Наследство

Ваша оценка: Нет Средняя: 1.5 (2 голосов)

Я опустил на пол картонный чемоданчик:

— Какая комната? Эта?

Домовладелец кивнул.

Комната была небольшая и темноватая, однако чистая. Дубовый комод. Буфет. Пустой стол. Ночник с зеленым абажуром. Кресло. Кровать с металлической сеткой.

— С тех пор, как ваш дядя умер, мы ничего не трогали, только белье постирали.

— Он умер неожиданно?

— Да. Во сне. Сердечный приступ.

 

Я слегка кивнул и под воздействием внезапного импульса пошел к буфету. Две полки были забиты консервами и другой провизией, на третьей находились старый кофейник, две кастрюли и несколько фарфоровых чашек, покрытых сетью коричневых трещин.

— Ваш дядя любил готовить сам, — сказал домовладелец. — Конечно, если захотите, вы тоже можете готовить.

Я подошел к окну и с высоты третьего этажа выглянул на грязную улицу, где группа мальчишек играла в орлянку. Потом медленно пересчитал этажи в доме напротив и обернулся, надеясь, что домовладелец уже ушел. Но он стоял рядом и смотрел на меня. Белки его глаз были абсолютно бесцветны.

С вас двадцать пять центов за стирку, — промолвил он.

Я порылся в кармане и вынул четвертак. Теперь у меня оставалось только сорок семь центов.

Домовладелец выписал квитанцию, тщательно выводя буквы.

— Ключи от вашей комнаты и входной двери на столе. На три месяца и две недели комната ваша.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, а я опустился в кресло.

Люди получают иногда в наследство весьма странные вещи. Я унаследовал немного консервов и оплаченную комнату лишь потому, что мой дядя Дэвид, которого я никогда в жизни не видел, любил платить за все вперед. Суд отнесся ко мне благосклонно, особенно после того, как я рассказал о своем бедственном положении. Правда, я был разочарован, узнав, что мне не причитается никакой наличности. Выплата пенсии прекратилась со смертью дяди, а похороны съели остальное. Но у меня хоть было теперь место для ночлега.

Мне сказали, что дядя, должно быть, составил завещание через некоторое время после моего рождения. Не думаю, что отец или мать знали об этом, иначе они наверняка рассказали бы мне — хотя бы перед смертью. Я почти ничего не слышал о дяде, за исключением того, что он был старшим братом отца и служил полицейским. Вы, наверное, знаете, как это происходит: семьи разделяются, контакт поддерживают только старшие, и очень скоро родственные связи рвутся. Все время действуют силы, которые разъединяют людей, разбрасывают их в разные стороны и обрекают на одиночество. Сильнее всего ощущается это в большом городе.

Так и у меня. После относительно безоблачного детства жизнь становилась все тяжелее и тяжелее. Великая Депрессия. Смерть родителей. Уход друзей. Работа, временная и ненадежная. Отсрочка и неудобства правительственной помощи. Я пытался бродяжничать, но обнаружил, что у меня не хватает настойчивости. Даже для того, чтобы стать бродягой, бездельником или мусорщиком, нужны определенные способности.

Я сидел в старом, потертом дядином кресле на фоне темнеющего окна, и мне было невыносимо одиноко. За стеной кто-то двигался и разговаривал, но этих людей я не знал и никогда не видел. С улицы доносились неясные звуки. Слышалось отдаленное пыхтение паровоза; где-то рядом жужжала неисправная неоновая трубка. Монотонно тарахтел какой-то двигатель, напоминающий завывание швейной машинки. Эти холодные звуки только усиливали мое одиночество, вызывая неясное беспокойство. Я размышлял о том, каким человеком был дядя и как он жил после того, как ушел в отставку. Он, наверное, был очень одинок в старости. Теперь его одиночество перешло ко мне.

