ГОЛОВА МЕДУЗЫ

Ваша оценка: Нет Средняя: 4.5 (2 голосов)

Перевод с чешского 3. БОБЫРЬ

 

 

...ПОЛОН МОЩИ

АТЛАС! КТО БЫ ПОСМЕЛ ДЕРЗКО ПОСЛАТЬ ЕМУ ВЫЗОВ?

НО ВОСКЛИЦАЕТ ГЕРОЙ: „ТЫ ДРУЖБУ МОЮ ОТВЕРГАЕШЬ?

ВОТ ЖЕ ТЕБЕ!" И ПРЕД ВЗОРОМ ЕГО, САМ ОТВЕРНУВШИСЬ,

ЛЕВОЙ ВОЗНОСИТ ГОЛОВУ СТРАШНОЙ МЕДУЗЫ!

ДРОГНУЛ ГИГАНТ И ВОТ - НА ГЛАЗАХ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В КАМЕНЬ.

(ОВИДИЙ, “Метаморфозы”, IV)

  —

Что это там? Шевелится, видите?

возбужденно спрашивал у ограды павильона худощавый человек, глядя широко раскрытыми глазами на крону развесистого дуба.

А это какая-нибудь птица, ласково объяснял ему служитель. Может быть, воробей.

Воробей! Неужели воробей! восклицал человек, размахивая руками. Смотрите, он вертится, вертится там, видите? Ну, посмотрите же! Он радостно хлопнул своего спутника по спине и залился счастливым, детски радостным смехом.

Потом справа что-то зашуршало.

А, кошка! ахнул человек. Так это кошка? Я и не думал, что она такая красивая!

У свидетеля этой сцены повлажнели глаза. Человек лет тридцати впервые видит мир зрячими глазами; он словно впервые ступает по нашей земле. Пусть же Солнце щедро одарит тебя красками и формами, пусть засветятся для тебя все звезды космоса!

* * *

Когда получасом позже посетитель, потрясенный всем виденным, сидел в мягком кресле перед старшим врачом, доктором Роубалом, с которым познакомился вчера на довольно веселом праздновании десятилетия санатория, то на устах у него теснились самые восторженные эпитеты.

Но, доктор, это просто сказочно, ведь вы можете вернуть зрение практически каждому слепому!

Теоретически каждому, дружище, теоретически, скромно поправил его доктор Роубал. Практически еще далеко нет! Да вы возьмите еще кусочек кекса, моя жена сама стряпала, угощал он гостеприимно. Кое-чему мы, верно, научились, но далеко не всему тому, чему хотелось бы. Все, что у нас есть, это только опыты. Так что видите, никакая слава...

А неудач у вас много?

Ну, теперь уже не так много, раньше бывало больше. Но один случай, к сожалению, окончился трагически!

Трагически?

Да, если хотите, я расскажу вам. Вы, наверное, слышали имя Родриго Ибаньес-и-Морелья?

Разумеется. Это ведь основатель мореллизма, который так нашумел в свое время? Он умер года три назад, верно?

Вот именно, кивнул старший врач. Он тоже был нашим пациентом.

Лицо его слушателя выразило крайнюю степень удивления.

Погодите, погодите, засмеялся Роубал. Разумеется, сначала мы восстановили ему зрение, а потом уже стал он художником! До того он был вы, наверное, не знаете этого виртуозом-скрипачом. Я с ним познакомился на его концерте. Он и аргентинец Перес были очень модны тогда. Не помните, конечно? Это было лет 10 назад, не меньше, а вам в ту пору могло быть попробую угадать лет 15, да?

Морелья был тогда еще молод... и слеп. Он играл вместе с Пересом, тем самым, что начал вводить в музыку ультразвуки. Человек слышит звуки только в известных пределах частот ниже или выше он их уже не воспринимает. Неслышимые тоны, если их соответствующим образом усилить, действуют на человека; вдруг вас охватывает огромная радость, вдруг вас начинает угнетать тоска, а вы даже не знаете, отчего и почему. Тон определенной высоты может, говорят, даже убить человека. Ну вот, чем-то в этом роде композиторы и воспользовались. Искусство всегда идет в ногу со временем, верно? Словом, Перес начал добавлять эти ультразвуки к обычной музыке. Изобрел совершенно новые инструменты беззвучные; но зато обычные инструменты, игравшие вместе с ними, словно получали новый тембр!

Меня взволновать не так-то легко, при нашем ремесле человек должен быть уравновешен, но тогда, на том концерте, я не просто слушал, я буквально вознесся ввысь!

