ПОЛЧАСА НА СНЯТИЕ МЕРКИ

Ваша оценка: Нет Средняя: 3 (1 голос)

РАССКАЗ

ЧТОБЫ добраться до этого типа, мне пришлось вскарабкаться на шестой этаж. Поверьте, я чуть не сдох. Эти старые дома с меблированными комнатами могут вогнать в гроб кого угодно. Особенно лестницы с ковровой дорожкой столетней давности, вытертой и скользкой, как навощенный паркет. Нет, я, конечно, не жалуюсь. У каждой профессии свои минусы.
     Я постучал несколько раз и услышал внутри не то стон, не то просто невнятное бормотание. Знакомые мне признаки лени опустившихся субъектов: они не любят вылезать из постели. Подождав секунду, я обрушил на дверь яростные удары, сопровождаемые ругательствами. Нечего заставлять их думать, что кто-то собирается с ними церемониться. Это произвело желанный эффект. Дверь открылась ровно настолько, чтобы в нее могли просунуться голова и плечи. Передо мною оказался человек невысокого роста, с живыми умными глазами, выглядевший несколько моложе, чем можно было предположить, читая его заявление с просьбой о взятии на учет.

     — Что вам угодно? — спросил он. Нахмуренный, настороженный, как и все они в таких случаях.
     — Министерство по безработице. К нам поступило ваше прошение.
     — Я подал его всего лишь вчера. Я думал, что уйдет не меньше недели, пока...
     — Сейчас у нас новый порядок. Мы стремимся, чтобы заявления не накапливались, и рассматриваем их как можно быстрее.
     — Прекрасно, войдите, — сказал он, открывая дверь.
     Я вошел. Комната была отвратительной, абсолютно отвратительной. Невероятно, как люди могут жить в таких норах. Во всех углах груды мусора, старые газеты, на стенах жирные пятна. Свалка, настоящая свалка.
     Он заметил взгляд, брошенный мной вокруг себя.
     — Я совершенно деморализован, — признался он, — так происходит всегда, когда захлестнувший тебя беспорядок в мире накладывается на хаос в душе.
     Высоколобая птичка! Ничего не скажешь. Я покачал головой, открыл блокнот и, прежде чем начать допрос, соблюдая все предосторожности, добрался до середины комнаты. Никогда не садиться на стулья или кресла, принадлежащие этим типам. Остерегаться также крыс и всякой ползучей нечисти. Неписаные, но необходимые правила безопасности.
     — Я хочу вам задать несколько вопросов, — сказал я. — Во-первых, имя, местожительство и т. д. Джон Стейнер, тридцать шесть лет, данный адрес — все это соответствует истине?
     — У вас же все это есть. Все это было записано, когда я подавал заявление.
     — Но мы должны удостовериться, что вы и есть то самое лицо, — объяснил я. — Иногда люди посылают кого-нибудь вместо себя; иногда сообщают совершенно вымышленные данные. Нам приходится все тщательно проверять.
     Не дав ему времени сообразить, что происходит, я вытащил свой несессер для отпечатков пальцев, открыл крышку, схватил его руку, прижал большой палец к чернильной подушке, потом к листку блокнота.
     — Таков порядок, — сказал я.
     — Понятно, — прокомментировал он, — полная деперсонализация личности — вот что это такое. Вы уже не считаете меня человеком и не полагаете нужным предупредить, что собираетесь делать.
     Я заглянул в анкету и сравнил записанные приметы с его наружностью. Все более или менее совпадало.
     — Еще три-четыре вопроса, — сказал я, не обращая внимания на его слова.
     — Вы позволите мне сесть?
     Он сел в старое кресло посередине комнаты. Обивка, изъеденная молью, следы жизни, кишащей вокруг и внутри этого трона. Закурил сигарету и протянул мне пачку, выбросив спичку в окно.
     — Нет, — сказал я, — никаких сигарет.
     — Что вы хотите сказать?
     — Я не люблю дыма, — ответил я. — Люди не курят в моем присутствии. Во всяком случае те, которые просят зарегистрировать их в качестве безработных. Выбросите ее.
     — Нет.
     — Я говорю, да.
     — Я не выброшу сигарету. Я люблю курить, — в его голосе прозвучала нотка мольбы.
     — Прекрасно, — сказал я, — в таком случае я ухожу. У нас это называется «просьба отклонена».
     Он посмотрел на меня внимательно и увидел, что это были не пустые слова. Через мгновение он бросил сигарету в окно.
     — Так-то лучше, — сказал я.
     — Вы действительно испытываете от этого удовольствие?
     — Удовольствие от чего?
     — От могущества, от власти, которой вы облечены на вашем посту. Это подчеркивает важность вашей роли, дает вам право считать себя...
     — Довольно, — прервал я, — не требуется, чтобы вы занимались моим психоанализом. Профессия?
     — Социолог, — ответил он. (Разумеется!) — Я указал все это вчера в бюро предварительной записи.
     — Я уже вам сказал, я собираю здесь материал для особой анкеты. Запись и фактическое занесение в списки — это совершенно разные вещи. Что касается меня, то вы вроде как бы и вовсе не существуете, пока не сможете мне этого доказать. Почему вы обращаетесь с просьбой именно сейчас?
     — Как почему? Я — без работы.
     — На какие средства вы жили до того, как подали заявление?
     Он посмотрел на меня чуть не плача:
     — Я уже прошел через все это. Я же вам сказал.