Я поднялся и начал бесцельно ходить по комнате. Мебель, придвинутая вплотную к стенам, не создавала ощущения уюта, и я выдвинул стол и кресло поближе к середине комнаты. Потом подошел к комоду и увидел на нем фотографию в рамке. Это был мой дядя, так как на обратной стороне фотографии стояла аккуратная надпись: “Дэвид Род, лейтенант полиции. Ушел в отставку 1 июля 1927 года”. На фотографии дядя был в форме и фуражке; щеки его казались впалыми, а глаза были более умными и проницательными, чем я ожидал. Я положил фотографию обратно на комод, но затем передумал и поставил ее на буфет. После дня, проведенного в суде, следовало прилечь и отдохнуть, но возбуждение не покидало меня, и я решил исследовать доставшееся мне наследство. Не для того, чтобы отыскать какие-либо ценности, просто хотелось разузнать побольше о дяде.

Открыв дверь кладовки, я вздрогнул. На стене висела полицейская форма, над ней, на крюке, голубая фуражка, на полу стояли тяжелые форменные ботинки, а на гвозде сбоку висела резиновая дубинка. В сумерках форма казалась почти новой. Я обнаружил еще штатский костюм, пальто и другую одежду, но ее было не так много. В ящике, стоящем на полке, находился револьвер и ремень с несколькими патронами, торчащими из кожаных кармашков.

Честно говоря, я был несколько ошарашен, обнаружив форму, пока не догадался, что у дяди, наверное, было два комплекта — один летний, другой зимний. Вероятно, его кремировали в зимнем.

Не обнаружив в кладовке ничего полезного для себя, я принялся исследовать содержимое комода. В двух верхних ящиках лежали выглаженные и аккуратно сложенные рубашки, носовые платки, носки и нижнее белье. Третий ящик был наполнен газетными вырезками, тщательно разделенными на отдельные кучки и связки. Я бегло просмотрел те, что лежали сверху. Так вот чем занимался дядя, уйдя в отставку! Он продолжал интересоваться различными преступлениями.

В нижнем ящике лежала масса различных предметов: пара очков, удивительно короткая трость с серебряным набалдашником, пустой “дипломат”, зеленая шелковая лента, игрушечная деревянная лошадка, выглядевшая очень старой (может быть, он купил ее для меня, когда я был ребенком, но забыл выслать). Я быстро задвинул ящик и отошел в сторону, получив достаточно ясное представление о дядиных вещах. Они напомнили мне о смерти, и я снова почувствовал себя одиноким и потерянным. Единственный человек, с которым меня хоть что-то связывало, был похоронен три недели назад. Но почему дядя не хранил никаких писем? Его аккуратность наводила на мысль, что должна быть по крайней мере пара коробок с письмами, тщательно перевязанными в пачки. Я понял, как, должно быть, были пусты и бессодержательны последние годы его жизни.

Внезапно открылась дверь, и в комнату, мягко ступая большими матерчатыми шлепанцами, вошел домовладелец. Я вздрогнул от неожиданности и слегка рассердился.

— Хотел напомнить вам, — проговорил он, — что у нас не полагается шуметь после одиннадцати. Ваш дядя обычно готовил в восемь тридцать утра и в пять вечера.

— Хорошо, хорошо, — ответил я быстро и поинтересовался: — Не хранил ли дядя что-либо в подвале, например, сундук или ящик?

С минуту он тупо смотрел на меня, потом обвел комнату широким жестом.

— Нет. Все, что у него было, находится здесь.

— К нему часто приходили гости?

Домовладелец отрицательно покачал головой.

— Спасибо. — Я повернулся к нему спиной. — Спокойной ночи.

— Я вижу, вы переставили мебель так, как она стояла при вашем дяде, и фотографию поставили на буфет, — заметил домовладелец, окинул взглядом комнату и зевнул. — Ну, спокойной ночи.

Я взял со стола ключ и запер дверь. Одиночество снова обрушилось на меня.