Мы тогда только начинали, понимаете? Ну, вот и случилось, что Морелья стал моим седьмым случаем.

Получить зрение для слепого человека сильное потрясение, вы это и сами видели. Морелья не составил исключения. Очень эмоциональный человек был. Бегал по лестницам, по саду, каждую минуту обо что-нибудь стукался еще не умел различать расстояний, и кричал, и смеялся, и плакал, ну, словом, настоящий цирк. Когда увидел цветник, то весь газон помял своим кувырканьем! А потом решил по стене взобраться до потолка хотел рассмотреть узоры на обоях, пришлось принести ему лестницу. Вот бы вы посмотрели!

А как он испугался, когда начало темнеть! Служитель, такой неловкий, не предупредил его об этом, и бедный Морелья думал, что опять лишается зрения. Как сейчас его вижу он врывается ко мне: “Негодяи! кричит, вы дали мне глаза только на один день? А потом всю жизнь мучиться воспоминаниями? Лучше бы вы оставили меня таким, каким я был!” Нервы, нервы. Но именно это я его любил.

* * *

Пока Морелья не виделся с Пересом, тот нашел для своего оркестра так обычно и бывает нового участника, вернее, участницу. В один прекрасный день появился здесь с нею! Это была знаменитая Эстебан, Юлия Эстебан, певица. Статная, смуглая, волосы черные, как смоль, зачесаны высоко, словно Пизанская башня, глядя на нее, даже страшно становилось, что это сооружение рассыплется! Все на них оборачивались. И доктор Хмеларж говорил, что будь он на несколько лет моложе...

Морелье она понравилась с первого взгляда. Эти художники да что и говорить! Он повел ее в сад, показывал ей клумбы, и вдруг бац! упал перед ней на колени, и слезы у него, как горох, дружище, как горох! Она покраснела, быстро его оттолкнула, убежала и исчезла. Перес к Морелье больше и подходить не хотел, даже не простился с ним. Совсем стали чужими друг другу, а такими были друзьями!

Многие неприятности человечество уничтожило: нищету, голод, войны, устраняет болезни, удлиняет жизнь, но вот сердечных тревог этого никому устранить не удастся! И это только к лучшему, потому что без этих чувств человек не был бы человеком. Я только думаю, как трезвый врач, что такие излияния чувств не должны настолько превышать норму. Такие безумства не по мне. Но я, вероятно, в этом не разбираюсь.

* * *

Мы думали сначала, что Перес заберет у нас Морелью, но потом для безопасности оставили его у себя, порядком взбудораженного. Он ходил сам не свой, ничего не замечал, думал только о ней. Писал и письма, но они возвращались нераспечатанными. К счастью, он схватился за палитру. Как видите, к живописи его, в сущности, привело несчастье... Ну вот, знаете, в конце концов, я думаю, что он хотел писать прежде всего только ее.

Ох, и у кого он учился! Я современную живопись не очень понимаю, мне гораздо больше нравятся старые мастера, да, но перед тем, что творил Морелья, шапку долой! Это было новое, но сразу видно, что настоящее искусство.

Мореллизм, собственно говоря, один только Морелья, так и знайте! Те, что появились после него, это уже далеко не то. Подсмотрели его технику, но его глаз у них нет, нет этих глаз! Странно, что мы еще тогда не заметили особенностей его зрения. Не по небрежности: мы только начинали, опыта у нас не было.

Но не буду забегать вперед.

* * *

Доктор умолк и загляделся куда-то в окно.

А что было дальше? спросил собеседник.

Что было дальше? Морелья вышел из санатория, и имя его, как вы знаете, стало греметь. То писал Гималаи, то море, то мы слышали, что он у полюса, такая это была беспокойная душа. Он искал забвения, вот и все. Думал, что все новые и новые впечатления прогонят мысли о Юлии. Он был первым художником, побывавшим на Луне. Он первым написал пейзажи Марса, Венеры. Вы, конечно, видели эти репродукции, в школах их множество! Но заметьте, для Морельи действителен закон, что репродукции далеко не равняются оригиналу. Того внутреннего волшебства, того чародейства, что скрыты в глубине картин Морельи, ничего этого вы не найдете в самых лучших их репродукциях.

