ЗЛОДЕЙ

Ваша оценка: Нет Средняя: 3 (3 голосов)

...Как она мила, думал Дэндиш. И как беспомощна. Пластиковая опознавательная ленточка на ее шее загибалась вверх: а поскольку она была прямиком из транспортной капсулы, на ней больше ничего не было.

— Ты проснулась? — спросил он. Она не шевельнулась.

Дэндиш чувствовал, как его переполняет восторг — она была такая неподвижная, такая беззащитная. Мужчина мог бы сейчас сделать с нею все, что угодно, и она не сопротивлялась бы. Или, конечно же. отвечала бы. Не касаясь ее, он знал, что ее тело должно быть сейчас теплым и сухим. Оно пробудилось полностью, и через несколько минут придет сознание.

Дэндиш — он был капитаном и единственным членом команды на небольшом корабле, несшем окоченелых колонистов сквозь долгое, пустое, тягучее пространство от Земли до планеты, вращавшейся вокруг звезды, не имевшей даже имени, только номер на карте, и сейчас названной Элинор, — провел эти минуты, не глядя на девушку, чье имя, он знал, было Сильвин. Когда он снова взглянул, она уже проснулась, скрюченная в страховочных ремнях анабиозной камеры; волосы ее стояли дыбом, а на лице был гнев.

— Эй! Где ты там? Я то знаю, что произошло, — сказала она. А вот знаешь ли ты, что с тобой за это сделают?

Дэндиш удивился. Ему не нравилось удивляться , это его пугало. Девять лет корабль шептался с космосом: он был сыт одиночеством и сейчас испугался. На борту было семьсот посудин с колонистами, но они лежали, хрупкие и не меняющиеся, в жидком гелии, и были не слишком приятной компанией. За бортом звездолета ближайшее человеческое существо находилось парсеках в двух отсюда, а сойтись с любым другим кораблем, идущим встречным курсом, было не легче, чем с любой звездой — ведь энергии на остановку и выравнивание курса ушло бы вдвое больше, чем на сам полет.

Все было жутким в этом полете. Одиночество было настоящим ужасом. Когда смотришь сквозь дюймовой толщины стекло и не видишь ничего, кроме звезд, начинаешь впадать в панику. Еще пять лет назад Дэндищ решил не смотреть в иллюминаторы, но удержаться не мог и время от времени поглядывал, воображая, как трескается стекло, в потоке воздуха вылетают осколки, а он сам падает вместе со своей стальной тюрьмой, падает прямо в ядро одной из десяти миллионов ближайших звезд.

В этом корабле шум означал беду. Так как бодрствовал здесь один он, то любой скрежет металла или шорох двигающегося предмета был угрозой, и много раз Дэндишу случалось страдать нервной чесоткой от страха, пока не удавалось выследить лопнувшую газосветную трубку или незакрепленную металлическую дверь...

— Выйди, чтобы я могла тебя видеть! — скомандовала девушка.

Дэндиш отметил, что она не постаралась даже прикрыть свою наготу. Отстегнув страховочные ремни, она выбралась из камеры и теперь бродила по залу, где проснулась, пытаясь найти его.

— Ведь предупреждали же нас! —кричала она. — «Будьте осторожны! Берегитесь космических психов! Вы пожалеете!» Говорили же нам в Регистрационном Центре, и вот он ты и есть! Где бы ты ни был! Ну, где ты там? Господи, да выйди же ты наконец, чтобы я тебя могла увидеть!

Полустоя, полуплавая в воздухе под углом к полу, она обкусывала с губ ленточки мертвой кожи и бдительно посматривала по сторонам.Затем сказала:

— И какую же историю ты собираешься мне выдать? Наверное, как метеорит разрушил весь корабль, уцелели только мы с тобой и теперь до скончания веков обречены летать бог знает куда, так что ничего не остается, как попробовать прожить самим?

Дэндиш наблюдал за нею через смотровые окуляры реанимационного отсека, но не отвечал. Он был специалистом по жертвам. Много времени он провел, обдумывая свой шаг. Телом она была совершенна — юная, стройная, легкая. Он выбрал ее из трехсот пятидесяти двух замороженных колонисток, перебрав микрофото, прилагавшиеся ко всем досье, как педантичный коллекционер перебирает свой каталог. Она была лучшей из многих.

Дэндиш был недостаточно искусен, чтобы составить представление о ее личности, но тут спасовали бы и опытные психологи, поэтому он полагался на свои признаки. Ему хотелось, чтобы жертва была невинной и доверчивой. Сильвия, шестнадцати лет, интеллект ниже среднего, казалась очень подходящей. Разочаровывало лишь то, что пока она не слишком боялась.

