Энерган-22 (часть 2)

Голосов пока нет


Часть первая

Жрец

 

1. Покушение и ультиматум

 Шею захлестнула петля, меня душили.

Я задыхался, стонал, жизнь уходила...

Пытался открыть глаза, но веки налились свинцом, легкие, казалось, вот-вот разорвутся, сердце бешено колотилось, и я сознавал, что это лишь сон, тот кошмарный сон, с которым я просыпался каждое утро с тех пор, как мы уменьшили дозы кислорода в нашей спальне.

Тщетно вырывался я из рук палача, тщетно открывал рот, чтобы глотнуть напоследок воздуха, я уже понимал, что скоро проснусь и вступлю в хмурый день с тяжелой головой, болью в затылке и горечью во рту...

И в эту минуту прогрохотал взрыв. Дом зашатался, меня чуть не выбросило из кровати. Я кинулся к плотно закрытому окну, выглянул на улицу.

Впереди, за Рио-Анчо, там, где упирался в землю конец “самого большого моста в мире”, горели нефтеочистительные заводы. “Все-таки взорвали”, — подумал я, глядя, как алые языки пламени, несмотря на непроницаемость смога, отбрасывают зловещие отблески на зеленовато-лиловую поверхность отравленной реки, словно обагряя ее кровью. Завыли сирены, но смог — мы называем его стайфли (от английского “душить”, “задыхаться”) — впитал в себя их тревожные звуки, как вата впитывает воду. По мосту загромыхали пожарные машины, закружили над огнем вертолеты. Разрывающиеся, как фугаски, здания снова закачались от взрывов, пламя над главным корпусом взметнулось с новой силой, слизало алчными языками удирающие вертолеты.

“Снять бы эту картину на пленку, — мелькнуло у меня в голове. — Помчаться к мосту, проследить за событиями вблизи. Расспросить свидетелей, взять интервью у рабочих, у раненых, у вертолетчиков, а потом написать репортаж с продолжением, номеров на пять. Такой случай не каждый день подворачивается. И тогда меня снова возьмут в редакцию, и я смогу впускать в квартиру столько кислорода, сколько пожелают мои легкие...”

— Значит, сумели! — шепнула Клара.

Она стояла возле меня в пижаме и дышала с трудом, лицо у нее, несмотря на зарево пожара, было бледным до желтизны. Я знал, что и у нее голова раскалывается от боли, перед глазами все плывет, а во рту горечь. Неужели ей тоже снятся по ночам виселицы? Я иногда слышу, как она стонет во сне.

— Да, — отозвался я, — сумели. Сегодня какое число?

— Второе августа, — не без досады произнесла она. — У детей каникулы... если помнишь...

Было второе августа, семь часов утра, где-то, далеко-далеко за горами, уже давно взошло солнце и заливает своими лучами зеленые леса, сверкающие озера...

Впрочем, оно взошло и здесь, над Америго-сити, но в Америго-сити всегда царит зеленовато-серый полумрак, и если бы не алое зарево пожара, в городе сейчас было бы так же сумрачно, как обычно.

Я повернул голову к небоскребам Центра, туда, где взметнулась к небу пятисотметровая стрела городского Индикатора. Его мощные оранжевые лампы с трудом пронизывали толщу стайфли, оповещая шесть миллионов человеческих существ, населяющих бетонные ячейки, почему-то именуемые “квартирами”, что сегодня насыщенность воздуха смогом достигла 87 процентов. Не сводя глаз с пылающих заводских корпусов, я включил радио, и из приемника хлынул тугой словесный поток:

“...Несколько минут назад у нас в студии раздался телефонный звонок и мужской голос сообщил о том, что взрыв нефтеочистительных заводов компании “Альбатрос” организован отрядами динамитеросов в ответ на арест Рыжей Хельги, первой помощницы Эль Капитана. Тот же голос предупредил, что если сегодня же, до наступления полуночи, Рыжая Хельга не будет выпущена на свободу и ей не будет предоставлен самолет, который доставит ее в указанное ею место, то динамитеросы нанесут по крепости деспота новые сокрушительные удары...”

Диктор помолчал и после небольшой паузы еще более деловым тоном сообщил:

“Как передают с места происшествия, принимаются все необходимые меры для тушения пожара и ограничения зоны его действия. Полиция бросила крупные силы для поиска и ареста террористов. В прилегающих кварталах производятся облавы и обыски. Допросы ведутся самим Командором. Он предупредил, что каждый, кто будет схвачен с оружием или взрывчаткой в руках, подлежит расстрелу на месте...”

Я повернул рычажок, и голос умолк.

— Пора уносить ноги, — сказал я, — пока они не нагрянули и сюда. У меня нет ни малейшего желания встретиться с нашим любезнейшим Командором. Поднимай детей! Когда поезд?

— В десять. Еще рано.

— Тем лучше. Успеем собраться в дорогу.

Но дети уже встали. Плотно прикрыв дверь, чтобы не лишиться последних глотков кислорода, они испуганно смотрели в окно, за которым бушевало пламя я разрывались гранаты-огнетушители. Не каждый день увидишь такое яркое зрелище.

Я оттащил их от окна.

— Скорей одевайтесь, едем!

— На Снежную гору, да? — спросил старший. Ему исполнилось двенадцать, а казался он восьмилетним, худенький, бледный... Впрочем, все его сверстники выглядели не лучше.

— На Снежную гору! — подтвердил я. — Высота три тысячи метров! Целых три километра! Почти возле самого солнца.

— И мы сможем дышать вволю? — продолжал мальчик, широко раскрыв глаза. Этот диалог мы с ним вели ежедневно, вот уже несколько месяцев подряд: отдых на Снежной горе — событие в нашей жизни немалое.

— Будете дышать, сколько захочется. С утра до вечера и с вечера до утра, непрерывно, без масок и кислородомера.

— А снег? Там будет снег? — спросил младший. Ему пять лет, но развивается он, пожалуй, лучше брата: вероятно, организм легче приспосабливается к стайфли. Как знать, возможно, у нас уже формируется некий стайфли-мутант, способный дышать не воздухом, а отравляющими газами. Растут же на Бикини после атомных испытаний странные, уродливые цветы, которым не страшна смертоносная радиация!

— И снег будет, — сказал я. — Больше метра глубиной. И белый-белый! Как сахарная вата...

Что такое сахарная вата, они знали. Я однажды не пожалел серебряный доллар и купил им десять граммов этого редкостного лакомства.

— Будете лепить снежную бабу, играть в снежки, кататься на санках... Целых пятнадцать дней! — Ура-а-а! — закричали дети и запрыгали. Однако очень скоро оба выбились из сил и затихли — бледные, запыхавшиеся. У меня защемило сердце: бедняжки не могли себе позволить даже чуточку порезвиться. Они родились и выросли в Америго-сити, дышат только смогом и не ведают, что такое горная речка, чистый дождик или белый снег. Может быть, именно поэтому я особенно горячо люблю их...

А за окнами по-прежнему взлетали в воздух цистерны с бензином, стекла дрожали от гула подлетавших один за другим вертолетов, с воем проносились полицейские машины.

Клара готовила в кухне завтрак: хлеб, на этот раз настоящий, из ржи и овса, но намазанный синтетическим маслом — скудный паек маргарина был давно нами съеден. И еще: синтетический кофе, правда, лучших сортов, Клара принесла его с завода. Для детей — чай из лекарственных трав, тех, что мы с Кларой собрали в позапрошлом году, когда провели три благословенных месяца под Скалистым массивом. Травы потеряли свежесть, но какое это имеет значение, зато они были настоящие, не синтетические!

С улицы долетали винтовочные выстрелы. Крики. Стоны... Началась большая облава на людей — любимое занятие Командора.

— Скорее, мальчики! — поторопил я. — Опоздаем на поезд.

Чемоданы были уже уложены. Я зарядил детские маски свежими кислородными патронами, заставил их надеть, на грудь каждому повесил медальончик с номером — иначе в толчее не различишь собственных сыновей.

— Готовы? — крикнул я, словно бегунам на старте.

— Готовы! — прозвучал ответ. Я подошел к двери и поднял руку — так начиналась наша ежедневная и, увы, очень серьезная игра.

— Три... два... один... Ноль!

Я приоткрыл дверь. Клара и мальчики выскользнули на улицу, а я поспешил захлопнуть за ними дверь и вернулся на кухню. Проверил, хорошо ли закрыты окна (зря проверял — они у нас всегда плотно закрыты), потом потуже завернул кран питьевой воды: каждая капля стоит цент. Кран воды для мытья тоже завернул до отказа. Впрочем, водомеры показывали мизерные цифры: мы давно уже не мылись водой, а протирались разными пахучими дезинфекционными жидкостями, горячо рекламируемыми по телевизору мадам Эрмозой. Выключил также электричество. И под конец проверил кран кислородопровода. Счетчик показывал самый низкий расход кислорода за многие месяцы: всего на 23 доллара. В добрые старые времена, когда я еще имел работу, стрелка доходила до 120 долларов. Тогда мы буквально “объедались” кислородом. Но когда у тебя в кармане всего-навсего 17 долларов...

Закончив все манипуляции, я смочил носовой платок содовым раствором и выскочил на улицу.

Тотчас в лицо, точно кулаком, ударил стайфли — тяжелый, горький, терпко пахнущий смог, густая смесь двуокиси серы, свинцовых аэрозолей, сероводорода, фенола, окиси углерода, альдегидов, хлористых углеводородов и бог весть еще каких газов, испарений, химикалий и всяческих мерзостей, известных в Америго-сити даже мальчишкам. Прижав к носу мокрый платок, я двинулся вслед за Кларой и детьми и на ходу вынул из почтового ящика конверт. Обычный голубой конверт с обычной маркой, адрес напечатан на обычной пишущей машинке.

Этот конверт и послужил началом невероятнейшей истории, которая не только перевернула всю мою жизнь, но явилась причиной многих невиданных взлетов и падений моего несчастного отечества...

Я не сразу распечатал письмо, а рассеянно сунул в карман, поглощенный мыслью о том, как бы поскорее уйти подальше от этого небезопасного места. Возле нас во мгле, точно привидения, сновали люди, где-то за углом проносились тяжелые полицейские машины, языки пламени озаряли Рио-Анчо, тупо палили винтовки.

Я потянул детей к ближайшей станции метро, где в туннелях из-за сильных сквозняков воздух был чуть чище и откуда я рассчитывал быстро добраться до Центрального вокзала.

Но, очевидно, не я один рассчитывал на метро, ибо когда мы подошли к станции, лестница оказалась забитой сверху донизу, до последней ступеньки. Мы направились к следующей станции. Однако чемоданы были тяжелые, стайфли все больше насыщался клубами дыма от пожаров, и я еле передвигал ноги, а боль в затылке пронизывала меня всего насквозь, отдаваясь даже в позвоночнике.

Зато дети, освеженные кислородными масками, вприпрыжку бежали со мной рядом. Там и тут другие дети бегом направлялись к метро — возможно, они тоже ехали на Снежную гору, понять было невозможно. Лица у всех были скрыты под масками с уродливыми резиновыми хоботами и большими застекленными отверстиями для глаз, что делало их похожими на марсиан.

Клара тоже быстро шагала вперед: в подобных случаях женщины выносливее мужчин. Впрочем, ее, должно быть, подбадривала мысль о том, что через час она будет на своем рабочем месте в довольно чистых и снабженных кислородом помещениях “Вита-Синтетики”, самой крупной фирмы по производству синтетического белка.

Нас обгоняли запыхавшиеся велосипедисты, мотоциклы, автомобили. Но больше всего было пешеходов, не отнимавших от лица платков, пропитанных раствором соды, одеколоном или теми препаратами, которые без устали рекламируются средствами массовой информации. Время от времени мимо с душераздирающим воем проносились санитарные машины, подбиравшие трупы скончавшихся от стайфликоза людей: они лежали на тротуарах или у подъездов, застыв в самых разных позах, но у всех рот раскрыт в надежде вдохнуть последний глоток воздуха.

Сбоку, вдоль домов стояли бесконечные ряды автомобилей, покрытых толстой тускло-ржавой коростой, которой стайфли щедро покрывал каждый квадратный сантиметр в Америго-сити. Многие автомобили уже давно не покидали своей вынужденной стоянки, среди них и мой фордик. Только апперы и близкие к ним слои населения могли позволить себе роскошь покупать сверхдорогой бензин. А теперь, после повой акции динамитеросов, он, скорее всего, еще больше подскочит в цене.

Впереди, метрах в ста от нас, замерцали тусклые огни метро. Но я был уже на пределе сил. Стайфли душил меня, легкие раздувались, и в подсознании всплывало отвратительное видение: виселица, палач... Еще несколько шагов, и я упаду, потеряю сознание, и если не скончаюсь тут же и не окаменею, как те несчастные перед подъездами, то меня отвезут в ближайший стайфликозный центр, где дадут несколько милосердных капель кислорода и сунут в рот таблетку форсалина. А может, и ничего не дадут, как поступают с тысячами других, погибающих от закупорки легких...

— Тебе плохо? — откуда-то издалека донесся до меня шепот Клары. — Надо было надеть маску...

Маску? Прекрасно! Однако для маски нужны кислородные патроны, а для кислородных патронов нужны серебряные доллары...

Вслух я ничего не сказал, не было сил, ноги подкосились, и я рухнул ничком. Но сознания не потерял, по крайней мере мне показалось, что не потерял, потому

что я чувствовал, как Клара поднимает меня и с помощью детей тащит к соседней кислородной будке. С трудом втолкнув меня внутрь, она захлопнула дверь и плотно прижала к моим губам респиратор. Потом вынула из сумочки серебряную монету и сунула в прорезь автомата — процедура, которую она много раз проделывала и со мной, и с детьми, и с самой собой и которую ежедневно проделывают тысячи людей в Америго-сити. Мгновение — и жизнь вновь хлынула в мои легкие, благословенный, сладостный", желанный кислород, вкус которого я почти забыл...