Итак, я расставил мебель в прежнем порядке и положил фотографию на старое место. Это открытие слегка напугало меня.

Вдруг я осознал, что веду себя глупо. Не следует поддаваться унынию, ведь некоторое время придется прожить в этой комнате.

Я взял пачку газетных вырезок из комода и стал изучать их. Самые старые вырезки потемнели и легко ломались. В них говорилось в основном об убийствах. Я бегло пролистывал их, просматривая заголовки. Через некоторое время я углубился в сообщение об “Убийце-Призраке”, который убивал людей без всякой видимой причины. Его преступления напоминали те, которыми Джек-Потрошитель ужасал Лондон в 1888 году. Правда, его многочисленными жертвами были не только женщины, но мужчины и дети. Среди расследовавших эти преступления было упомянуто и имя моего дяди.

Все пачки были аккуратно разложены в определенном порядке, но я так и не смог обнаружить никаких пометок или комментариев, если не считать крохотного клочка бумаги с адресом: 2318. Робей Стрит. Я решил, что когда-нибудь посещу его.

Наступила ночь, и свет уличного фонаря позволял видеть пыль на оконном стекле. За окном все так же монотонно жужжала неисправная неоновая, трубка и слышалось пыхтение паровоза. Меня стал одолевать сон. Раздеваясь и складывая одежду на стул с непривычной для меня тщательностью, я поймал себя на мысли: а не складывал ли дядя свою одежду таким же образом? Пиджак на спинку стула, брюки на сиденье, ботинки с засунутыми в них носками на пол, а рубашку и галстук поверх пиджака?

Я приоткрыл верхнюю и нижнюю створки окна, выключил ночник и забрался в постель. По мере того как мои глаза привыкали к полутьме, я стал различать контуры предметов в комнате. Стул с моей одеждой. Стол. Неясный отблеск фотографии дяди на буфете.

Постепенно мое воображение начало рисовать гигантский город, лежащий за стенами комнаты. Темные здания, кое-где перемежающиеся небоскребами; улицы, с магазинами и трамвайными рельсами, неясно вырисовывающиеся громады складов и фабрик. Горы шлака и угрюмая прожженность рельсов и пустых вагонов на железнодорожных станциях. Неосвещенные аллеи парков и быстро проносящиеся редкие машины на главных улицах. Ряды безобразных двухэтажных домишек, прилепленных один к другому. Подозрительные личности, которые в моем воображении никогда не ходили прямо, а крались, согнувшись вдоль стен. Преступники. Убийцы.

Я резко прервал этот поток мыслей, слегка напуганный его реальностью. Не важно, что город казался чужим и зловещим, — в моей маленькой комнате с запертой дверью я был в безопасности. В комнате полицейского Дэвида Рода, лейтенанта, ушедшего в отставку 1 июля 1927 года. Я погрузился в сон.

Сновидение было простым, живым и до странности реальным. Я стоял в переулке у ограды, за которой виднелась темная кирпичная стена здания с деревянной пристройкой, выкрашенной в серый цвет. Было время рассвета, когда жизнь еще не вступает в свои права, и сон висит в воздухе, как холодный туман. Бесформенные облака скрывали небо. Я видел желтую полоску света, сочившуюся из окна на первом этаже, однако не слышал ни звука. Ничего не происходило, но чувство холодного ужаса, охватившего меня, трудно было описать.

Видение постепенно менялось. Теперь передо мной была узкая ухабистая тропа, пересекающая двор по диагонали. По ней медленно шел какой-то мальчик. Ужас, нависавший над этим местом, был направлен на него. Я попытался предупредить мальчика, крикнуть, чтобы он бежал домой, но не смог пошевелиться и произнести ни звука.