И вот начали приходить странные известия. Вот хотя бы Марс. Благодаря Морелье там открыли некий крайне странный вид растений. Каждый день все мимо них ходили, но никто не догадывался, что это растения! Понимаете, у людей были другие, более важные дела. Видели только какие-то предметы неопределенной формы и неопределенной окраски. А Морелья, всем на удивление, зарисовал точные контуры этих предметов, зарисовал на них даже какие-то жилки. Сначала все смеялись, говорили: вымысел художника. А потом начали делать опыты, и в конце концов приборы подтвердили, что Морелья прав.

Или на Венере. В жарком, влажном климате, где никто далеко не видит, Морелья различал местность на больших расстояниях, был на Венере почти что вожаком экспедиции! После всех этих сообщений нам начало казаться, что мы дали ему не просто зрение, но, по какому-то недосмотру, зрение гораздо более острое, чем у нормальных людей.

Я написал Морелье письмо. Так, мол, и так, для науки необходимо как следует Вас исследовать, это может оказаться очень важным для человечества. Морелья, конечно, согласился, а когда должен был к нам приехать, то обещал внизу, в городе, устроить выставку своих картин.

Торжество было огромное. Знаете, город у нас небольшой, и вдруг такое событие! Всяких приветствий, фанфар было, ну как при триумфе римского цезаря.

А потом начались опыты. Скажу вам, нам самим перед собою было стыдно, что мы не заметили столь очевидных особенностей Морельи, еще когда он был здесь в первый раз. Но тогда, тогда мы были начинающими, и то или другое от нас ускользало, это понятно. Тем усерднее мы взялись за работу теперь.

Морелья видел подробности, неразличимые для нормального человеческого глаза. Он читал книги с трехметрового расстояния. В переплетении ветвей легко различал птицу. Безошибочно узнавал кого угодно на большом расстоянии. Нам даже стало казаться, что и цвета он видит по-другому, что мир для него выглядит гораздо красочнее, чем для нас. Этого нельзя было объяснить только художественной одаренностью! Совсем напротив: одаренность была скорее следствием, чем причиной загадочных свойств его зрения. Так что мы никак не могли понять, в чем тут дело.

И вдруг однажды вернулся из города коллега Хмеларж и прямо с порога загремел:

Вы слепые мыши, вы с ним тут возитесь за закрытыми дверьми, а разгадка-то там, в его картинах! Извольте признаться, уважаемые, кто из вас побывал на его выставке?

Мы со стыдом признались, что никто.

Вот видите, прогргмел Хмеларж. Ну, живо, туда!

Мы пошли, и там я попросту окаменел! Я глаз не мог оторвать! Была там картина, называлась “Радость”. Двое влюбленных глядят друг другу в глаза, понимаете? Самая простая, обычная композиция. Но когда я на нее смотрел, то меня вдруг пронзила какая-то странная тихая радость, словно бы в мире не было никаких забот, никаких печалей, я чувствовал, что со мною говорит что-то знакомое, что-то уже пережитое когда-то. И тут я вспомнил концерт Морельи, когда его сопровождал оркестр Переса с этими проклятыми ультразвуками. Картина на меня действовала точно так же. Или взять большое полотно “Горе”! Опять такая обычная вещь: юноша, склонившийся над письмом. Во всем его облике, в положении рук, в согнутой спине, во всем было такое отчаяние, что у зрителя слезы навертывались на глаза. Словно бы на картине он видел Морелью, знаете, когда он писал те злосчастные письма к Юлии Эстеван. Бедняжка, подумал я, так ты ее не забыл!

И тут вдруг до моего слуха донесся шум спора. Я оглянулся, огорченный тем, что кто-то ссорится на выставке: перед одной из картин стояла кучка моих коллег и других посетителей, у всех глаза горят злобой, вот-вот друг в друга вцепятся! Я хотел их помирить, но вдруг взглянул на картину, и тотчас же меня охватило такое бешенство, что я сам с ними чуть не кинулся в драку! Мы стояли перед картиной она называлась “Гнев”, и на ней было изображено несколько человек, очевидно, ссорящихся.

Словом, когда все мы эту выставку просмотрели, то сошлись на том, что картины Морельи усиленно воздействуют на человеческие чувства. Доктор Хмеларж решил отдать картины на экспертизу; мы ему возражали, но он настоял на своем. И позже, как вы увидите, оказалось, что он был прав!

Потом разнесся слух, что известный композитор Перес со своей женой Юлией приедет в наш город. А более посвященные добавляли: после долгих лет ссоры супруги хотят помириться с Морельей.

Я сам присутствовал при встрече бывших друзей. Морелья и Перес упали друг другу в объятия, смеялись, ну совсем, как старые друзья, которые множество лет не виделись. К сеньоре Юлии Морелья отнесся несколько робко, но она словно ничего не заметила, да, как настоящая дама! В этот вечер Морелья ушел из санатория к Пересам в отель, поговорить. Все в полном порядке, сказали мы себе.