Сколько это продолжалось, секунды или часы, не помню, хотя отлично знаю, сколько времени работает кислородный автомат за один серебряный доллар: три минуты. Механизм щелкнул, и шуршание живительного потока прекратилось. Я выпрямился, боль в затылке поутихла, ноги уже не подкашивались.

— Пошли, — беззвучно произнес я. — Мы опаздываем...

 

2. Письмо, с которого все началось

 

На вокзале было повеселее, чем на улице. Даже через маски было видно, что дети радостно возбуждены. Они нетерпеливо топали по перрону, перекликались между собой, бросали вещи в вагон и с визгом и смехом штурмовали свободные купе. К счастью, стайфли еще не удалось полностью уничтожить детство... Это настроение передавалось и провожающим, и без того счастливым от того, что они могут, наконец, отправить детей на каникулы в горы. А я дивился тому, как родители умудрялись узнавать за хоботками, высовывавшимися из окон, своих наследников, засыпая их на прощанье традиционными и бесполезными наставлениями — не налегать на холодную воду, она на Снежной горе очень холодная, не выбегать без теплых сапог на лед, не сразу начинать глубоко дышать, когда подымутся на вершину, и прочее и тому подобное... Некоторые мамы даже целовали резиновые мордашки.

Но когда поезд тронулся с места и исчез за поворотом, на перроне наступила тягостная тишина. Было десять часов утра.

— Я побежала, — сказала Клара. — Мне на работу к одиннадцати. Ты что сегодня собираешься делать?

Что я мог ей ответить? Что послоняюсь по улицам, загляну в судебные залы и полицейские участки, вдруг да нападу на какую-нибудь скандальную новость, которую бы взяли в “Утреннюю зарю”, что даст мне возможность уплатить за воду и кислород, пока нас не отключили от сети? Или, если никакой работенки не подвернется, попробую заскочить к матери в Рио-Альто, городок у подножия гор, еще не полностью задушенный стайфли? С Кларой мы не увидимся двое суток — ей предстояли две смены, а затем ежегодные медицинские обследования, которым подвергались все служащие “Бита-Синтетики”.

— Я еще не решил, чем заняться, — ответил я. — Может быть, вернусь к нефтеочистительным заводам. Вдруг подвернется подходящий материалец.

— А Командор?

— Сейчас, когда дети уехали, это не страшно.

— И все-таки будь поосторожнее! — она чмокнула меня в щеку и побежала к автобусу.

Я почувствовал себя бесконечно одиноким, несмотря на окружавшую толпу, на сотни пассажиров, которые выходили из вагонов и направлялись в город. Разлука с Кларой давно уже не вызывала во мне тоски. Стайфли позаботился о том, чтобы задушить не только легкие, но и чувства и страсти человеческих существ, населявших Америго-сити... Каждый вечер, отупев от работы, обессиленные смогом, мы возвращались домой, молча набивали животы синтетической пищей, принимали обычную дозу “синтетического” телевидения и синтетического снотворного и мгновенно погружались в бездны кошмарных сновидений, не помышляя ни о какой любви. Лишь изредка, когда природа и молодость брали верх, мы чуть шире приоткрывали кран кислородопровода и предавались лихорадочным безумствам, после которых с трудом приходили в себя... Но это случалось так редко! И обходилось так дорого!

А сейчас мною завладевал один из тех приступов ипохондрии, которые неизменно терзали меня после каждого посещения кислородной будки — чисто психофизическая реакция. Я начинал люто ненавидеть Америго-сити с его смогом, небоскребами и нефтеочистительными заводами, с его танкерами и машинами, предприятиями по производству синтетической пищи, синтетической одежды, синтетических запахов, синтетических радостей и чуть ли не синтетических людей... Я ненавидел все и вся! Одолевало желание вернуться домой, до конца отвернуть кислородный кран и дышать, дышать, пока легкие не раздуются, как воздушные шары...

Какой смысл продолжать эту идиотскую жизнь, когда вкалываешь по десять часов в день, долгие часы тратишь на дорогу, а потом герметически запираешься за дверями квартиры и даже во сне пытаешься дышать поэкономнее?.. А где-то там, в горах, еще существуют чистый воздух, зеленая трава, где-то, не знаю точно где, струятся прозрачные ручьи, а в них плещутся красные рыбки и сверкают белые речные камешки... Но туда имеют доступ только апперы — высший класс общества. Отдых на Снежной горе, куда мы ненадолго отправили наших мальчиков, стоит уйму денег, и люди моего круга могут позволить себе эту роскошь лишь раз во много лет, несмотря на все усилия Борцов за чистоту планеты, которые с наивным, поистине донкихотским энтузиазмом пытаются спасти то, что спасти невозможно.

Ведь скоро мы и туда не сможем отправлять детей. Стайфли неудержимо, подобно тысячеглавому дракону-отравителю, ползет все выше и выше по склонам гор, и его зловонное дыхание, безжалостно душит все, что встречается на пути.

— Газеты-ы-ы! — кричали пареньки без масок. — Новая акция динамитеросов! “Альбатрос” взлетел на воздух! — Юные газетчики напропалую рекламировали свой товар. — Ультиматум Эль Капитана Князю! Террористы в руках Командора! Рыжая Хельга в казематах “Конкисты”!

Я схватил газету. Она была вся заполнена информацией, полуинформацией, лжеинформацией и абсолютными вымыслами по поводу взрыва. Это означало, что мне там делать уже нечего. Террористов, разумеется, не поймали вопреки хвастливым заявлениям Командора о том, что среди сотен задержанных и убитых “при попытке к бегству” находятся соратники Эль Капитана. Что касается ультиматума динамитеросов, то, если верить газете, Командор категорически отказался освободить Хельгу, которую он назвал “орудием в руках красных и любовницей Эль Капитана”. Командор утверждал, что напал на важный след, который вскоре приведет его в логово динамитеросов, “этой экстремистской секты опасных безумцев, нарушающих мирную, счастливую жизнь Веспуччии и препятствующих осуществлению Программы Князя по борьбе против стайфли”.

Почти всю полосу заполняла фотография Рыжей Хельги: красивое лицо с крупными чертами, пышные, спадающие на плечи волосы, надменная улыбка, в белых сверкающих зубах сигарета, взгляд выражает силу и уверенность в себе.

Я скомкал газету. Осточертели мне эти программы по борьбе против стайфли! Все до одной — вранье и обман. Князь обманывал своих подданных, уверяя, будто ведет борьбу против стайфли, а сам обитал во дворцах на Снежной горе. Динамитеросы обманывали себя, надеясь с помощью бомб свергнуть тиранию Князя и Командора и предотвратить гибель Веспуччии. А Федерация борцов за чистоту планеты тешила себя мыслью, будто с помощью своих брошюрок, которых никто не читает, сможет образумить обитателей Земли, бодро шагающих навстречу катастрофе... Тем временем число нефтеочистительных и химических заводов росло в геометрической прогрессии — ведь без них обойтись невозможно, они производят одежду, машины. И продукты питания. И энергию. В порту Америго-сити швартовалось все больше танкеров. Нефтяные промыслы уже наступали на город, вторгались в самый центр, под сень Индикатора. Трубы неустанно выбрасывали в воздух ядовитый дым. Заколдованный круг...

Нет, никто уже не в силах остановить стайфли — ни Князь, ни апперы, ни динамитеросы, ни кучка энтузиастов, борющихся за сохранение природной среды.

Впрочем, как знать? Может быть, это под силу Эль Капитану, если только он решится заложить взрывчатку в сердце нашей планеты и отправить ее ко всем чертям. Раз и навсегда!

С этими мрачными мыслями я зашагал к “Сентрал Брэйн” — Центральному Мозгу, вместилищу необъятной информации. Там работал Панчо, он иногда подбрасывал мне ту или иную новость. Оранжевая стрелка Индикатора показывала цифру “89”... Значит, пожар увеличил насыщенность смогом на два процента. Это отбило у меня всякую охоту что-либо предпринимать. Самое время убраться из города хоть на несколько дней. Но куда? В Рио-Альто, к матери? В машине не осталось и капли бензина. А моих 17 долларов даже на автобус мало.

Я зашел в закусочную возле завода по производству синтетического мяса. Там кислородная будка, а мне было необходимо снова прополоскать легкие. Это удовольствие стоит три доллара. Я заказал стакан минеральной воды “Эль Волкан” и уставился в телевизор, где как раз передавали события с места взрыва: пожар, который все еще бушевал, меры по спасению пострадавших, вертолеты, разбрасывающие над пламенем белый порошок, полицейские, охотящиеся на городских улицах за призраками...

Показали также Командора: он стоял у входа в административное здание “Альбатроса” — 110-этажного небоскреба Мак-Харриса — возле пульта электронной связи и руководил облавой. Время от времени оборачивался к задержанным, которых приводили к нему, выслушивал короткие доклады подчиненных и кивком указывал вправо или влево, что напомнило мне один старый-престарый фильм времен второй мировой войны: в зловещий концлагерь пригоняют очередную партию арестованных. Они проходят мимо массивного, облаченного в черный мундир эсэсовца, который скользит по ним холодным, равнодушным взглядом и легким наклоном головы определяет “налево, направо”. Налево — в бараки, направо — в газовые камеры. Селекция со смертельным исходом.

Командор и впрямь смахивал на того эсэсовца. Такой же массивный, такой же мрачный, только мундир не черный, а серый. Тяжелая, квадратная голова, выступающий вперед лоб, глаз прикрыт черным вихром. Он выглядел спокойным и бесстрашным. Да, бесстрашным. Даже тут, неподалеку от нефтеочистительных заводов, когда динамитеросы, конечно, притаились на крышах соседних зданий и могут метнуть в него свои бомбы, он стоял без каски и, судя по всему, без защитного жилета. Его отвага внушала уважение даже злейшим врагам. Не случайно в свое время отец Князя, а теперь и сам Князь вот уже полтора десятилетия доверяют ему верховное руководство Службой безопасности, и, надо думать, Князь продержит его на этом посту еще столько же, если за это время Командор не станет премьер-министром. Или если его не прикончат.

Репортаж с места событий сменила десятиминутная передача мадам Эрмозы: какими синтетическими ароматами пользоваться в разные часы дня, чтобы пересилить зловоние стайфли... Я допил воду и лишь: тогда вынул из кармана конверт. Обычный голубой конверт, надписанный на машинке. Вскрыл его. Внутри лежал тонкий листок машинописного текста. Подобные письма приходили часто — это были ответы на мои объявления о продаже старинных книг и рукописей. В ту блаженную пору, когда я еще был знаменитым; корреспондентом “Утренней зари”, у меня была одна! из богатейших коллекций такого рода древностей. Теперь же приходилось их распродавать. Ради кислорода и воды... Однако на сей раз на листке не было ни адреса покупателя, ни номера телефона, ни фамилии. А текст, состоявший всего из нескольких строк, гласил следующее:

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ УЛИЦА, ДОМ НОМЕР 7, РАСПРОДАЖА БЕНЗИНА. В НЕОГРАНИЧЕННЫХ КОЛИЧЕСТВАХ, ПО ДОСТУПНЫМ ЦЕНАМ. ПОСЛЕДНИЙ СРОК-2 АВГУСТА, ДО 18 ЧАСОВ.

Я недоверчиво усмехнулся. Очередная мистификация какой-нибудь религиозной секты, или рекламный трюк для привлечения покупателей нового товара, или черт знает чего еще... Дешевый бензин давно отовсюду исчез. И если на Двадцать второй улице действительно идет распродажа, то это, в лучшем случае, контрабанда. Рабочие частенько проносят с нефтезаводов всевозможные продукты, которые потом продают со скидкой родным и знакомым.

Я уплатил свои три доллара, окунул платок (бесплатно) в миску с содовым раствором и вышел.

И повернул к Двадцать второй улице.

Почему — не знаю. Возможно, потому, что все еще был журналистом и профессиональное любопытство не успело во мне угаснуть. Или же просто-напросто от нечего делать.

Так или иначе, я отправился по указанному в письме адресу.

Может быть, это было ошибкой с моей стороны. Может быть, события приняли бы тогда иной оборот... Кто знает?

Но я отправился туда. С этого все и началось...

 

3. Бензин с Двадцать второй улицы

 

Двадцать вторая улица, известная множеством магазинчиков, торгующих старинным фарфором, находится недалеко от нас. Узкая, неприветливая, стиснутая большими проспектами, в этот час дня она почти безлюдна. Магазинчики открываются лишь под вечер, когда сюда забредают немногочисленные туристы с маской на лице и банкнотами в кармане.

Дом номер семь оказался ветхим зданием, с облупившейся краской на стенах — результат многолетних усилий стайфли. Внизу разместились два антикварных магазинчика, оба на замке. А сбоку несколько ступенек вели в придавленную верхними этажами подвальную лавку без всякой вывески. Я заглянул в грязную витрину: внутри горела лампа, а за прилавком сидел старик в очках с железной оправой и читал толстую книгу.

Я вошел. Над дверью звякнул колокольчик. Старик поднял голову, захлопнул книгу, аккуратно заложив страницу большим белым — похоже, орлиным пером, и встал. Тут стало видно, что он очень худ и согбен под бременем лет.

Торговали здесь, видимо, синтетическим табаком полки были уставлены коробками с различными марками сигарет и коллекциями трубок. Бензина не было и в помине: ни единой бутылки, канистры, капсул для зажигалок — и тех не было. Ничего. Даже не пахло бензином, а ведь запах бензина стойкий.