Видение снова изменилось. Опять был час рассвета. Я стоял напротив двухэтажного дома, слегка отстоявшего от улицы. Перед домом была аккуратная лужайка и две цветочные клумбы. Вдалеке я видел полицейского, медленно обходящего свой участок. Затем мною завладела какая-то сила, придвинувшая меня ближе к дому. Я увидел цементную дорожку и свернутый шланг, а в нише дома — непонятную кучу. Сила согнула меня по направлению к ней, и я понял, что это молодая женщина с проломленным черепом и залитым кровью лицом. Я попытался закричать и проснулся.

Темная комната плыла вокруг меня, двигались какие-то фигуры, окно некоторое время находилось совсем в другом месте. Постепенно мне удалось заставить вещи вернуться на свои места путем пристального разглядывания их. Я сел в кровати, дрожа всем телом. Это был самый страшный кошмар, который когда-либо снился мне. Я достал сигарету, зажег ее дрожащей рукой и обернул одеяло вокруг себя.

Внезапно я вспомнил, что совсем недавно видел пригрезившийся мне дом. Я встал с кровати, включил свет, порылся в газетных вырезках и нашел фотографии. Дом был тот же, что и в моем сне. Я прочитал заголовок. “Здесь была найдена жертва Убийцы-Призрака”. Итак, вот что явилось причиной моего кошмара. Я должен был догадаться раньше.

Резко поднявшись на ноги, я собрал вырезки в кучу и понес к комоду. По ошибке я выдвинул нижний ящик и снова увидел странную коллекцию: очки, трость с серебряным набалдашником, пустой “дипломат”, зеленую ленту, игрушечную лошадку, черепаховую расческу и все остальное. Вдруг послышался легкий шум. Я решил заглянуть в кладовку. Голубая форма, фуражка, ботинки висели на своих местах: Давид Род, лейтенант полиции, вышедший в отставку 1 июля 1927 года.

Я понял, что должен держать себя в руках. Если бы можно было отделаться от ощущения, что кто-то пытается добраться до меня! Но кому я нужен? У меня нет денег. Я здесь чужак. И тем не менее мне казалось, что мертвый дядя пытается мне что-то сообщить, заставить меня что-то сделать!

Мой взгляд задержался на поверхности стола, потертой и покрытой царапинами, но ярко освещенной светом ночника. Стол был пуст, но в углу его лежал маленький клочок бумаги. Я прочитал написанный карандашом адрес: 2318, Робей Стрит.

Странное чувство охватило меня при виде адреса. Он висел надо мной, как приговор судьбы, как некая тайна, слишком ужасная, чтобы человек мог разгадать ее. Быстрым движением пальцев я смял бумажку в комочек, бросил его на пол и сел на край кровати.

Через некоторое время в голове прояснилось, и сердце стало биться спокойнее. Я подавил в себе необъяснимый ужас, но чувствовал, что он может вернуться в любую минуту. Я лег в кровать и попытался заснуть. На этот раз видение стало более отчетливым.

Я стоял на пересечении двух улиц. По правую сторону от меня маячили темные высокие здания со множеством окон. По левую — текла широкая уродливая река. На ее маслянистой, медленно движущейся поверхности тускло отражались уличные фонари противоположного берега. Я смутно различал очертания пришвартованной баржи. Одна из улиц шла вдоль реки и ныряла впереди под мост. Другая отходила под прямым углом. Тротуар был замусорен обрывками газет, перелетавших с места на место и кружившихся по ветру. Я не мог слышать их шуршания и ощущать запаха химикалиев, который, как я знал, должен был подниматься от реки. По боковой улице по направлению ко мне шел пожилой невысокий человек. Я чувствовал, что должен крикнуть, предупредить его об опасности, но у меня не было сил. Он неуверенно озирался вокруг, как бы высматривая направление, отодвигал рваные газеты со своего пути тростью с серебряным набалдашником. В руке у него был “дипломат”. Когда он достиг перекрестка, перед ним внезапно возникла темная фигура. Первый испуг пожилого человека сменился вздохом облегчения. Он, казалось, что-то выспрашивал, а темная фигура отвечала.

