три утра Дуг Кассиди вырвал меня из кошмарных сновидений. В кромешной тьме мы побрели к площадке, где уже урчал вертолет.

Там нас ждала Рыжая Хельга. Узкие черные брюки и черный свитер с вышитым крестом на левой стороне груди выгодно подчеркивали статность ее фигуры. В тусклом свете звезд она казалась такой таинственно-прекрасной, что у меня перехватило дыхание.

Мы поднялись в воздух.