У старика было скуластое, испещренное глубокими морщинами лицо, чуть запавшие черные проницательные глаза, лоб перехвачен красной лентой. По виду явно индеец. Я краем глаза взглянул на книгу. “Наука и магия древнего племени майя” — стояло на обложке.

— Что прикажете, сеньор? — спросил старик. Я показал письмо.

— Я по объявлению... Но, должно быть, ошибся. Мне нужен дом семь...

— Сеньор не ошибся, — прервал меня старик, — это дом семь.

— Но... — нерешительно продолжал я, — в письме сказано, что в доме семь продается бензин.

— Именно так, сеньор, — очень любезно ответил старик. — Именно так. Мы продаем бензин. Очень дешево и столько, сколько сеньору будет угодно.

— То есть как — сколько мне будет угодно? Я здесь ничего не вижу... Впрочем, он, верно, у вас на складе?

— О нет, сеньор, нет! Никакие склады нам не требуются. Все здесь.

— Позвольте, — медленно произнес я, стараясь говорить как можно отчетливее, — я имею в виду бензин, то есть горючее для двигателей внутреннего сгорания, бензин для машины, а не для зажигалки.

— Отлично понимаю вас, сеньор, — улыбнулся старик, и по его улыбке и выражению умных глаз было ясно, что он и впрямь отлично понимает меня. — У нас нет специального бензина для зажигалок, мы торгуем бензином вообще. Если сеньору угодно, можно использовать его и для зажигалок. Он годится также для домашних нужд, для отопления, для чистки одежды, для любых двигателей внутреннего сгорания — например, для генераторов, судовых двигателей, подводных лодок, самолетов, заводов, электростанций — словом, для всего, что нуждается в энергии, чтобы приводить в движение или давать продукцию. Поэтому мы и назвали его “энерганом”.

Я с подозрением взглянул на него: смеется он надо мной или не совсем в себе?:. Жалкая лавчонка, коробки сигарет на полках, гирлянды трубок, толстая книга, заложенная орлиным пером, старый индеец с красной лентой на лбу и претенциозное слово “энерган” — все это показалось мне сценой из какой-то пьесы абсурда.

— Хорошо, — под конец выдавил я из себя. — Пусть это, как вы говорите, энерган. Когда его можно получить?

— Сейчас.

— Где?

— Здесь.

— Вот как?.. — Я почесал в затылке. Но решил продолжать игру. — И в каком количестве?

— В каком пожелаете, сеньор. Бутылку, канистру, бочку, цистерну...

Я не сдержал смеха. Абсурдистская пьеса превращалась в фарс.

— Цистерну мне не нужно, — сказал я. — Мне нужно всего 20 литров, чтобы добраться до Рио-Альто. И почем же вы продаете этот ваш энерган, такой универсальный, что он годится и для зажигалок, и для самолетов или машин?

— Десять центов, — коротко ответил старик.

— За бочку? — язвительно спросил я.

— За литр, — серьезно заверил меня старик.

— Ого!

— По-вашему, дорого? — Старик не на шутку встревожился. Подумал немного, не сводя с меня испытующих глаз, и продолжал: — Могу я узнать, сеньор, кто вы по профессии?

— Какая связь между моей профессией и ценой на | горючее? — Я снова засмеялся. Трудно было сохранять серьезность в таком дурацком диалоге. — Если я скажу, что журналист, вы продадите дешевле?

— Журналист?? — воскликнул старик, явно обрадованный моим ответом. — Да это чудесно, сеньор, чудесно! И наверняка крупный журналист, сразу видно. Уверен, что не раз читал ваши статьи, я слежу за прессой. Осмелюсь спросить ваше имя...

“Мое имя? — подумал я. — Гм... Было время, старик, и даже не столь уж давно, когда это имя принадлежало известному газетчику, чьи репортажи печатались чуть ли не во всех странах мира, его сравнивали даже с Эгоном Эрвином Фишем, неуемным репортером предвоенной эпохи... Но с тех пор много воды утекло под мостами Рио-Анчо, и сейчас этот репортер всего лишь жалкий безработный хроникеришка, который выуживает дешевые происшествия в полицейских участках и в “Сентрал Брэйн”, и в кармане у него нет даже нескольких лишних центов на бензин для машины...”

Тем не менее я ответил:

— Меня зовут Теодоро Искров. Старик просиял:

— Теодоро Искров? О конечно! Тедди Искров, автор блестящих репортажей о восстании на Огненной Земле...

“За что его и вытолкали в шею”, — хотел я добавить, но из осторожности промолчал. А старик продолжал с еще большей горячностью:

— Какой приятный случай! Теодоро Искров! Странное, впрочем, имя для Веспуччии...

— Ничего странного. Мой дед в свое время эмигрировал с Балкан.

— А-а... Ну, это замечательно! Безмерно счастлив, что вижу вас! И готов уступить вам энерган по восьми центов за литр.

Старикан становился все забавнее. Восемь центов!

На бензоколонках литр бензина стоит четыре доллара!

— Хорошо, восемь так восемь, — великодушно согласился я, растроганный его восхищением моими былыми подвигами на ниве журналистики. — Но беда в том, что я сейчас не на машине и не могу ее сюда пригнать... гм... В баке — ни капли...

— Машина далеко отсюда? — озабоченно спросил старик.

— Через несколько улиц.

— О, сеньор Искров, это не проблема. — Он нагнулся и достал из-под прилавка заткнутую пробкой бутыль, самую обычную двухлитровую бутылку из-под синтетического вина. Она была наполнена какой-то светло-зеленой жидкостью. — Возьмите, сеньор. Этого хватит, чтобы пригнать машину сюда, а потом я дам вам еще.

Вот, значит, какие дела: бензин в бутылках! Зачем же тогда понадобилось это письмо, лавчонка, старик индеец, таинственное словечко “энерган” и весь этот треп?.. Впрочем, ответов на эти вопросы могло быть множество, но, скорее всего, этот так называемый “энерган” — не что иное, как пробный камень очередной рекламной кампании, они разыгрываются у нас почти ежедневно. Итак, много шума из ничего. Слегка разочарованный, я полез в карман, чтобы выложить свои шестнадцать центов, но старик остановил меня: — Нет, нет, сеньор, не сейчас! Когда вернетесь. Мы доверяем вам.

Крайне озадаченный столь быстро завоеванным доверием я снова почесал в затылке и вышел. Реклама или нет, но бутылка с бензином была у меня в руках, и я зашагал к проспекту, где стоял мой фордик.

 

4. Черная магия старого жреца

 

Машина была старенькая, но в неплохом состоянии. Впрочем, она уже давно стояла с пустым брюхом, прикованная к тротуару. Я кое-как протер стекла, при этом основательно выпачкав пиджак, а кузов и трогать не стал — его следовало отмыть по-настоящему, вылил содержимое бутылки в бак, где уже успел выветриться запах бензина, и с любопытством и нетерпением покатил на Двадцать вторую улицу.

Дом номер семь был на месте, и когда я затормозил перед лавчонкой, старик оторвался от книги и улыбнулся мне какой-то многозначительной и вместе с тем ребячьей улыбкой, которая почему-то меня смутила.

Если бы я испугался тогда! И поспешил поскорей убраться подальше!

Но я переступил порог.

Старичок поднялся мне навстречу.

— Понравилось вам наше горючее, сеньор Иск-ров? — спросил он, дружелюбно щурясь. Вопрос был задан так, словно бензин собственноручно сотворен не кем-нибудь, а им лично.

— Горючее как горючее, — недоумевая, сказал я.

— О нет, сеньор! — Мой ответ явно задел его. — Гораздо лучше обычного. Это “энерган”! Сейчас вы еще не в состоянии этого ощутить, но, поездив подольше, вы убедитесь, насколько он экономичнее и насколько чище выхлопные газы.

“Выхлопные газы — чище?! Да ты понимаешь, старик, что говоришь? Не слишком ли далеко зашел твой рекламный трюк? Таких заявлений о своем бензине не решается делать даже всемогущий Мак-Харрис! Или тебе затуманила голову толстая книга, которая рассказывает о черной магии твоих далеких предков из племени майя — основателей одной из самых удивительных цивилизаций в истории человечества?”

— Хорошо, — прервал я его, ожидая дальнейшего развития событий, — залейте мне полный бак! Это прозвучало как “подайте мне карету!”

— Только бак? — Старик несказанно удивился. — Поверьте, сеньор Искров, вы совершаете ошибку. Советую вам наполнить все канистры, какие у вас есть. Потому что я не уверен, что завтра вы застанете нас здесь.

— Там будет видно, — сказал я. Словоохотливость старика начала меня раздражать. — Залейте пока бак, а насчет канистр мы решим попозже. Вы сказали — восемь центов за литр?

— Можно и шесть, — небрежно обронил он. — Только для вас, сеньор Искров.

С этими словами старик достал из-под прилавка большое пластмассовое ведро литров на пятнадцать и направился к мойке в углу помещения.

Когда он стал наполнять ведро питьевой водой из-под крана, я уже не сомневался, что оказался жертвой рекламного трюка, который, однако, обходится его участникам весьма недешево: пятнадцать литров воды — это почти четыре доллара! Но не сдвинулся с места, заинтригованный неторопливыми и размеренными манипуляциями старика, напоминавшими священный ритуал древнего индейского жреца. А тот между тем водрузил наполненное водой ведро на прилавок.

Потом взял с полки коробку синтетических сигарет, вскрыл ее — там оказались не сигареты, а зеленоватые зерна размером не больше рисовых, захватил горсть этих зерен, отсчитал пятнадцать штук и жестом Великого жреца племени, жестом, который войдет в историю планеты Земля, опустил их в ведро. Не хватало только заклинания.

— Отойдите подальше! — приказал он, и сам отошел от прилавка.

Я беспрекословно подчинился.

Первые несколько секунд ничего не происходило, если не считать того, что я вдруг почувствовал себя мальчишкой, который сидит в цирке и смотрит, как фокусник вынимает у себя из ушей куриные яйца. “Какую цель преследует старик, разыгрывая передо мной это дешевое цирковое представление?” — подумал я. Но вот вода в ведре, к величайшему моему изумлению, забулькала и зашипела, от нее повеяло ледяным холодом, который вскоре заполнил тесное помещение, проник даже под одежду, и у меня по телу пробежал озноб. И тут же, вслед за ледяным дыханием, я ощутил свежий, приятный запах озона с легкой сладковатой примесью — запахом какого-то летучего вещества, возможно бензина.

Бензина?!

Перед моим мысленным взором вновь возник фокусник, вынимающий из ушей куриные яйца...

Я засмеялся. Как если бы и в самом деле присутствовал на цирковом представлении.

Затем бульканье и шипение прекратились, холод поубавился, запах озона рассеялся, и старый индеец любезнейшим тоном, словно предлагая мне лучшую порцию только что приготовленного кушанья, объявил:

— Готово, сеньор Искров. Пожалуйста! Здесь ровно пятнадцать литров энергана. Можете залить его в машину. Мне трудно поднять ведро, как говорится, старость — не радость...

И он протянул мне воронку.

Я растерялся. Ни разу за все тридцать восемь лет моей довольно бурной и пестрой жизни мне не доводилось попадать в более глупое положение.

— Пожалуйста, сеньор! — повторил старик. — Здесь пятнадцать литров превосходнейшего горючего.

В полной растерянности я взял ведро и воронку, вышел на улицу и перелил жидкость в бак. Потом обернулся, посмотрел на лавку.

Нет, то не был плод моего воображения, лавка по-прежнему находилась здесь, на Двадцать второй улице, в доме номер семь, в полуметре ниже уровня тротуара, за прилавком сидел индеец с красной лентой вокруг головы и читал толстенную книгу о колдовствах майя, водя по строчкам белым орлиным пером...

Я вернулся, услышал, как у меня над головой снова звякнул колокольчик, поставил пустое ведро на прилавок.

А старик теми же жестами фокусника повторил всю процедуру: подошел к мойке, набрал в ведро воды, вернулся к прилавку, отсчитал пятнадцать зерен, опустил их в воду и отошел в сторону. И снова ледяной холод заполнил лавку, а запах озона освежил мои легкие.

Но на сей раз я не отошел подальше, а остался возле ведра и широко открытыми глазами наблюдал за тем, как вокруг зерен возникают пузырьки и разбегаются по воде, вызывая бульканье и шипение, излучая холод и свежесть, и тщетно пытался отгадать, каким образом умудряется фокусник вынимать у себя из ушей куриные яйца... Старик сказал:

— Вы можете использовать любую воду, сеньор, лишь бы в ней не было песка. Перед тем как растворить зерна, воду лучше процедить. Вот вам немного сырья про запас.

И он сунул мне в карман пиджака какую-то коробочку. Потрясенный всем увиденным, я в тот момент не обратил на это внимания и не придал значения его последним словам.

— Да, да, — пробормотал я, — буду иметь в виду, буду процеживать воду...

— Готово, сеньор!

Чувствуя себя объектом самого примитивного гипнотического сеанса, вроде тех, когда людям на эстраде внушают, будто они находятся на экваторе, и они потеют, как от жары, и раздеваются, я швырнул на прилавок два доллара, схватил ведро, выбежал на улицу, перелил его содержимое в бак и, не раздумывая более, сел в машину и включил зажигание.

Мотор заработал!

Я включил скорость. Машина тронулась с места.

В зеркале мелькнул старик, который с порога своей лавчонки провожал меня многозначительным, лукавым взглядом. Но я уже обратился в бегство. Удирал от старика жреца.