Потом темная фигура указала вдоль улицы, шедшей под мост. Человек с тростью улыбнулся и кивнул. Ужас и отчаяние держали меня, словно в тисках. Я не мог ни заговорить, ни подойти ближе.

А две фигуры двинулись вдоль реки и растворились в темноте под мостом.

Прошло довольно много времени. Потом темная фигура вынырнула из-под моста. Казалось, она увидела меня и двинулась навстречу. Я сделал отчаянную попытку освободиться от державшей меня силы и, как пуля, выпущенная из ружья, понесся вверх с фантастической скоростью. Через мгновение я был уже высоко над городом. Река казалась свинцовой прожилкой между кварталами. Вдалеке различались крошечные трубы, выбрасывающие язычки пламени, — заводы, работающие в ночную смену. Чувство ужасного одиночества завладело мной. Я уже позабыл сцену, виденную на берегу реки. Единственным желанием было улететь от безграничной пустоты, в которой я был подвешен. Улететь и спрятаться в каком-нибудь убежище.

С этого момента мой сон стал одновременно более и менее реальным. Менее — из-за невероятных кульбитов, которые я проделывал, летя через пустоту; более — потому что я знал, где нахожусь, и хотел вернуться назад в комнату дяди, в которой лежало мое сонное тело.

Я камнем полетел вниз и заскользил над крышами домов. Я видел покрытые сажей трубы, вентиляционные патрубки странной формы, ржавые, с дождевыми потеками, листы железа. Я беспрепятственно пролетал через офисы и фабрики, а в следующее мгновение уже обгонял трамвай. Наконец, скорость моего полета начала уменьшаться, и я повернул в сторону. Впереди показалась темная стена, потом она поглотила меня, и я очутился в комнате дяди.

Самая ужасная фаза кошмара часто начинается тогда, когда спящий обнаруживает себя в той самой комнате, в которой спит. Он узнает все предметы, но видит, что они слегка искажены. Отвратительные твари грозят ему из темных углов. При пробуждении комната из его сна накладывается на реальную комнату. Именно так случилось и со мной, только сон не хотел заканчиваться. Я, казалось, парил под потолком и смотрел вниз. Большинство предметов выглядели так же, как и перед сном. Стол, буфет, комод, кресло. Но обе двери — в кладовку и в коридор — были приоткрыты. Я видел смятые простыни, подушку, откинутые одеяла. Однако моего тела в кровати не было.

Я понимал, что случилось нечто страшное. Я должен был найти самого себя. Паря под потолком, я внезапно ощутил, что меня что-то притягивает, как магнитное поле кусок железа. Я инстинктивно расслабился, давая волю этой неведомой силе, и сразу же был унесен через стены в ночное небо.

Я снова летел над темным городом, и в моем мозгу кружились мысли. Постепенно скорость моего полета уменьшилась, но одновременно усилился страх.

Я заметил грязную табличку и прочитал: “2318, Робей Стрит”.

Это был ветхий домик, но выглядел он несколько опрятнее, чем соседние. Я завернул за угол. С задней стороны домика в окне горел свет. Открылась дверь, и на пороге появилась маленькая девочка с небольшим жестяным ведерком в руке. Она была одета в короткое платьице, открывавшее худенькие ножки. Волосы девочки были прямые и имели желтоватый оттенок. Она на минуту обернулась, стоя в дверях, и я услышал, как хриплый женский голос проговорил:

— Иди-ка поскорее. Ведь папа любит горячую пищу. По пути нигде не останавливайся и постарайся, чтобы тебя никто не видел.

Девочка кротко кивнула и пошла по тропинке. Вдруг я заметил фигуру, скрывавшуюся в тени. Сначала виднелся только темный профиль. Чтобы разглядеть его, я подошел ближе и увидел... свое собственное лицо.