     — Только инспектор решает, следует или нет занести вас в списки и заслуживаете ли вы государственного вспомоществования. Отдел предварительной записи передает бумаги инспектору, чтобы он провел анкету и вынес решение. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?
     — Нет, — ответил он.
     Казалось, что он впился пальцами в ручки кресла. Не так уж много усилий потребовалось на то, чтобы его доконать. Вообще-то говоря, это было странно, если учесть, что у него было несколько дипломов. А может быть, если все взвесить, именно его дипломы и объясняли такую неспособность к сопротивлению.
     — Я пятнадцать лет работал в программе «Бловелт», — начал он, — с самого окончания университета. Я был ее постоянным сотрудником. Вот уже три недели, как эту программу закрыли. У меня нет ни единого доллара.
     «Бловелт» была одной из искусственных организаций, созданных правительством, по всей вероятности, главный источник существования психологов и социологов. Они производили изыскания, касающиеся генеалогии, наследственности, ее проявлений и т. п. Главная часть работы состояла в изучении старых архивов и извлечении всяких статистических данных. Но в прошлом году конгресс решил, что будет проще и дешевле перевести сотрудников «Бловерт» в категорию безработных. «Безработный» — в этом одном слове заключена теперь вся жизнь Стейнера. Бесполезная. Абсолютно бесполезная.
     — Вы пытались найти какую-нибудь другую работу?
     Решающий удар, на который мог быть только один ответ. Стейнер почувствовал это. Ему удалось даже улыбнуться.
     — Вы шутите? — сказал он.
     — Итак, вы просите государственной помощи?
     — Вы можете предложить мне какой-нибудь другой выход? — Он как-то особенно подчеркнул это слово «другой».
     — Вероятно, где-нибудь должна быть работа для человека, участвовавшего в «Бловерт». А если просто ручной труд, разнорабочим на каком-нибудь заводе?
     — Все профсоюзы завалены прошениями, очереди установлены на десять лет вперед. Вы это знаете лучше, чем я.
     Разумеется, я это знал.
     — Никаких родственников, которые могли бы оказать вам поддержку?
     — Мои родители умерли. Моя сестра сама уже восемнадцать лет без работы. Я не знаю, где находится моя бывшая жена.
     — Вы были женаты?
     — Я указал это вчера.
     — Повторяю, что для меня «вчера» не существует. Когда вы были женаты?
     — Я женился в 2015-м. Я не видел своей жены с 2021-го... Думаю, что она эмигрировала.
     — Вы хотите сказать, что она покинула США?
     — Да. Мы плохо понимали друг друга.
     — Ей не нравилась «Бловелт»?
     Он посмотрел мне прямо в глаза.
     — А кому она могла нравиться? Это была только фикция работы. Все отдавали себе в этом отчет. Моя жена не могла этого больше выносить. Она говорила, что мы должны или покончить с собой, или убраться отсюда. Я не сделал ни того, ни другого. Я полагал, что программа будет длиться вечно.
     По правде сказать, я сам думал то же самое до этого прошлогоднего кризиса в конгрессе. Многие вещи, которые должны длиться вечно, увы, обрываются самым непредвиденным образом. Мне хотелось ему это сказать. Но вместо этого я заявил:
     — Думаю, что теперь все. Мы вас известим.
     — Вы хотите сказать, что моя просьба будет удовлетворена?
     — Я говорю, что я закончил вашу анкету. Затем я должен составить свое заключение, ко мне предстоит еще посетить массу других людей, потом я приму решение. Вы будете извещены.
     — Но послушайте, — сказал он с умоляющим жестом. — Вы, наверно, не понимаете? У меня нет денег, мне нечего есть. Я въехал в эту комнату на прошлой неделе и обещал хозяину дома, что скоро получу пособие. Я должен за квартиру. Я совершенно измучен.
     — Ждите своей очереди.
     — Я ничего не ел три дня.
     — Есть масса людей, которыми я тоже должен заняться. Вам придется подождать. Нищета стала всеобщей.
     На это он не мог ничего ответить.
     — Да, — пробормотал он, покачав головой, — нищета всюду.
     — Я делаю только то, что полагается по службе. Поймите. Лично я не могу вмешиваться.
     — У вас по крайней мере есть работа, — заметил он с горечью. — Это уже немало.
     — Если бы вы знали, сколько раз мне хотелось самому записаться в безработные и предоставить свое место кому-нибудь, вроде вас. Поверьте мне, веселенького в этом деле мало. Какая ответственность и какое напряжение! И я не жду ни от кого благодарности. Это тяжкий труд. Я работаю по десять часов в день.
     — Держу пари, что вам это нравится.
     — Что вы сказали?
     — Я говорю, что это действительно очень тяжкий труд. Мне вас жаль.
     — То-то же! — Я закрыл блокнот, спрятал карандаш и направился к двери. — У вас нет никаких вопросов?
     — Никаких. Только один: когда я смогу получить деньги?
     — Когда у меня будет время этим заняться, — ответил я. На лестничной площадке я  обернулся и увидел его в последний раз: подавленный и удрученный, он смотрел в просвет медленно закрывавшейся двери. Его рука машинально поднималась к лицу, я резко отвернулся, прежде чем он успел поднести ее к глазам.

Перевел с английского Н. ВЛАДИМИРОВ

Литературная газета, 18. 08. 1971, № 34, С. 14.