Я мчался по улицам в окружении грузовых машин, автобусов, людей в масках, призрачных огней реклам, наслаждаясь тем ощущением, какое давно уже не испытывал — ощущением быстрой езды. Не помню, сколько раз объехал город по окружному шоссе, потом выскочил за черту города, гнал, как безумец-автогонщик, по полупустой магистрали со скоростью чуть ли не 160 километров в час. И чем дальше, тем сильнее овладевало мной чувство, что все это происходит во сне, через несколько минут наступит пробуждение, и я окажусь у себя на кровати с тугой петлей на шее...

Уже более трехсот километров остались позади, а стрелка прибора показывала, что израсходовано всего десять литров бензина. Мне вспомнились слова старика: “Поездив побольше, вы убедитесь, как экономично это горючее и насколько чище выхлопные газы. Это "энерган", сеньор!” И, тем не менее, я не верил ни своим ушам, слышавшим эти слова, ни глазам, следившим за стрелкой. Не мог поверить! Обязан был не верить! Потому что это было немыслимо, невозможно! Противоречило здравому смыслу.

Из страха застрять на шоссе в часе езды от города я повернул назад. И пока пробивался с зажженными фарами сквозь стайфли, пытался рассуждать трезво. Если все то, что произошло со мной за последние несколько часов, — реальность, независимо от того, кто этот старик — индейский жрец или гениальный изобретатель, я на сей раз залью не только полный бак, не только все канистры, но и ванну, бидоны, кувшины, банки и склянки, стаканы и чашки, какие есть в доме, даже плафоны на потолке, даже Кларины наперстки... А потом подниму в газетах такой шум, какого Тедди Искров не поднимал и в расцвете своих творческих сил!

Сорок минут спустя я был у дома номер семь по Двадцать второй улице.

Бросился к знакомым трем ступенькам, толкнул дверь. Она была заперта.

В лавке было темно.

И пусто.

Часы показывали одну минуту седьмого.

 

5. Золотоносная жила

 

Долго кружил я возле дома, стучался в дверь лавки, громко звал старика индейца, надеясь, что он где-то здесь, в доме или поблизости, но никто не отвечал, никто не появлялся. Письмо, лежавшее у меня в кармане, недвусмысленно указывало крайний срок распродажи — шесть часов вечера. Да и слова старика о том, что завтра он вряд ли будет здесь, звучали достаточно ясно. И я не на шутку забеспокоился. Кто этот старик, как его зовут, где он живет, кого представляет — ничего этого я не знал. Мне было известно лишь, что он индеец и что человек он явно с образованием — ведь он читал научный трактат и был знаком с моими репортажами о восстании на Огненной Земле.

Но этого было слишком мало, и следовало во что бы то ни стало разыскать его, даже если ради этого придется перевернуть весь город вверх дном. Опасаясь, однако, что мое долгое пребывание на маленькой улице привлечет внимание полиции, которая в тот день особенно усердствовала, я поехал домой, решив на следующий день снова вернуться сюда.

Проезжая мимо моста через Рио-Анчо, я посмотрел на нефтеочистительный завод. Пожар потушили, но над обугленными корпусами все еще клубился черный дым, и ветер гнал его к соседним небоскребам, чтобы еще больше закоптить их. Радио включать я не стал — новости пока меня не интересовали. Не волновал и поединок между динамитеросами и Командором. Теперь передо мной возникали проблемы более важные, от которых зависело все мое будущее.

Мог ли я предположить тогда, что от них зависит и будущее всей страны?

Загнав машину во двор, я покрепче завинтил крышку бензобака, в котором содержалось бесценное сокровище, и поднялся к себе в квартиру. От духоты и смрада непроветренных комнат сразу сдавило горло. Не колеблясь, я до конца отвернул кран кислородопровода. К чему экономить, когда передо мной открылась реальная перспектива заработать деньги, много денег, эксплуатируя золотоносную жилу, столь неожиданно подаренную мне судьбой?

Я зашвырнул в чулан грязный костюм, переоделся в чистое, вдосталь, полной грудью надышался кислородом — его журчание в трубах напоминало волшебный шум горных потоков — и только после этого сел за письменный стол и попытался трезво и спокойно обдумать события и набросать план дальнейших действий.

Итак, прежде всего факты.

Первое. На Двадцать второй улице продается в неограниченных количествах некое зернистое вещество, называемое энерганом. Растворенное в самой обыкновенной воде, оно дает отличнейшее высокооктановое горючее. Я этот энерган ВИДЕЛ. Я за него УПЛАТИЛ. Заправил им машину и ехал.

Второе. Этот энерган, по меньшей мере, втрое экономичнее обычного бензина и, самое малое, в сорок раз дешевле.

Третье. По словам старика индейца, в выхлопных газах энергана гораздо меньше вредных примесей.

Я немедленно устроил элементарную проверку: включил двигатель и встал за выхлопной трубой. Газа выходило мало, он был бесцветен и почти не имел запаха.

Таковы положительные факты. А отрицательные?

Первое. В моем распоряжении имеется лишь конечный продукт — жидкое горючее, зерен нового вещества у меня нет.

Второе. Я не имею понятия, кто этот старый индеец и где энерган производится.

Третье. Неизвестно, не побывал ли на Двадцать второй улице кто-то еще, тоже получивший письменное приглашение на распродажу, и не скупил ли он все запасы энергана, которые, возможно, находились на полках лавки в коробках из-под сигарет. Я был круглым идиотом, что не сделал этого, ведь старик предлагал мне хоть целые цистерны нового горючего.

Так или иначе, сейчас задачей номер один было разыскать старого индейца, выяснить, что именно кроется за странной распродажей энергана, и только после этого можно будет предпринять дальнейшие шаги. А они, по моему мнению, сводились к следующему.

Первое. Закупить как можно больше чудодейственных зерен — десятки, сотни килограммов. На этом можно нажить целое состояние.

Второе. Используя испытанное оружие — репортаж, опубликовать серию сенсационных материалов об энергане, затронув в них наболевшие энергетические и экологические проблемы. Я был уверен, что за подобные статьи ухватятся любые газеты и журналы, а это принесет мне доход не меньший, чем сам энерган.

Чем дольше размышлял я над раскрывшимися предо мной перспективами, тем сильней разгоралось мое воображение, вероятно не без помощи кислорода, который продолжал журчать в респираторе и опьянял меня, рисуя мир в розовых красках — маленький семейный мирок, полный благоденствия, среди прозрачного воздуха, чистых дождей, белых снегов, зеленой травы, в стеклянной вилле на Снежной горе.

Потом я уснул и впервые за многие месяцы мне не приснилась виселица.

А когда в семь утра окна задрожали от нового взрыва, я проснулся со свежей головой и незамутненным сознанием, преисполненный решимости достичь намеченных накануне целей.

На улицах вновь загудели сирены полицейских машин, над небоскребами вновь носились противопожарные вертолеты. Я включил транзистор: как оказалось, в порту горел танкер, принадлежащий компании “Альбатрос”.

Так ответили динамитеросы на отказ Командора выпустить на свободу Рыжую Хельгу. Они снова предупреждали, что если до полудня их “сестра” не будет освобождена и доставлена на самолете куда-то в горы, то вслед за двумя ударами последует третий, еще более сокрушительный. Диктор не преминул сообщить, |что в результате “преступного взрыва нефтеочистительного завода” и поджога гигантского танкера правительству апперов, по-видимому, придется снова повысить цены на бензин.

Однако в то утро у меня были другие поводы для волнения. Ровно в десять я был на Двадцать второй улице. Она была укутана плотной пеленой стайфли, вокруг — ни души, все магазинчики, включая лавку в доме номер семь, закрыты. Я прождал час-другой — никого. Когда пробило двенадцать, я на листке бумаги написал записочку с просьбой позвонить мне, подписался и сунул листок в замочную скважину. Потом заглянул в привратницкую.

Мрачный усатый привратник сидел у себя, запершись, и смотрел телевизор. Я постучался, он неохотно приоткрыл дверь. На меня дохнуло спиртом и чистым воздухом.

— Что надо? — прорычал он.

— Меня интересует один ваш съемщик.

— Нашли время! — Он показал глазами на телевизор. — Как раз, когда рассказывают про военного министра и Рыжую Хельгу.

Я сунул ему доллар. Он слегка смягчился.

Заходите.

Я вошел, но он тут же уставился в телевизор. На экране Командор, невозмутимый и грозный, в который уже раз за истекшие сутки говорил:

— ...Похищенный динамитеросами военный министр, генерал Хосе Браво, обнаружен двадцать минут назад на площади Боливара в закрытом фургоне по перевозке мяса. В этой ситуации и для того, чтобы успокоить встревоженную последними событиями общественность, мы решили пойти на разумный компромисс и освободить из-под ареста так называемую Рыжую Хельгу. По имеющимся сведениям, специальный самолет, предоставленный правительством, высадил ее в Скалистом массиве, откуда на вертолете динамитеросов она отбыла в неизвестном направлении. Полагаю, этим инцидент исчерпан, и мы надеемся, что в конечном итоге благоразумие одержит верх и динамитеросы прекратят свою антигосударственную деятельность... Привратник хихикнул:

— Держи карман шире! — И обернувшись ко мне, спросил: — Так что вам угодно, сеньор?

— Меня интересует владелец табачной лавки.

— Старый индеец. Я его позавчера впервые в жизни увидел. Когда он привез свой товар и раскладывал по полкам.

— Один?

— Нет. Их было человек пять, не то шесть, все вроде него, только один с ними был белый. Старик арендовал помещение на месяц — сказал, на пробу. Если, дескать, торговля пойдет, и дальше останется, а если нет — поищет местечко получше.

— Сегодня его нет.

— Да какой нормальный человек выйдет из дому в эдакий туманище!

“Такой ненормальный, как я”.

— Как зовут его, знаете?

Привратник стал листать домовую книгу.

— А-а, вот он. Помещение снято фирмой “Энерган компани”, а управляющего зовут Уайт Игл.

— То есть Белый Орел?

— Ну да. У индейцев все имена такие: Черный Сокол, Гремучая Змея, Могучая Рука, сами знаете.

— Адрес фирмы?

Он прочитал:

“Энерган компани”, контора и склады, набережная Кеннеди, 368.

Набережная Кеннеди находится на северной окраине города, в пятидесяти километрах от Двадцать второй улицы. В баке у меня было еще литров двадцать горючего, километров на шестьсот хватит — если, конечно, энерган дорогой не разложится.

Сидя в машине, я включил радио. Вызволенный из рук динамитеросов военный министр приходил в себя в клинике апперов. Рыжая Хельга исчезла в неведомых глубинах Скалистого массива. Танкер “Далия” погружался в воду, заливая море слоем нефти, и слой этот становился все толще...

Я слушал последние известия, как вдруг меня пронзила простая мысль — такая простая, такая элементарная, что я чуть не задохнулся от неожиданности и, чтобы успокоить сердце, затормозил и несколько минут постоял у обочины.

Если энерган — не фикция, если это действительно источник энергии, на которой могут работать заводы и электростанции, если есть возможность получать его в нужных количествах, то ОТПАДАЕТ ВСЯКАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ в танкерах, нефтеочистительных заводах, в нефти как таковой! НЕФТЬ СТАНЕТ НЕНУЖНОЙ — во всяком случае в тех неимоверных количествах, в каких она требуется сейчас.

Однако в этой простой и ясной мысли таились такие необозримые возможности, что я долго не мог охватить их во всей полноте, сознавая лишь, что они могут оказаться жизненно важными.

И, снова нажав на стартер, помчался на набережную Кеннеди.

 

6. По следам Белого Орла

 

Набережная Кеннеди представляет собой бесконечную вереницу складов. Рядом порт, где совершается разгрузка и погрузка небольших торговых судов. Здесь всегда шумно, грязно, все пространство забито грузовиками, контейнерами, ящиками и всякого рода мусором, и все это тонет в стайфли. Нужный мне дом оказался почти в самом конце набережной, дальше тянулась равнина — ни дерева, ни кустики, пустыни, населенная лишь особо живучими крысами да рабочими нефтепромыслов: сотни вышек загораживали горизонт.

Я вызвал коменданта здания и, чтобы сберечь последние десять долларов, денег ему совать не стал, а предъявил журналистское удостоверение.

— Съехала “Энерган компани”, вчера вечером съехала, — ответил он на мой вопрос и, грубо выругавшись, добавил: — Мерзавцы, даже не потрудились убрать помещение.

— Можно мне взглянуть?

— Стряслось что? — забеспокоился он.

— Нет, все в порядке. Просто я пишу очерк о работе порта.

— А-а... Тогда пошли!

Мы поднялись на самый верхний, восемнадцатый этаж. В низком, но просторном зале с голыми стенами стояли только канцелярский стол и упаковочная машина. На полу валялись пустые картонные коробки из-под сигарет, точно такие, как в лавке на Двадцать второй улице. И на каждой наклейка: огромный белый орел с распростертыми крыльями.

— Вчера вечером смотались, — проворчал комендант, — а весь мусор оставили, Чертовы индейцы! Хорошо хоть, что я взял с них деньги вперед.

— Когда они въехали? — поинтересовался я.

— В начале недели.

— А чем занимались?

— Сами не видите? Синтсигареты, синттабак... Не удивлюсь, если товар окажется контрабандным. Но я не вникаю в дела съемщиков, по мне лишь бы аккуратно вносили арендную плату... Товар приходил в огромных пакетах, они потом расфасовывали его в маленькие коробки. С утра до вечера фасовали, упаковывали, отправляли...

— Почтой?

— Черт их знает! У них были два-три раздрызганных пикапа, а по утрам у причала маячил обшарпанный катерок...

— Куда они отправляли свой товар?

— Понятия не имею. Разве к ним подступишься? Но вообще-то расплатились они честно, даже налог за весь месяц внесли и все прочее.

Я порылся в раскиданных коробках — пусто. Нигде никаких следов энергана. Я спросил:

— Сколько человек тут работало?

— Шестеро. Пятеро индейцев и один белый. Индейцы как индейцы — хилые, тщедушные, низкорослые, кожа красная, что твой кирпич. Только главный у них высокий такой, статный, вроде тех, каких в ковбойских фильмах показывают, нос орлиный, глаза черные.

— И куда же они подались?

— Был у них разговор про какую-то индейскую деревню вверх по реке, если не врут... Да пошли они к чертовой бабушке! Не люблю я живых индейцев, я их только в кино люблю, да и то со снятыми скальпами!

Подобрав с пола коробочку с белым орлом на этикетке, я ушел.

Итак, последний шанс связаться с “Энерган компани” лопнул. А вместе с ним рассыпались впрах все мои мечты о дешевом горючем, вилле на Снежной горе и сенсационных репортажах в прессе. Я уже не знал, смеяться мне или вопить от ярости. Потому что виноват в провале был я сам, виновато было мое упрямое нежелание прислушаться к советам старого жреца, который чуть ли не силой совал мне в руки миллионы... Впрочем, вся эта история выглядела такой фантастичной, что, наверно, каждый нормальный человек поступил бы на моем месте точно так же.

Я сел в машину, раздумывая, что предпринять дальше. Отправиться вверх по течению на поиски неведомой деревушки Белого Орла? Дикость!.. Ведь это тысячи километров среди нефтяных промыслов, рудников, по опустошенной смогом земле, где более никто не решается ездить в одиночку и безоружным. Да и что мне там делать? Разыскивать Белого Орла? Какого Белого Орла? Худого старичка из лавчонки на Двадцать второй улице или статного широкоплечего киногероя с набережной Кеннеди? Помимо прочих соображений в кармане у меня лежала всего десятка, а ведь надо было еще и питаться.

Оставалась, разумеется, еще одна возможность: сообщить обо всем в полицию. Но какой полицейский поверит детскому лепету про бензин в зернах или про индейского жреца, читающего исследования о черной магии? Я ничем не мог подтвердить свои слова — у меня не было ни единого зернышка энергана. А горючее в баке — не доказательство. Горючее такого качества можно получить в любой приличной лаборатории крупной нефтяной компании. Если я скажу, что это растворенные в обычной воде зеленоватые зерна, меня примут за умалишенного, одного из тех свихнувшихся изобретателей, которые что ни день предлагают способы телепортации материальных тел путем разложения их на элементарные частицы и последующее ' восстановление по печатной схеме.

И тут я вспомнил про Панчо. Конечно же, Панчо! Он все я обо всем знает. Единственный человек, который в состоянии дать мне хоть какие-то сведения относительно “Энерган компани”. Я нажал на газ и помчался в “Сентрал Брэйн”.

Мы звали его Панчо за поразительное сходство с сервантесовским Санчо Пансой. Почти никто не знал его настоящего имени. Низенький, с брюшком и круглой головкой, он отличался удивительным здравым смыслом, особенно в том, что касалось денег. Работая в секторе центральной информации, он всегда был в курсе всех наиболее значительных событий в стране: от убийства главаря гангстерской шайки до исхода финального бейсбольного матча, от создания новой нефтяной компании до ее банкротства. Социолог и математик по профессии, он не упускал случая извлечь материальную выгоду из бесконечного потока информации, проходившего у него перед глазами, сообщая журналистам, к которым питал дружеские чувства, свежие новости — разумеется, за приличное вознаграждение.

Мы с Панчо добрые приятели, и когда я совсем доказывался на мели, он бесплатно подкидывал мне какую-нибудь интересную новость, которую я пристраивал в газету.

Я застал его перед большим экраном, на котором чуть не каждые пять секунд пробегало изображение или текст каких-то сообщений. Его задача состояла в том, чтобы извлечь из потока информации все ценное и вложить это в бездонную память машины. Задача нелегкая, но Панчо умен, как десять главных редакторов взятых вместе, быстр, как сотня репортеров, а память его соперничает с самим Центральным Мозгом.

Увидав меня, он сразу, оставил пульт помощнику и пожал мне руку.

— Эй, Тедди! — воскликнул он своим тоненьким, почти женским, вечно осипшим голоском. — Где ты пропадаешь? Забыл друга, забыл! Как твои мальчики?

Клара?

Рассказав в двух словах о своих домашних, я без предисловий перешел к делу:

— Мне нужна твоя помощь.

— Опять на мели? Так и быть, ради друга я расшибусь в лепешку. Слушай! — И он с пафосом произнес: — Танкер “Далия” еще не затонул, но нефть, вытекшая из его недр, уже покрыла акваторию площадью в четыреста квадратных километров и устремилась к берегам Острова. Все в этом районе гибнет — рыба, птицы, растительность. К месту происшествия направляются все новые спасательные суда. По подсчетам специалистов, очистка с морской поверхности пятисот тысяч тонн нефти займет не менее трех месяцев. Население Острова выражает недовольство, рассматривает случившееся как агрессию и угрожает жалобой в Совет Безопасности... Я перебил его:

— Панчо, огромное спасибо за информацию, но мне она сейчас ни к чему.

— И даже Остров?

— Даже Остров, Совет Безопасности и вся ООН.

— А-а, понимаю! Это чересчур трафаретно для столь выдающегося журналиста. Тогда слушай про Эль Капитана. Он заявил по радио динамитеросов, что будет продолжать беспощадную борьбу против Князя и апперов до тех пор, пока не уничтожит окончательно этот мерзкий общественный строй, который не годен для...

Я зажал ладонью рот моего не в меру болтливого друга:

— Бога ради, Панчо, помолчи минутку и выслушай меня! Мне нужно узнать, что у тебя там есть насчет торговой фирмы “Энерган компани”. Ее состав, финансовые возможности, задачи, структура и прочее.

— Ого! А тебе известно, что за утечку подобных сведений дают по шее?

— Панчо, умоляю тебя! Позарез нужно. Позарез! От этого, возможно, зависит все мое будущее. А если кое-что прояснится, я расскажу тебе потрясающую историю, причем тебе даже немного перепадет.

Он присвистнул от неожиданности, его маленькие глазки лукаво блеснули.

— Уж не пустился ли ты в большой бизнес, Тедди?

— В этом роде. Но не тяни! “Энерган компани”, набережная Кеннеди, эмблема — белый орел с раскинутыми крыльями.

Он вздрогнул. .

— Что ты сказал? Белый орел с раскинутыми крыльями? Погоди, погоди! Я приметил эту картинку, как только она появилась... Дней десять, пожалуй, назад... Пошли! Но никому ни слова, не то голову оторву.

Мы вошли в зал блоков памяти. Панчо нажал какие-то кнопки, и на одном из экранов возник распластавший крылья белый орел, а следом машинописный текст:

“"Энерган компани", акционерное общество по продаже синтетических табачных изделий. Основано в Кампо Верде. Председатель правления Великий Белый Орел. Радиофон 77 77 22”.

Цифры 77 77 22 мгновенно отпечатались в моем мозгу, но для верности я занес их в блокнот: отличный след, если, конечно, это не фальшивка.

— И все? - спросил я.

— Все, — ответил Панчо. — Тебе мало?

— Ничего, сойдет, — уклончиво сказал я.

Вот что, Тедди, не собираюсь лезть в твои дела, но на твоем месте я бы не стал заниматься табаком. Народ курит все меньше и меньше. От одного стайфли хватает зловония. Вот если бы ты занялся ароматическими веществами... или бензином... Их акции с каждым днем поднимаются. Но бензин нам не по зубам... Ладно, беги теперь, у меня дел по горло, мир сегодня сбесился. И если от моей информации будет прок, дай знать.

— Не бойся, я про тебя не забуду.

— Ясное дело, — засмеялся он. — Озолотишь меня и все такое прочее...

— Да, с головы до ног засыплю золотом. Клянусь честью! Только бы моя затея удалась.

Я был искренен. И преисполнен веры в будущее.

Из “Сентрал Брэйн” я поспешил на ближайшую почту и занял кабину радиофона. Стоило это три доллара минута — следовательно, у меня было денег на три минуты, да еще доллар останется. На завтрак... Я набрал номер 77 77 22. Ждал минуту — целую вечность, никто не отвечал. И когда я уже совсем было потерял надежду, в трубке прозвучал голос:

— “Энерган компани” слушает.

Я чуть не свалился со стула: это был голос жреца с Двадцать второй улицы, симпатичного индейца по имени Уайт Игл, читавшего книгу о магии древних майя и колдовавшего над пластмассовым ведром с зеленоватыми зернами...

— Говорит Теодоро Искров, — закричал я. — Журналист. Домните меня?

— Сеньор Искров? Очень рад вас слышать, — любезно ответил голос. — Как поживаете?

— Прекрасно, прекрасно! - быстро проговорил я, видя, как стрелка циферблата неумолимо отмеряет секунды. — Мне нужно срочно увидеться с вами. Где вы находитесь?

— Увы, сеньор Искров, сейчас это невозможно. Я далеко, очень далеко.

— Но мне необходимо поговорить с вами... В связи со вчерашней сделкой.

— Сожалею, сеньор, но запасы нашего товара ликвидированы.

— То есть как ликвидированы? — закричал я, чувствуя, как мое горло мгновенно пересохло. — Распродали другим?

В трубке наступила тишина: должно быть, старик кем-то совещался. Потом заговорил снова:

— Нет, кроме вас, никто нашего товара не получил. У меня с души свалился камень.

— Мне бы хотелось приобрести еще, — сказал я.

— О, сеньор Искров, у вас его пока предостаточно, хватит, полагаю, на несколько месяцев... — Тон был любезный, но категоричный.

Стрелка приближалась к цифре “3”, но я молчал. О чем речь? Энергана у меня максимум километров на. триста-четыреста. Но не это сейчас главное. И я опять закричал:

— Сеньор Игл, мне надо увидеться с вами во что бы то ни стало по другому, более важному делу... Я задумал репортаж о вашей компании, о вас лично и о вашем товаре, если, конечно, вы ничего не имеете против.

- А, это чудесная мысль! Чудесная! — с явным удовлетворением произнес мой собеседник. — Напишите, напишите! Мы можем лишь приветствовать это намерение и будем с нетерпением ожидать ваших репортажей. Если они будут так же хороши, как те, с Огненной Земли, мы непременно дадим вам знать о себе, И даже щедро вознаградим за труды. Адрес ваш нам известен...

— У меня нет доказательств! — в отчаянии завопил я, но поздно: прерыватель щелкнул, не дав мне закончить.

Я был растерян, взволнован. И вместе с тем полон надежд... Кинулся к справочной:

— Адрес радиофонного пункта 77 77 22.

— Доллар за справку, — равнодушно произнесла девушка, не подозревая, какая буря бушует у меня в груди.

Трагическим жестом игрока, бросающего последнее на зеленое сукно рулетки, я отдал свой последний доллар. И взамен получил ответ:

— Радиофонный пункт 77 77 22 постоянного местонахождения не имеет. Он передвижной. У меня упало сердце.

— Передвижной?

— Да, сеньор. Находится на транспортном средстве. Машине или судне. Зарегистрирован на имя Уайт Игла.

 

7. Разработка другой жилы

 

Так или иначе, не все было потеряно, оставалась, пусть заочная, связь с жрецом, которой — по крайней мере я на это надеялся — можно воспользоваться, если раздобыть немного денег.

Я вернулся домой. Куда мне еще было деться? Проглотил таблетку форсалина, выпил стакан чистой воды и глотнул кислорода: думать надо было на свежую голову.

Я тщательно перебрал в памяти весь разговор со стариком. Главное заключалось в том, что никто, кроме меня, не получил энергана. И еще: старик и те, кто стоял за ним, явно не только не опасались рекламы своему товару, но, судя по всему, были даже заинтересованы в этом — недаром старик поддержал мое намерение написать о них и даже посулил щедрое вознаграждение.

В таком случае — что делать дальше?

Вопреки предположениям моего друга Панчо бизнесмена из меня не получится. Но я журналист, хотя сейчас и не у дел. И если разработка первой золотоносной жилы — бизнеса с энерганом — мне не по плечу, почему бы не взяться за вторую? Материала у меня с лихвой хватит на три, даже четыре репортажа. А пока они будут напечатаны, я докопаюсь до чего-нибудь еще, узнаю реакцию общественности, проведу опрос среди ученых и специалистов нефтяников, шоферов и мотористов, проинтервьюирую нефтяных магнатов, даже самого Мак-Харриса, если потребуется (в качестве главы “Альбатроса” он отлично знаком с проблемой), встречусь с президентом Федерации борцов за чистоту планеты, профессором Луисом Моралесом, свяжу энерган с проблемой создания новых источников энергии, которые не будут загрязнять окружающую среду, и т. д. и т. д. В этой сфере журналистской деятельности у меня достаточно богатый опыт. Было и еще одно обстоятельство. Помнится, старый жрец сказал: “Мы (кто такие "мы", черт побери!) будем с нетерпением ожидать ваших репортажей. И если они будут так же хороши, как те, с Огненной Земли, непременно дадим вам знать о себе”. За этим обещанием таилась перспектива новой информации и, следовательно, новых репортажей...

Вне себя от возбуждения, наглотавшись кислорода, воды и витаминов, я сел за пишущую машинку и стучал до полуночи. На одном дыхании, почти без помарок, я написал шесть тысяч слов — ровно на четыре номера. Изложил всю историю — начиная с письма голубом конверте и кончая своим последним разговором со стариком индейцем. Опустил лишь эпизод с Панчо — иначе он оторвал бы мне голову. Тем самым утаил и номер радиофона “Энерган компани”. Особенно подробно и красочно расписал я священнодействия жреца над ведром и зернами энергана, бурление воды, ледяной холод. И как я гонял на машине, как побывал на набережной Кеннеди... Мне не пришлось искусственно нагнетать напряжение, оно исходило из самого перечня подлинных событий. И нарочито неожиданно прерывать рассказ тоже не пришлось, ведь так оно произошло на самом деле. А заголовок напрашивался сам собой:

 

ЭНЕРГАН-22. РЕПОРТАЖ ОБ ОДНОМ ФАНТАСТИЧЕСКОМ ОТКРЫТИИ

 

Оставив на столе исписанные страницы, я лег спать. И во сне увидел, что нахожусь вместе с сынишками на Снежной горе и блаженно качусь по белому склону, пока не оказался у стеклянной веранды своей новой виллы. А там меня поджидает старый жрец и щекочет мне щеку орлиным пером...

Я проснулся.

Надо мной стояла Клара, бледная, усталая, синие круги под глазами. Она всегда выглядит так, возвращаясь после двух смен.

— Тедди, — озабоченно произнесла она, гладя меня своей шершавой от работы рукой, — ты забыл закрыть кислородный кран. Он всю ночь тек.

Я проворно вскочил, засмеялся, поцеловал ее.

— Не волнуйся, дорогая! Скоро у нас будет достаточно денег не только на кислород и воду. Мы сможем позволить себе даже поездку на Снежную гору, к детям. И ты больше не будешь закрывать никаких кранов!

— Ты выиграл в лотерею? — с надеждой спросила она.

— При чем тут лотерея? Лотерея — это ерунда. Дело гораздо более верное. Скоро все узнаешь.

— Я видела во дворе машину...

— Именно. Причем заправленную. Полный бак! Она сочувственно посмотрела на меня:

— Надышался кислорода!

Я ничего не стал объяснять, надел чистый костюм, белую рубаху. В Америго-сити белую рубашку принято надевать лишь в самых исключительных случаях: на свадьбу и похороны. Белизна сохраняется минут двадцать, не больше... Захватив со стола свои странички, я бросил жене “до свиданья” и, провожаемый ее старинным взглядом, сел в машину и рванул с места.

Четверть часа спустя я был в кабинете главного редактора “Утренней зари” — газеты, в которой когда-то работал и для которой так много сделал. Лино Баталли, журналист старой школы, один из немногих, кто сумел удержаться на поверхности после того, как престол достался Князю. Злые языки утверждали, что этим он обязан своим контактам с главой “Альбатроса" Эдуардо Мак-Харрисом. Лино лет шестьдесят, он всегда безупречно элегантен, с благородной сединой в волосах. Говорит размеренно, обдумывая каждое слово и заглядывая собеседнику в глаза, словно проверяя, правильно ли его понимают.

Уволил он меня не по своей воле — как-никак я был одним из лучших его сотрудников. Но из-за моиx репортажей с Огненной Земли он сам чуть не лишился поста: апперы возмутились моей откровенностью, которая, по их мнению, “лила воду на мельницу левых”. Уволенный из газеты, я безуспешно пытался устроиться на телевидение политическим комментатором — чего проще глубокомысленно прогнозировать события, а если твои прогнозы не подтверждаются, объясняй причину своей неудачи столь же глубокомысленным аргументом: мол, диалектика... Но на телевидение меня не взяли и, чтобы заработать на кусок хлеба, приходилось бегать по полицейским участкам и наведываться в “Сентрал Брэйн”...

Лино Баталли почти всегда печатал мои материалы, если только они не затрагивали острых вопросов. Поэтому я с такой уверенностью положил свои листки ему на стол.

Он удивленно взглянул на меня поверх очков:

— Уж не обнаружил ли ты базу Эль Капитана, Тедди? — с дружеской насмешкой спросил он.

— Базу пока не обнаружил. Зато открыл энерган.

— Энерган?!

— Да. Заменитель бензина. Лино разочарованно улыбнулся:

— И ты туда же? Этот твой заменитель, наверно, уже тысячный по счету за последние год-два. Гениальный изобретатель, не признан, голодает, влачит жалкое существование, доведен до отчаяния равнодушием общества и преследованием нефтяных магнатов. Раскрывает душу журналисту и молит о помощи, не то взорвет к чертям нашу планету или предаст себя самосожжению перед воротами княжеского дворца... Право же, Тедди, это не достойно тебя...

— Ошибаешься, Лино, — возразил я. — На сей раз дело обстоит иначе. Сначала прочти материал, а тогда поговорим.

— Прямо сейчас? — он недовольно вскинул брови.

— Сделай одолжение. Во имя старой дружбы. Тут не так уж много. Я посижу в буфете, выпью чашечку настоящего кофе за твой счет. И если материал тебе не понравится, можешь преспокойно вытолкать меня взашей, я не буду в претензии.

Он засмеялся.

— Так и быть, Тедди! И можешь взять к кофе бутерброд с натуральной ветчиной.

Едва я кончил завтракать, как Лино прислал за мной: он читает быстро, иначе ему бы не справиться с грудой материалов, которые попадают к нему на стол.

Я вошел в кабинет. Лино задумчиво протирал очки и даже не взглянул на меня, когда я сел по другую сторону стола. Вытолкает он меня или нет?

— Хорошо, Тедди, отлично, — сказал он. — Не растерял мастерства. Мы напечатаем это в литературном приложении.

— Почему в приложении? — удивился я.

— Как рассказ. Или фрагмент из повести.

— Но это не рассказ, Лино! — воскликнул я. — Это репортаж о подлинном событии.

Он устало вздохнул. Так он вздыхает, когда сотрудники упрямо пытаются всучить ему недоброкачественный материал.

— Теодоро, друг мой, когда журналист начинает принимать желаемое за действительное — это опасный симптом.

— Клянусь, я говорю чистую правду!

Он надел очки, испытующе посмотрел на меня:

— Хорошо, допустим. Но где доказательства? Документы, записи, фотографии, сам энерган, наконец? Где этот жрец, его помощники, красавец из ковбойского фильма? Адреса, телефоны, радиофоны?

Я знал, я с самого начала знал, что так будет!

И положил на стол письмо в голубом конверте и коробку, которую подобрал на складе.

— А машина у меня заправлена горючим, полученным из зерен энергана, — добавил я, предвидя, какой услышу ответ.

Длинные аристократические пальцы Лино отодвинули в сторону и коробку, и письмо.

— Это не доказательства, — сказал он. — Рекламных объявлений и коробок из-под сигарет всюду навалом, а бензин можно купить на любой бензоколонке. Покажи мне хоть несколько зерен этого твоего энергана, продемонстрируй, как получается горючее, дай мне хоть одну каплю этого горючего, тогда я поверю... Нет, даже и тогда не поверю. Тебе придется проделать эти манипуляции еще раз, и еще, и уж не знаю сколько раз еще перед учеными, перед разными комиссиями, перед целыми академиями... И лишь тогда... Нет, даже тогда... — Он не договорил и скептически поджал губы.

Лино Баталли был прав, тысячу раз прав. Я бы тоже выдвинул такое требование любому, кто явился бы ко мне с подобным материалом.

— Хорошо, — примирительно сказал я. — Напечатай в литературном приложении. Но если завтра или послезавтра я все же принесу тебе энерган?

— Сперва принеси, а там будет видно... Лино Баталли был мне другом.

— Слушай, босс, а как насчет небольшого аванса? Я совсем на мели... Он не стал ломаться:

— Иди в кассу. Скажи — сотню...

Я получил в кассе сто долларов и первым делом отправился на почту.

Еле дождался, пока какая-то болтливая толстуха освободит кабину радиофона, и набрал нужный номер. Однако радиофон 777722 не отвечал.

Я вернулся домой обрадованный и одновременно расстроенный: золотоносная журналистская жила оказалась не слишком глубокой.

 

8. Рассказ с неожиданным финалом

 

Прошло три дня, полных напряженного ожидания.

Индикатор стайфли по-прежнему показывал цифру “88”. Из танкера “Далия” в океан по-прежнему выливались тысячи тонн нефти. Десятки очистительных судов и сотни водолазов делали все возможное, чтобы предотвратить неминуемую гибель сотен километров побережья. Правительство апперов объявило о повышении цен на бензин на 18 процентов. Химические концерны сообщили, что повышение неизбежно отразится и на их ценах. Профсоюзы угрожали забастовкой. Профессор Моралес метал громы и молнии как на владельцев танкеров, так и на динамитеросов, которые эти танкеры взрывали.

“Утренняя заря” молчала.

Молчала и “Энерган компани”.

А я каждые два часа наведывался в лавчонку на Двадцать второй улице. Листок с моим адресом по-прежнему торчал в замочной скважине. Потом я звонил коменданту дома на набережной Кеннеди и спрашивал, нет ли каких известий от индейцев — все напрасно. Вызывал с почты радиофонный пункт 77 77 22 — молчание. Старый жрец будто сквозь землю провалился.

Все остальное время я торчал дома, нервно кусая ногти, смотрел телевизор, листал брошюры и труды об энергетическом кризисе в мире, читал книги о мытарствах великих изобретателей и пытался представить себе создателя энергана: гениальный, полубезумный старик среди пробирок и колб в лаборатории где-нибудь на чердаке; средневековый алхимик и современный Фауст, пытающийся проникнуть в тайны бытия и источники материи; жрец племени майя, который стоит на вершине солнечной пирамиды, воздев руки к богам, и заклинает огненный небесный шар даровать ему космическую силу... И тому подобная красивая чушь, внушенная мне фантастическими романами, которые я в несметных количествах проглотил в юности.

С каждым минувшим днем мое уныние возрастало, все меньше пил воды, все реже дышал кислородом. Из той сотни, что мне выдали в “Утренней заре”, пришлось заплатить за кислород и воду, да и то не полностью, оставив немного на еду и радиофон... Поэтому когда на четвертые сутки я проснулся с привычной болью в затылке и услышал по радио свое имя, то не обратил особенного внимания на слащавый голос диктора. Но когда он произнес слово “энерган”, я сразу насторожился.

Передавали ежедневный обзор печати и дошли до литературного приложения к “Утренней заре”. Диктор сообщал:

“Наш известный журналист после длительного молчания впервые выступил на ниве беллетристики с повестью “Энерган”. Повесть читается с увлечением, она звучит так ярко и современно, что воспринимается как репортаж о подлинных событиях. Мы с интересом ждем продолжения...”

— Ты слышишь, Тедди? — донесся из кухни голос Клары, и она вбежала в спальню. — Это и есть то верное дело, о котором ты мне говорил?

— Как будто... — буркнул я, а она выскочила на улицу и вернулась с двадцатью экземплярами “Утренней зари”.

Я развернул газету. Мой материал занимал половину набранной петитом полосы. Лино Баталли пустил его без купюр — он и вправду хороший друг. Под заголовком он поставил “повесть”, а в конце добавил “продолжение следует”.

Что он имел в виду этим приятным добавлением, неизвестно, но мне казалось, что продолжение возможно лишь в том случае, если материал идет как репортаж. Как повесть он не имел продолжения... Если только не произойдет чего-нибудь важного — например, снова выплывет на белый свет старый жрец или же сам энерган.

— После обеда почитаем вместе, хочешь? — спросила Клара. — Я сейчас займусь обедом. Надо приготовить что-нибудь праздничное...

У меня, конечно, не хватило терпения ждать до обеда, и я принялся за чтение сразу. Но не дошел еще до второго столбца, как зазвенел телефон, а затем началась настоящая телефонная вакханалия. Первым позвонил Панчо.

— Привет, Тедди! — прокричал он своим тоненьким голоском. — Вот не знал, что у тебя такая фантазия. Но почему ты не назвал меня, а? Немножко рекламы мне бы не повредило.

— Ты же сам запретил упоминать твое имя!

— Да, конечно, но я думал, ты занялся бизнесом, а не литературой. В литературе все позволено. С тебя причитается, помнишь?

— Слово есть слово! — подтвердил я. И шепотом добавил: — Панчо, у меня к тебе огромная просьба.

— Опять насчет твоего Белого Орла? — ехидно поинтересовался он.

— Угадал. Ты не можешь стереть из электронной памяти информацию об “Энерган компани”? Или хотя бы на время заблокировать?

— Но ведь у тебя все выдумано?

— Панчо, будь другом, умоляю! И пока больше ни о чем не расспрашивай. В другой раз...

— Ох, Тедди, погубишь ты меня! Ладно, постараюсь... Как говорится, друг познается в беде... И дерзай! Из этой истории может получиться такой бестселлер, что все академики с их мудреными писаниями лопнут от зависти.

Чуть погодя в трубке раздался чей-то грубый, неприязненный голос:

— Теодоро Искров? Журналист? Слушай, ты чего меня приплел к своим идиотским россказням? Энерган-аллерган — чушь собачья! Мне теперь жильцы проходу не дают, зубы скалят!

— Кто говорит?

— Привратник я, Двадцать вторая улица, дом семь, кому ты всучил доллар, чтоб тебе пропасть!.. Пусть только еще сунется ко мне ваш брат, журналист, я его сразу по башке палкой!

Комендант с набережной Кеннеди тоже не замедлил откликнуться.

— Здрасте, здрасте, уважаемый сеньор Искров! Как приятно слышать ваш голос. Спасибо большое, за лестные слова обо мне. Совершенно точно, этих шелудивых индейцев надо всех до одного скальпировать... С нетерпением жду, что вы напишете в следующих сериях...

Затем звонили десятки знакомых и незнакомых — все, кто имел привычку в воскресенье после обеда прилечь на диван и, потягивая синтетический коньяк, ознакомиться с литературной страницей “Утренней зари”. Меня поздравляли, отпускали шуточки, спрашивали, что будет дальше, и все до одного допытывались, много ли в моей повести правды. Потому что “черт подери, если это правда и энерган продается в табачных лавках по восемь центов за литр, то господам из нашей славной национальной компании “Альбатрос” придется собрать свои манатки и танкеры и утопиться с ними вместе в море, которое по их милости превратилось в грязную нефтяную лужу... Да и воздух станет чище и даже, представляете, господин Искров, войн на нашей несчастной планете тоже поубавится, потому что, так или иначе, нефть — одна из их причин...”

Высказывались и другие мнения, их было значительно меньше, зато звучали они особенно грубо. Меня обвиняли ни больше ни меньше в том, будто я призываю к гибели “свободного, демократического строя, который открывает такие просторы для личной инициативы”, будто я хочу разорить нефтяные компании, которым “наше отечество многим обязано”, и выбросить на улицу миллионы честно трудящихся там рабочих... Два-три голоса без обиняков прилепили мне ярлык “красный”, а один брякнул, что я идеолог динамитеросов, которые используют свои террористические акции в тех же предательских целях...

Я благодарил за поздравления, что-то бурчал в ответ на ругань, смеялся шуткам, обещал сделать продолжение еще более увлекательным. И всем, включая тex, кто называл меня “красным”, втолковывал, что в моей повести, как в любом беллетристическом произведении, есть элементы истины, домысла и полного вымысла, но основной ее персонаж — подлинный. Что же касается самого энергана, то, говорил я, “узнаете позже, вам же будет неинтересно, если вы уже сейчас узнаете, чем дело кончится”. И для пущей убедительности напоминал старый анекдот о жулике, который стоял перед кинотеатром и вымогал у всех входящих доллар, угрожая, что в противном случае скажет, кто в этом фильме убийца...

В короткие перерывы между звонками я размышлял о том, что произошло бы, выгляди мой материал не повестью, а чисто журналистским отчетом о подлинном событии, подтвержденным документами, факсимиле, протоколами и заключениями специалистов... Картина, нарисованная многими из моих почитателей, была верна, точнее — вероятна. Они правильно поняли, какие результаты имело бы появление энергана на свободном рынке. И хоть я ни в коей мере не был единомышленником Эль Капитана или агентом “красных”, а всего-навсего газетчиком, который стремился поменьше врать, я со злорадством думал о последствиях, какие может вызвать мой НАСТОЯЩИЙ репортаж.

Около полудня позвонил Лино Баталли и осведомился, доволен ли я тем, как оформлен материал. Я ответил: “Да, все в порядке”. Он спросил, как я смотрю на то, чтобы использовать этот материал для большой повести, которую они опубликуют в нескольких номерах, и успею ли к четвергу сдать десять страниц, а потом остальное. Я сказал: “Конечно, немедленно сажусь и пишу”. Лино завершил беседу приятным известием, что за этот литературный общественно-полезный труд мне заплатят от трех до пяти тысяч долларов.

Совершенно ошарашенный, я положил трубку. Бог мой, неужто вторая жила окажется доходнее первой? Подбежал к кислородопроводу и отвернул кран до конца. Потом вынул из холодильника бутылку виски, старого, доброго виски, которую берег для особых случаев, и откупорил ее.

Не успел я сделать глоток, как телефон снова зазвонил — долго и пронзительно: так звонит междугородная. Я взглянул на часы: ровно двенадцать — и снял трубку.

— Искров слушает.

— Добрый день, сеньор Искров, как поживаете? — донесся мягкий, дружелюбный голос старого жреца.

Я весь напрягся и прижал трубку плотнее к уху, стараясь не упустить ни слова.

— Сеньор Игл, мне нужно вас видеть! Встретиться с вами! — я заорал так радостно, что Клара вбежала узнать, с кем это я разговариваю. — Мне нужно видеть вас во что бы то ни стало! Где вы находитесь?

Ответ прозвучал более чем уклончиво:

— Ваша повесть, сеньор Искров, крайне интересна, примите мои поздравления. Надеюсь, что продолжение будет еще интереснее. Есть, разумеется, кое-какие неточности. Так, например, я не Уайт Игл, меня зовут иначе. Уайт Игл, или Белый Орел, — руководитель группы, работавшей на набережной Кеннеди, но это особого значения не имеет.

— Сеньор! — снова закричал я. — Умоляю, выслушайте меня! Я не знаю, какую цель преследует ваша операция с энерганом, понятия не имею, зачем вы вовлекли в нее и меня, возможно, все это какая-то гигантская рекламная кампания, но даже если бы я захотел и дальше участвовать в ней, я не могу, потому что не в состоянии предъявить никаких доказательств.

После короткого молчания старик вновь заговорил, и на этот раз голос его звучал сухо:

— Как это — никаких доказательств? Разве я мало вам предоставил?

— Увы, недостаточно.

— Неужели? — крайне удивленно отозвался он. — В таком случае вы скоро получите еще... На днях... кое-какие дополнительные материалы, которые позволят вам завершить свою повесть. Когда продолжение?

— Просили к четвергу.

— Прекрасно. Пожелаю вам доброго здоровья. И он умолк.

— Алло! — кричал я. — Алло! Алло! Ответа не было. Я с досадой выдернул шнур из розетки: хоть пообедаем спокойно.

Мы быстро поели — синтетические отбивные из нефтепродуктов, пирожные из нефтепродуктов, зато виски было натуральное и бросилось мне в голову. — Почитаем? — убрав посуду, предложила Клара. — Не возражаю.

Она устроилась в кресле и стала читать мою повесть вслух, чуть монотонно, время от времени прерывая чтение возгласами удивления или одобрения. А я сидел, закрыв глаза и потягивая виски, и передо мной, точно на стереоэкране, проходило памятное августовское утро, смог над городом, взрыв на нефтеочистительном заводе, дети в противогазовых масках, затянутая мглой Двадцать вторая улица, жрец и его колдовские манипуляции над пластмассовым ведром, встреча с привратником из дома номер семь, коробки с Белым Орлом со склада на набережной Кеннеди... Голос Клары вдруг умолк. — В чем дело, Кларисса? — спросил я.

— Белый орел... — неуверенно проговорила она. —

Я его где-то недавно видела...

— Нигде ты не могла его видеть, разве что в детском учебнике... — сказал я. — Читай дальше, мне очень интересно.

Она возобновила чтение, но навязчивая мысль явно не давала ей покоя.

— Ну конечно! — вдруг воскликнула она. — Твои сигареты!

— Какие сигареты?

— В кармане пиджака, который ты кинул в чулан, чтобы отдать в чистку.

Я онемел. А она метнулась к чулану и принесла коробку из-под сигарет, одну из тех самых коробок! С белым орлом на этикетке.

Коробка была набита зеленоватыми зернами.

И тут же из глубин моего сознания выплыла картина: лавчонка, седовласый индеец, который колдует над ведром с водой, а потом сует мне что-то в карман и говорит: “Вот, сеньор, тут немного горючего про запас...” Не зря он так удивился, когда я потребовал от него новых доказательств. Милый старый жрец! А я-то, дубина, был глух к его словам!

— Клара! — завопил я. — Скорей кувшин воды! Она принесла кувшин, и я безо всяких манипуляций бросил в него одно зернышко. И получил энерган.

 

9. Веселое продолжение с розовыми перспективами.

 

Никогда и ничего не пересчитывал я с таким наслаждением: зерен было ровно 1100. Следовательно, я обладал 1100 литрами горючего. А весило оно всего 110 граммов. Я не физик и не знаю, каково соотношение между энергией и материей, при котором одна бомба, взорвавшись, обращает в пепел целый город. Я знаю лишь эйнштейновскую формулу Е=тс2, но мне высвобождающейся из зеленоватых зерен энергии было предостаточно. И для езды, и в качестве доказательства.

Эта находка, как и все другие события дня, начиная с опубликования повести и кончая предложением редактора продолжить ее, вернула мне ту уверенность в себе, которую я потерял за годы безработицы. Вообще-то я по натуре оптимист, работяга и добрый малый, люблю острые анекдоты и общество хорошеньких женщин, не гнушаюсь виски, если оно натуральное, радуюсь жизни, когда она дает для этого повод, а в последние часы она была не так уж плоха, несмотря на то, что ядовитый стайфли за окнами по Индикатору достиг цифры “87”. На глазах изумленной жены я превратил 70 зерен в 70 литров энергана, половину залил в бак моего фордика, а остальными заполнил две канистры, которые положил в багажник. Захватил с собой виски — в бутылке еще оставалось не менее половины, заставил Клару надеть куртку, и мы двинулись в путь.

Панчо мы застали лежащим на диване.

— Подымайся, лежебока! — прикрикнул я и сдернул с него плед.

— Какая муха тебя укусила? — страдальчески пропыхтел он, глядя на меня своими маленькими круглыми глазками.

— Поехали кататься!

— Куда, к дьяволу, в такой час?

— На чистый воздух. В предгорья. На Рио-Альто.

— Совсем свихнулся! Ум за разум зашел! Да ты знаешь, во что обойдется поездка в Рио-Альто и обратно? — И не без желчи, но и без тени зависти добавил: — Я небось не писатель, у меня энергана нет.

— Зато у меня есть! — сказал я. — Одевайся, живо! Сегодня я беру тебя на содержание.

— А моя жена как же?

— Бери и жену, и детей, всех! — У Панчо было трое малышек, таких же крохотных и кругленьких, как отец.

Мы пошли к нему в гараж, я отдал ему обе канистры. Одну он вылил в бак, вторую сунул в багажник.

— Вот что значит быть журналистом в наше время, — сказал он. — Сколько тебе отвалили за эту газетную брехню?

— И не спрашивай! Между прочим, это энерган. Он захлопал в ладоши:

— Браво, браво!

— Не веришь?

— Слушай, Тедди, мне-то хоть не морочь голову! Я больше не настаивал. Женщин и детей мы посадили в машину Панчо, а у сам он сел ко мне. По воскресеньям дороги относительно свободны, люди ездят мало, экономят бензин. Только перед заправочными колонками тянулись очереди: народ запасался в ожидании нового повышения цен. А у меня дома была целая тонна горючего!

— Ну, признавайся, сколько же тебе отвалили за повесть? — снова спросил Панчо.

— Не знаю. Она еще не закончена, но Лино Баталли обещал тысчонки три.

— И ты согласился? — Панчо был возмущен.

— Неплохие деньги, Панчо. А уж в моем положении...

— Вот какие у меня друзья — чистые донкихоты! — сочувствуя моей непрактичности, вздохнул он. — Не будет тебе в жизни счастья! Три тысячи... Да у него тираж до трехсот тысяч подскочит! Пошли ты его к дьяволу! Скажи, что меньше десяти, нет, пятнадцати не возьмешь. Чтобы и мне кое-что перепало...

Он был прав, хотя и не подозревал о моем последнем разговоре с жрецом и о том, что я обнаружил в коробке из-под сигарет. Ведь когда я завтра явлюсь редакцию, имея на руках вещественные доказательства, и моя повесть получит неожиданное и еще более сенсационное продолжение, предложенный мне гонорар и даже названная моим другом Панчо цифра будут выглядеть поистине смехотворными.

Первые сто километров я проехал, израсходовав всего литра два-три. Панчо не заметил этого, не то ему стало бы плохо. А еще через два часа мы были в Рио-Альто. Здесь воздух был чище, и в предвечерние часы мы увидели то, чего в большом городе уже давно не увидишь: по улицам гуляли люди. Просто так, бесцельно прохаживались с женами и детьми, а юноши и девушки заглядывали друг другу в глаза и смеялись. И деревья еще не окончательно высохли, и кое-где во дворах росла зеленая травка, а маски носили в основном больные стайфлитом.

Мама угостила нас домашним печеньем, и домой мы вернулись поздно ночью оживленные, бодрые. На прощанье я напомнил Панчо, чтобы он на некоторое время заблокировал информацию об “Энерган компани”.

— Не волнуйся, — сказал он. Настроение у него было приподнятое. — Я не собираюсь подрывать твой бизнес. Но и ты не подрывай мой: держи язык за зубами!

Ночь я провел беспокойно — разумеется, мне уже не снилась виселица, наоборот, меня обступили видения прекрасного будущего, которое ожидает меня. Мне представлялось, как я вхожу рано утром к Лино Баталли и показываю ему коробочку с энерганом, как он вскакивает, обнимает меня, вызывает кассира, и я получаю новый аванс, на сей раз с тремя нулями.

Боже, каким идиотом я был! Панчо прав, называя меня неисправимым Дон-Кихотом.

Итак, в девять утра, наказав Кларе сидеть безотлучно дома и ждать вестей от старого жреца, я пересыпал большую часть зерен энергана в три банки, спрятав их в трех укромных уголках — в кухне, в спальне и кладовке, сунул в карман коробку с оставшимися зернами, штук двадцать примерно, и поехал в редакцию.

Мне предстояло сражение, настоящая битва за мою будущую судьбу. Она началась сразу же. Причем скверно. Секретарша Лино Баталли остановила меня:

— У шефа совещание.

Я прождал битый час. Потом Лино промчался мимо меня, даже не поздоровавшись. Вернулся он к полудню, явно не в духе.

— Ну, что там у тебя опять? — проворчал он. — Аванса не хватило? Ладно уж, иди в кассу...

— Нет, Лино, я по другому поводу. Дело гораздо интереснее... — И, выдержав эффектную паузу, добавил: — У меня есть доказательства.