Это было ужасно. Безвольный рот корчился в свирепом оскале. Ноздри раздувались. Глаза вылезли из орбит так, что вокруг зрачков показались белки. Скорее звериная морда, чем человеческое лицо.

Маленькая девочка подходила все ближе. В последнем отчаянном усилии я бросился на искаженное лицо, в котором узнал свое собственное. Боль и ужас поразили меня. Вдруг я понял, что смотрю на девочку, а она смотрит на меня.

— Ой, вы напугали меня! — сказала девочка. — Я сначала вас не разглядела.

Я знал, что уже не сплю. Узкая одежда жала в плечах и в поясе, пуговицы на рукавах давили на запястья. Я опустил глаза и посмотрел на резиновую дубинку, которую держал в руке. Подняв руку, пощупал жесткий козырек фуражки на голове, потом оглядел себя и, несмотря на темноту, понял, что одет в темно-голубую полицейскую форму.

— Все в порядке, крошка, — сказал я. — Прости, что напугал тебя. Где работает твой отец? Я прослежу, чтобы с тобой ничего не случилось по дороге, а потом провожу домой.

Так я и сделал.

В течение нескольких последующих часов я чувствовал себя полностью опустошенным. Осторожно расспросив девочку, я выяснил, как добраться до дома моего дяди. Вернувшись домой, снял с себя форму и повесил ее в кладовку.

На следующее утро я пошел в полицию. Я не стал рассказывать ни о снах, ни о жутком приключении, только сообщил, что странный набор предметов в нижнем ящике комода в сочетании с фактами, изложенными в газетных вырезках, пробудили во мне весьма страшные подозрения. Мое сообщение было встречено с очевидным скептицизмом, но проведенное формальное расследование выявило потрясающие факты. Предметы, находящиеся в нижнем ящике комода моего дяди, были опознаны как исчезнувшие во время убийства и принадлежащие жертвам “Убийцы-Призрака”. Например, трость и “дипломат” нес пожилой человек, найденный впоследствии мертвым под мостом; игрушечная лошадка принадлежала мальчику, убитому в пустом дворе, а черепаховая расческа — женщине с проломленной головой, чье тело было найдено в одном из жилых районов города; зеленая лента исчезла с другой проломленной головы. Пристальное изучение графика патрулирования моего дяди окончательно доказало, что почти в каждом случае он нес службу недалеко от места убийства.

Таким образом, было выявлено восемь убийств. Они начались, когда дядя еще служил, и продолжались после его ухода в отставку. Он, очевидно, всегда надевал полицейскую форму, чтобы не вызывать подозрения у своих жертв. Подборка газетных вырезок была отнесена к его тщеславию. Хранение вещей, принадлежавших жертвам, объяснялось желанием иметь символы своих преступлений. “Фетиши”, назвал их один из полицейских.

Нет нужды описывать степень нервного расстройства, вызванного у меня подтверждением моих снов и “лунатических” прогулок. Но более всего я был поражен открытием, что некая предрасположенность к убийству, витающая в крови нашей семьи, передалась мне.

Спустя некоторое время я поведал эту историю одному врачу, которому доверял. Он не стал подвергать сомнению мое психическое состояние. Он просто поверил мне и отнес все случившееся к работе моего подсознания. Во время чтения вырезок я подсознательно догадался, что дядя был убийцей, но мое сознание отказывалось поверить в это. В результате у меня возникло некое мысленное смятение, усиленное усталостью и высокой внушаемостью. В моем мозгу проснулась “жажда убийства”. Клочок бумаги с адресом каким-то образом сфокусировал эту силу. Во сне я поднялся, надел полицейскую форму дяди и пошел по указанному адресу...

Доктор рассказал мне о некоторых значительных действиях, совершаемых во время прогулок во сне. Не было никаких доказательств, говорящих о том, что дядя действительно собирался убить маленькую девочку.

Надеюсь, что объяснение доктора было верным...

 

Перевод с английского Максима Дронова.

“Смена”, 1991, № 12.