— Ты получишь за это пятьдесят лет! — кричала она, выискивая, где он прячется.— Знаешь об этом?

Анабиозная камера ощутив, что ее оставили, спокойно складывалась и перезаряжалась, готовясь к очередному использованию. Пластиковые покрывала отстегивались по углам, сворачивались в тугие рулоны и соскальзывали в приемники отходов, чтобы смениться новыми, стерильными. Температурные генераторы, автоматически проверив себя, отключились. Створки камеры бесшумно закрылись. Рабочая панель свернулась. Девушка наблюдала все это, затем покрутила головой и захохотала.

— Боишься меня? — спросила она. — Да выходи, и кончим с этим! Или так, — добавила она, — признайся, что хотел меня попугать, дай мне одеться, и поговорим разумно.

Дэндиш печально отвернулся. Таймер напомнил ему, что пора делать рутинную проверку всех систем корабля, которую он сделал уже полтораста тысяч раз и сделает еще сто тысяч. Он быстро посмотрел температуру в камерах, замерил утечку жидкого гелия и компенсировал ее подкачкой из резерва, сравнил показания курсовых приборов с планом, засек поступление горючего, решил, что все работает нормально, и вернулся к девушке.

Все это заняло минуту-две, но она уже нашла гребешок и зеркало, которые он выложил для нее, и сердито возилась с прической. Один из недостатков техники гибернации и последующего размораживания в том, что не выдерживают волосы и ногти. При температуре жидкого гелия они становятся хрупкими, и хотя технология это учитывает — тело упаковано в эластичный кокон, приняты меры, чтобы оно не касалось твердого или острого, ногти и волосы ломаются. Регистрационный Центр без конца талдычит колонистам о необходимости коротких ногтей и причесок, но это не всегда действует. Сильвия выглядела сейчас манекеном, на котором сдавал зачет парикмахерский подмастерье. Она попыталась решить проблему, скрутив из остатков жидкий хвостик, и бросила гребень; вылезшие пряди плавали в воздухе, словно песок в песчаную бурю.

Грустно потеребив пучок, она сказала:

— Наверное, тебе это кажется забавным.

Дэндиш обдумал замечание. Нет, смеяться его не тянуло. Двадцать лет назад, когда он был мальчишкой, завитым и наманикюренным по тогдашней моде, почти каждую ночь ему снилась подобная ситуация. Иметь девушку — не для того,чтобы любить ее, или жениться, или насиловать, — а для того, чтобы обладать ею как рабыней и чтобы вокруг не было никого, кто мог бы его остановить, что бы он ни выделывал...

Своей мечтой он не делился ни с кем; но однажды в школе, когда они проходили практическую психологию, он упомянул об этом, будто вычитанном где-то, и преподаватель, видевший его насквозь вместе с его снами, сказал ему, что это следствие подавленного желания играть в куклы.

— Этот парень, — сказал он, — в игре пытается реализовать желание быть женщиной. Абсолютно четкий случай подавленной гомосексуальности, проявляющейся в разных формах... — и так далее; и теперь юный Дэндиш просыпался от своих грез с чувством стыда и отчаяния.

Но Сильвия не была ни сном, ни куклой.

— Я тебе не кукла! — сказала Сильвия так резко и впопад, что он вздрогнул. — Выходи и поговорим!

Выпрямившись, она повисла в воздухе; рассерженная и уставшая, она все равно не боялась.

— Если только ты не точно псих, — отчетливо произнесла она, — в чем я сомневаюсь, хотя и допускаю,то ты не сможешь сделать ничего против моей воли, и ты это знаешь. Потому что тебе с этим не справиться, верно? Убить меня ты не сможешь, тебе этого никогда не скрыть; кроме того, убийцам такие корабли не доверяют. А когда мы приземлимся, все, что мне надо будет сделать, это позвать полицию, и тебя засунут в метро на оставшиеся девяносто лет! — Она хихикнула. — уж я-то знаю. Мой дядя влип с сокрытием доходов, а теперь он в самоходной землечерпалке в дельте Амазонки, и видел бы ты его письма! Так что проявись, и увидим, что я соизволю тебе предложить.

Ее одолевало нетерпение.

Кстати, раз уж я не сплю, мне надо в комнату для девочек; и еще я хочу завтракать.

Дэндиш испытал крошечное удовлетворение — по крайней мере эти просьбы он предвидел. Он отпер двери в ванную и включил печь, где ждал аварийный рацион. Когда Сильвия вернулась, бисквиты, ветчина и горячий кофе ждали ее.

— Не думаю что у тебя найдется сигарета... — протянула она. — Ладно. переживу! А как насчет одежды? И выйди наконец, чтобы я могла взглянуть на тебя! ... — она потянулась, зевнула и принялась за еду.

Видимо, она приняла душ, что и следовало сделать после размораживания: это помогает убрать отмершую кожу. Свои пострадавшие волосы она обернула полотенцем. Маленьким, которое Дэндиш выложил в ванной: он и не думал, что жертва станет оборачивать голову. Сильвия сидела, задумчиво глядя на остатки завтрака; чуть погодя она сказала лекторским тоном:

— Насколько я понимаю, все космические пилоты более или менее чокнутые, потому что кто же еще отправится на двадцать лет в космос, даже за деньги — за любые деньги! Точно, ты псих. Раз ты меня поднял, но не хочешь выходить и говорить со мной, тут я ничего не могу поделать. К тому же мне ясно, что если даже ты раньше был нормальный, то эта жизнь тебя доконала. Может, тебе просто компания нужна? Это я могу понять. Могу даже помочь и ничего потом не болтать.

С другой стороны, ты можешь сейчас накручивать себя для чего-то зверского. Не думаю, что у тебя выйдет: ведь вас крепко проверяют, прежде чем дать эту работу. Но допустим. Что потом? Убьешь меня — тебя же загребут. Не убьешь — я им все скажу после приземления, и тебя опять-таки загребут.

Ведь я говорила о моем дядюшке. Сейчас его тело заморожено где-то на теневой стороне Меркурия, а мозг подключен для того, чтобы фарватеры на Белиме не заносило. Ты, верно, думаешь, что это неплохо. Дядя Генри это ненавидит. Компании никакой, вроде как у тебя, и он говорит, что водозаборники у него вечно ломит. Конечно, он мог бы работать кое-как, но тогда бы его сунули куда-нибудь похуже; так что он скрипит зубами или там зубчатыми передачами, и мирится с тем, что имеет. Девяносто лет! А проработал он только шесть. То есть было шесть, когда я улетала с Земли, а сейчас сколько, не знаю. Тебе это не понравилось бы. Так что почему бы не выйти, не поговорить?..

Десять-пятнадцать минут спустя, покорчив рожицы самой себе, она швырнула в стену булочку с маслом, где ее всосал отходоприемник, и сказала:

— Черт возьми, дал бы, что ли, хоть книжку почитать!

Дэндиш отвлекся от нее и несколько минут слушал шепоты корабля. Затем включил механизмы гибернации. Он проигрывал достаточно долго, чтобы научиться нести поменьше потерь. Девушка вскочила, когда створки камеры разошлись. Мягкие щупальца оплели ее и уложили, застегивая страховочный держатель вокруг талии.

— Чертов дурак! — завопила она, но Дэндиш уже не слушал.

Анестезионный конус опустился над ее дергающимся лицом, и она завизжала:

— Подожди минутку! Я ведь не говорила, что не буду! .. — но сказать, что она не будет, ей не удалось, ибо конус отключил ее. Пластиковый кокон натянулся, запечатывая лицо, тело, ноги, даже мокрое полотенце вокруг головы, и камера тихо покатила в морозильный отсек.

Дальше Дэндиш не следил. Он знал, что будет, кроме того, таймер напомнил ему о проверке. Температура — норма; расход топлива - норма; курс — норма; в морозильном добавилась капсула, остальное норма. «Прощай, Сильвия», сказал он про себя: «Ты была чудной ошибкой».

Очень-очень нескоро, с другой девушкой...

Чтобы решиться разбудить Сильвию, ему потребовалось девять лет, и он не был уверен, что сможет повторить это. Он подумал о дяде Генри, ведущем землечерпалку по литорали Южной Атлантики. Он избежал такой судьбы, отрабатывая свой приговор пилотажем звездного корабля.

Оптическими приемниками, что были ему взамен глаз, он поглядел на десять миллионов ближних звезд. Беспомощно впился в пространство радарами, заменившими ему осязание. И заплакал потоком ионов длиной в пять миллионов миль, рванувшимся изо всех дюз. Он думал о тоннах беспомощной плоти, которой он мог бы наслаждаться, не будь его тело сейчас рядом с телом дядюшки Генри в меркурианских льдах. Он возопил бы, если бы ему оставили хоть голос — для воплей...
 

Перевод с английского А. Воеводина.