— Какие еще доказательства? — рассеянно спросил он.

— Энерган.

— Что, что?

— Энерган. Зерна, дающие высокооктановое горючее. О которых говорится в моей повести.

Я вынул коробку с белым орлом на этикетке, открыл ее и, как мне привиделось ночью во сне, сунул Лино под нос.

Он даже не удостоил ее взгляда.

— Тедди, дорогой, это прекрасно, когда авторы так увлечены своим материалом, но ты, пожалуй, хватил через край. Может, ты и меня вздумал вставить в свое сочинение? Уволь, пожалуйста, у меня и так хватает мороки в последнее время. Эль Капитан прислал мне письменное предупреждение...

Не слушая дальше, я открыл дверцу наполненного первоклассными напитками бара в углу кабинета, взял шейкер, которым Лино готовил коктейли, наполнил его водой и поставил на полированный редакторский стол. Лино не двигался с места, но я видел, что в нем закипает ярость.

Подчеркнуто небрежным жестом я вынул из коробки одно зернышко и бросил в шейкер.

— Ты бы лучше отсел от стола, — сказал я.

Слушай, Тедди! — рявкнул он. — Прекрати этот балаган! Я занят.

И тут же прикусил язык: жидкость в шейкере зашипела, повеяло холодом, запахло озоном.

— Что это значит? — спросил он, уже гораздо сдержаннее.

— Смотри! — Я отлил немного жидкости в пустую пепельницу, поднес огонек. Жидкость несколько секунд горела голубоватым пламенем.

Лино вопросительно уставился на меня. Он не глуп, о нет! Это я болван.

— Ты хочешь меня уверить, что история с твоим энерганом не выдумана? — сказал он.

— Да, Лино, клянусь тебе тем, что мне дороже всего на свете: моими детьми.

Он молчал долго, очень долго, не сводя глаз с шейкера, откуда струилось свежее дыхание озона с легкой сладковатой примесью неведомого летучего вещества. Потом поднял трубку синего телефона, который связывал его напрямую с некими лицами, и нажал на клавишу:

— Сеньор Мак-Харрис?.. Лино Баталли. Мне необходимо вас видеть, немедленно, безотлагательно! Дело исключительной важности... Нет, не по поводу Эль Капитана, гораздо важнее... Вместе с моим сотрудником Теодоро Искровым... Да, да, тот самый... Нет, “Далия” тут тоже ни при чем. Едем немедленно!

Он положил трубку, завернул шейкер в газеты, осторожно, двумя руками поднял его и вышел из кабинета. Я последовал за ним.

Внизу нас ждала машина.

 

10. Эдуард Мак-Харрис, президент “Альбатроса”

 

Мы подъехали к административному зданию “Альбатроса”, тому самому, где неделю назад Командор разместил свой командный пункт и решал, кому из арестованных жить, а кому умереть. Эта 110-этажная махина из алюминия и стекла — символ могущества крупнейшей нефтяной компании в стране, одной из крупнейших в мире. Неподалеку высился остов сгоревшего нефтеочистительного завода.

Мы торопливо пересекли мраморный холл и сели в роскошный, обитый кожей лифт, который поднял нас прямо в кабинет самого Эдуард Мак-Харриса, главы “Альбатроса”.

Я, естественно, знал его. Встречал раза два-три, брал у него интервью. Сейчас он показался мне мрачнее и словно бы недоступнее. И еще безобразнее. Оттого-то, наверно, он в последнее время не появлялся ни па телеэкране, ни в кинохронике. Впрочем, сам он нимало не стыдился своего уродства, считая его, должно быть, таким же символом власти и могущества, как и гигантский небоскреб, отличительным признаком self-made man — человека, возвысившегося собственными силами.

Существовала легенда — никто не знал, сколько в ней правды, — что много лет назад, когда Мак-Харрис был молод и владел одной-единственной нефтяной скважиной, на него напали бандиты, ранили, а вышку подожгли. Мак-Харрис с риском для жизни бросился в огонь и голыми руками погасил пожар. С той поры вся правая половина лица у него превратилась в кроваво-красную рыхлую массу, на которой поблескивал стеклянный глаз, а вместо правой руки — железный протез...

И этот человек считается некоронованным королем Веспуччии, “советником” Князя, послушно исполняющего все его желания. Мак-Харрис — это нефть. Мак-Харрис — это энергия, которую дает нефть. Мак-Харрис — это продукты питания, получаемые из нефти. Мак-Харрис — человек, проваливающий любые проекты по строительству в Веспуччии атомных электростанций солнечных батарей в пустыне. Мак-Харрис — это стайфли.

Мы застали его сидящим перед стеклянной стеной своего кабинета, откуда открывалась величественно-мрачная панорама Америго-сити: хаотическое скопище зданий, улиц, небоскребов, мостов, судов, заводов, тонущих в грязном омуте стайфли. Прямо-таки картина из вагнеровской “Гибели богов”. Но в самом кабинете пахло сосной — дома и служебные кабинеты апперов снабжались самым дорогостоящим воздухом. Когда мы вышли из лифта, Мак-Харрис поднялся кресла и враскачку, морской походкой, сделал несколько шагов нам навстречу. Глаз его сощурился, губы омерзительно скривились, что означало любезную улыбку. Он протянул правую, затянутую в черную кожаную перчатку руку. Я пожал ее и почувствовал, какая она твердая.

— Вы Теодоро Искров, — произнес он, скорее констатируя, чем спрашивая. — Любопытное совпадение: только вчера прочитал вашу повесть. Очень забавно. Не сочтите за обиду — давно так не смеялся. У вас изощрённое воображение, болезненная чувствительность и подавленные комплексы превосходства. Советую пройти курс психоанализа. Бог весть какую накипь извлекут из вашего подсознания. Прошу садиться!

Это была не просьба, а приказ, и мы заняли места за низеньким столиком, уставленным разнообразными бутылками и вазами с апельсинами и яблоками. Я уже много лет не видел таких фруктов.

— Прошу! — сказал он, пододвигая к нам рюмки и тарелочки.

Когда он говорил, рыхлая красная щека шевелилась, напоминая выползающий из мясорубки фарш.

— Итак, Лино, в чем же состоит неотложное дело, которое важнее спасения “Далии”?

Лино Баталли не притронулся ни к фруктам, ни к напиткам. Наоборот, сдвинул тарелки и рюмки в сторону и водрузил на стол шейкер. После чего снял газеты, в которые он был завернут.

— Что это значит? — Мак-Харрис сдвинул брови. Тот же вопрос незадолго перед тем задал мне в редакции и сам Лино.

— Сеньор Мак-Харрис, — медленно произнес главный редактор “Утренней зари”, — Теодоро Искров утверждает, что напечатанная в газете история об энергане — не вымысел.

И замолчал.

Мак-Харрис отреагировал не сразу. Взгляд его здорового глаза скользнул поверх шейкера, поверх моей головы, потом за окно, на обугленное пожарище за рекой.

Наступила тягостная тишина. Я почувствовал себя обязанным добавить — само собой, с глупой самоуверенностью, явным признаком моих подавленных комплексов.

— Стопроцентная правда, сеньор Мак-Харрис. Вот доказательство.

И я вынул коробочку с энерганом.

Он взял ее своей негнущейся рукой, открыл, вынул одно зернышко, растер в порошок, понюхал и громко позвал:

— Лидия!

На пороге выросла секретарша — из породы тех стадах дев, что служат шефу самоотверженно и благоговейно.

— Немедленно вызовите ко мне Зингера! Сию же минуту!

Мне доводилось слышать о докторе Бруно Зингере — крупнейшем специалисте в области нефти у нас в стране, ученом с мировым именем, связавшим всю свою научную карьеру с личной карьерой Эдуардо Мaк-Харриса и “Альбатросом”. Бытовала легенда, что всем мире нет лучшего “дегустатора” нефти: по запаху и вкусу одной-единственной капли доктор Зингер в состоянии определить, из какого нефтерождения она извлечена, каков ее состав и будущая цена.

Он вбежал в кабинет — тщедушный человек в белом халате и очках, увеличенные стеклами глаза были полны библейской мудрости и печали. Мак-Харрис протянул ему шейкер.

— Что это, Бруно, как по-твоему? Зингер понюхал содержимое шейкера, вылил часть жидкости в хрустальный бокал, повертел перед глазами наконец произнес:

— Углеводородное горючее... Высокооктановое... весьма необычное...

— А это? — Мак-Харрис положил ему на ладонь несколько зерен энергана.

Брови доктора Зингера на миг сдвинулись, увеличенные очками веки дрогнули, взгляд потемнел. Или мне померещилось?.. Потому что рука его была совершенно спокойной, когда он совершал ту же манипуляцию, что незадолго перед тем Мак-Харрис: растер одно зернышко большим и указательным пальцами и понюхал.

— Углеводородное соединение, — довольно неопределенно сказал он.

— Это я и сам вижу. Точнее? — резким тоном спросил Мак-Харрис.

— Не знаю. Анализ покажет.

— Сделай анализ и сообщи мне результат. Без промеделения.

Доктор Зингер, кивнув, направился к двери. Но я снова заметил, как тревожно дрогнули у него веки, а темные глаза вопросительно скользнули по мне. Если мне это не почудилось...

Мак-Харрис обернулся к нам:

— Подождите в соседней комнате, сеньоры. Когда вы мне понадобитесь, я вас вызову. Вы найдете там закуски и напитки. Если потребуется что-нибудь еще, позвоните моей секретарше.

И, не обращая на нас больше внимания, сел за письменный стол. Мы прошли в соседнее помещение. Оно предназначалось для отдыха — ванна, кушетка, бар, холодильник, набитый всевозможными деликатесами и фруктами. Я не устоял и почистил несколько апельсинов. Они показались мне божественными. Лино Баталли не притронулся ни к чему. Мы стали ждать.

Я представил себе, как доктор Зингер мобилизует огромную лабораторию “Альбатроса” с ее штатом из трехсот ученых и пятьюстами лаборантами, чтобы “немедленно”, как было приказано, провести анализ содержащейся в шейкере жидкости и зеленоватых зерен и раскрыть секрет вещества, которое, это я уже отчетливо понимал, могло причинить крупные неприятности Мак-Харрису, несмотря на его несметные богатства и могущество.

Мы ждали недолго — в общей сложности два часа. Затем дверь распахнулась, и на пороге вырос Мак-Харрис. В руке у него была коробочка с энерганом и несколько разграфленных листков — очевидно, результаты анализов.

— Сеньор Искров, — произнес он властным голосом, — располагаете ли вы еще каким-нибудь количеством таких зерен?

— К сожалению, нет, сеньор Мак-Харрис... — хладнокровно солгал я, — У меня было еще немного, но я вчера израсходовал, ездил на прогулку в горы.

— Предупреждаю, что если вы вводите меня в заблуждение, вы горько пожалеете об этом.

— Какой же мне смысл обманывать вас, сеньор Мак-Харрис?

Он подумал мгновение. И вправду, какой мне смысл обманывать его, если я явился к нему по собственной воле?

— Еще один вопрос: имена и адреса указаны в повести точно? Двадцать вторая улица, набережная Кеннеди, привратники, коменданты и прочее?

— Совершенно точно.

— Другие данные?

— Никаких, — с прежним хладнокровием солгал я, Одновременно подумав: успел ли Панчо стереть запись из блока памяти и не прослушивается ли уже мой домашний телефон?

— Допустим... — сказал Мак-Харрис. — В таком случае у меня есть к вам предложение. Сегодня понедельник. К четвергу, самое позднее к вечеру, вы напишете продолжение вашей повести. Здесь. Вам будут предоставлены диктофон, пишущая машинка, машинистки, стенографистки, что пожелаете. Можете пользоваться нашими архивами, библиотекой, нашим музеем. Пишите все, что сочтете нужным, мы в творческий процесс не вмешиваемся, но сделайте так, чтобы читатели уяснили себе, что вся эта история с энерганом — плод вашей фантазии, и только. Понятно?

— Да, но... — заикнулся было я, смущенный этим внезапным “предложением”, которое по сути было принуждением, только в благовидной форме. “Мы не вмешиваемся в творческий процесс”... Знакомая песенка. — Я, право, не знаю...

— Никаких “но”! — категорическим тоном оборвал он. — В четверг или пятницу, после того как повесть будет опубликована, вы получите чек на пятьдесят тысяч долларов и вернетесь к себе. Согласны?

Этот человек не давал мне опомниться.

— Взамен, — продолжал он, — вы, естественно, берете на себя обязательство никому и никогда не раскрывать, что ваша история — подлинная, что вы держали энерган в руках... Впрочем, даже если вы кому и расскажете, вам не поверят. — И его сожженная, кроваво-красная щека скривилась в зловещей усмешке.

— А если человек с Двадцать второй улицы сам во всеуслышание объявит об энергане и даже выбросит его на рынок?

— Эту заботу я беру на себя.

Я знал, что означает эта “забота”: газеты, радиостанции, телевидение, гигантский полицейский аппарат Командора...

— Мои домашние будут беспокоиться, — сказал я.

— Позвоните им и сообщите, что находитесь на вилле журналистов под Снежной горой, работаете над повестью. Можете, если нужно, послать жене деньги. Лидия! — позвал он.

Вошла секретарша с преданным взглядом верного пса.

— Лидия, немедленно переведи на адрес сеньора Теодоро Искрова 500 долларов. От “Утренней зари”. — Потом повернулся к Лино Баталли: — Ты свободен, Лино. Думаю, что нам следует оставить сеньора Искрова одного, пусть сочиняет.

Он вышел, мрачно сверкнув в мою сторону стеклянным глазом.