* * *

Но какое же потрясение ожидало нас на следующее утро! Часов около девяти в городе стало известно, что Морелья и супруги Перес найдены мертвыми в номере отеля!

Тотчас же примчалась полная машина детективов, началось следствие, из города троих мертвецов привезли к нам в больницу. Вне всяких сомнений было установлено, что у всех троих произошел мгновенный паралич сердца. Но ни малейших знаков насилия, никаких следов яда.

Одно только было несомненно: Морелья заканчивал портрет Юлии его нашли мертвым перед мольбертом, еще с палитрой в руке, а супруги Перес упали мертвыми там, где стояли, видимо, глядя на последние движения его кисти. Я пошел с комиссией на место происшествия, чтобы реконструировать ситуацию, и тут мы впервые увидели этот портрет. На нем была изображена Юлия Перес во всей своей гордой красе. А когда мы на него смотрели, я и мой ассистент Марке и вся комиссия, то вдруг ощутили все. Всю силу любви Морельи и безмерность его отчаяния. Гениальное творение, поверьте мне, мы от него глаз не могли оторвать! Картина затягивала, как опиум; иногда мне казалось, что вся она, все ее краски излучают нестерпимый блеск, так что в глазах темнело. Смотреть было больно, как будто на солнце. Мне казалось, что я вот-вот ослепну, хотел отойти, но не мог, не мог! Уже начала меня охватывать какая-то болезненная тоска, пульс повысился, кровь приливала к голове, а я все не мог и не мог отвести глаз от глаз этой женщины на портрете! Из них, словно пламя, било я уже хотел закричать от ужаса, когда...

...когда к нам буквально ворвался коллега доктор Хмеларж. На мгновение он остановился, а потом как крикнет:

Сейчас же перестаньте на нее смотреть! Это настоящая Медуза! И силой оторвал нас от картины, а ее вместе с мольбертом повалил на пол...

Мы ничего не понимали. Всем нам было еще не по себе, но вскоре мы оправились настолько, чтобы выслушать коллегу Хмеларжа.

Так сколько времени вы на эту картину смотрели, мои дорогие? спросил он нас своим ироническим тоном.

Как “сколько”? Минут десять, наверно, да?обернулся я к остальным.

Ну, так вам еще повезло, с облегчением сказал коллега Хмеларж. Видите ли, мне кажется, что вы избежали огромной опасности.

Опасности? Не шути, Хмеларж, пожалуйста! Какой опасности?

Все выяснилось, заявил Хмеларж не без гордости. Он, этот Морелья, работал, можно сказать, с ультракрасками! Я дал на анализ значительную часть его картин; представьте себе, кроме обычных красок, он пользовался и своими специальными, для нас невидимыми, которые готовил из каких-то там лиан, найденных на Марсе, на Венере или еще где-нибудь. У него их в чемодане полные банки... Это все его глаза...

* * *

Ну, вот вам все объяснение, дружище! Совершенно так, как существуют тоны, для нас не слышимые, есть и краски, для нас не видимые. И совершенно так, как некоторые неслышимые тоны могут сильно подействовать на человека и могут даже убить его, точно так же могут действовать и некоторые невидимые нами краски.

Мы оставили за портретом название “Голова Медузы”, данное ему коллегой Хмеларжем в память греческого мифа о Горгоне, на которую достаточно было взглянуть, чтобы окаменеть. Оказалось, что в числе красок, которые Морелья применил для своей работы, была и та, убивающая. Человек может смотреть на нее лишь минут пятнадцать, не больше, а потом она оставляет необратимые следы на зрении, на нервной системе, на деятельности мозга. Сейчас картина спрятана в подвалах Народной галереи закутанная, запечатанная, запертая на семь замков.

Я знаю, что вы хотите сказать, вопросов тут еще много. Хотел ли Морелья убить себя и Пересов или же он и сам не знал о смертельном действии своей краски? Было ли тут намеренное убийство или только несчастный случай? Этого уже никто никогда не узнает.

Старший врач встал и подошел к окну. Приподнял занавес и некоторое время смотрел на нового пациента, который, только что получив зрение, впервые вошел в парк санатория.

Теперь мы уже внимательно следим, чтобы ничего в этом роде не повторялось, произнес он.

 

“Знание - сила”, 1964, № 3.

  • Мастера зарубежной фантастики: