Дельта-ритм

Ваша оценка: Нет Средняя: 4 (1 голос)

Васильев открыл глаза и посмотрел на часы. Было двадцать минут четвертого. Значит, сегодня это  продолжалось два часа. На столе перед ним тихо пощелкивал автомат, включающий каждые десять  минут осциллограф. Сняв с головы контакты, Васильев вынул кассету из осциллографа и пошел в  темную комнату. Через двадцать минут у него в руках была проявленная пленка. Сомнений не  могло быть: опять дельта-ритм — колебания с частотой три герца и почти постоянной амплитудой. 
    
— Марина! — крикнул он, подходя опять к столу. Из соседней комнаты вошла девушка в белом
    
халате и вопросительно взглянула на Васильева.
    
— Дадите три вспышки света с произвольными интервалами, — сказал он, гася в лаборатории
    
свет.
    
Подойдя к аквариуму с розоватой жидкостью, в которой плавал комок серой массы с торчащими из  нее проводами, он включил катодный осциллограф. Зеленая светящаяся точка возникла на экране.
    
Он манипулировал рукоятками прибора, пока точка на экране не превратилась в кривую    синусоидальной формы.
    
Яркая вспышка света залила лабораторию и погасла. Сразу же изменилась и форма кривой на     экране. Одновременно с уменьшением амплитуды на кривой возникли колебания значительно    более высокой частоты.
    
Так повторилось три раза.
    
— Можете идти, Марина.
    
Васильев сел на стул и обхватил голову руками. Некоторое время он сидел неподвижно, затем,     приняв решение, взял со стола папку и направился во второй этаж.
    
Несколько секунд он нерешительно стоял около двери с табличкой:

     Профессор А. А. Сильвестров

     — Можно к вам, Анатолий Александрович?
    
— Пожалуйста, входите. Как у вас дела?
    
— Извините, Анатолий Александрович. Я к вам сегодня пришел по сугубо личному делу, по     поводу... Ну, словом, в качестве пациента.
    
— Что случилось?
    
— Последнее время со мной происходит что-то странное. Какие-то приступы оцепенения. Это не  сон и не обмороки. Я хорошо слышу все, что делается в лаборатории, но вместе с тем испытываю непонятные ощущения, которых не могу объяснить. В мозгу возникает какое-то подобие образов,  совершенно мне чужих. Как будто кто-то старается мне их внушить, однако эти образы настолько  отвлеченны, что я их не могу связать с какими-либо конкретными представлениями.
    
— И давно это у вас?
    
— Началось дней десять тому назад. Вначале приступы продолжались не более нескольких минут.     В течение последних трех дней их длительность резко увеличилась. Сегодняшний продолжался два  часа.
    
— Раздевайтесь! — коротко сказал Сильвестров.
    
Осмотр занял немного времени.
    
— С такой нервной системой, как у вас, — сказал профессор, — можно в космос отправлять.    Решительно ничего не могу обнаружить. Может быть, легкое переутомление. Как вы спите?
    
— Сплю хорошо.
    
— Старайтесь побольше отдыхать. Кстати, как дела в лаборатории?
    
— Последний опыт проходит удачно. Нам удалось не только сохранить мозговую ткань в условиях  искусственной питательной среды и газообмена, но и даже поддержать в какой-то степени ее  жизнедеятельность. Части мозга, взятые у различных кошек, отлично приживляются друг к другу.
    
Сейчас у нас в искусственных условиях живет, если можно так выразиться, гигантский комок     мозговой ткани, содержащий, более восьмидесяти миллиардов нервных клеток.
    
— Ого! В восемь раз больше, чем насчитывает человеческий мозг! Почему же они не погибают, как  в предыдущих опытах?
    
— Мы установили, что отсутствие раздражителей вызывает быструю гибель нервных клеток. В   этом опыте клетки периодически подвергаются раздражению ультрафиолетовым облучением и   электромагнитным полем высокой частоты.
    
— И как же они на это реагируют?
    
— Вначале никак не реагировали. Последнее время нам удается через вживленные контакты     записывать на осциллографе колебания с частотой три герца и амплитудой восемьсот — девятьсот   микровольт.
    
— Дельта-ритм?
    
— Совершенно верно! Вначале весь ансамбль давал один и тот же ритм. Потом различные участки  начали проявлять отклонения в пределах полутора герц по частоте и триста — четыреста     микровольт по амплитуде.
    
— И что же из этого следует, по-вашему?
    
Васильев замялся.
    
— Видите ли, Анатолий Александрович: мы имеем дело с совершенно необычным скоплением   нервных клеток. Вы же знаете, что нейрон животного ничем не отличается от человеческого. Разница в мозге человека и животного скорее вызвана макроскопическими различиями, чем   отличительными особенностями составляющих его элементов. Ведь мозг принадлежит к разряду  случайно организующихся систем. Кто знает, на что способно такое колоссальное количество  клеток, хотя трудно предположить, что в этом комке ткани идут какие-то мыслительные процессы.
    
— Тем более, что она лишена всяких органов чувств, — добавил профессор.
    
— Это не совсем так. Она пользуется моими органами чувств.
    
— Что?!
    
Сильвестров привстал со стула.
    
— Вот посмотрите: здесь запись биотоков этой ткани после воздействия на нее вспышкой света.  Никакой реакции нет. А вот запись, сделанная в моем присутствии: ясно видно изменение  амплитуды и частоты после трех вспышек света. Контрольный опыт, проведенный при участии  Марины, этого эффекта не дал. Ткань реагирует на свет только в моем присутствии.
    
Профессор тихонько свистнул, разглядывая осциллограммы.
    
— Постойте! А это что такое?
    
— Это моя энцефалограмма во время приступа.
    
— Но ведь здесь явно наложенный дельта-ритм!
    
— Совершенно верно. В обычном состоянии он у меня не проявляется.
    
Некоторое время оба молчали.
    
— Почему вы сразу об этом не сказали? — спросил профессор.
    
— Все это так необычно. Я сам себе не верю. Приступы оцепенения наступают у меня только в   непосредственной близости к аквариуму с тканью. С каждым днем ее воздействие на меня  становится все более ощутимым.
    
Сильвестров внимательно рассматривал осциллограммы.
    
— Постараемся разобраться во всем последовательно, — прервал он, наконец, молчание. — Мы  должны дать ответ на три вопроса. Во-первых, может ли мозговая ткань, взятая у различных кошек  и сросшаяся в единый комплекс, в искусственной питательной среде, в присутствии окислителя и  внешних физических раздражителей, проявлять признаки жизнедеятельности, характерные именно  для нервных клеток? Я считаю, что может; в этом ничего удивительного нет. Удается же  поддерживать в работоспособном состоянии изолированное от организма сердце со всеми  свойственными ему мышечными сокращениями. Так?
    
Васильев кивнул.
    
— Второй вопрос: способна ли ткань в этих условиях на тот вид деятельности, который мы  называем мыслительными процессами? На этот вопрос невозможно ответить, пока мы не уточним  само понятие мыслительной деятельности. Конечно, существует разница в процессах,  протекающих в мозгу человека, решающего математическую задачу, и лисы, преследующей зайчат.   Однако, если проанализировать биотоки их мозга в это время, то окажется, что в обоих случаях мы  сталкиваемся с весьма сходными явлениями возбуждения и торможения различных участков мозга,  дающими очень сложную картину наложенных друг на друга электрических импульсов.
    
— Но мозг живого существа, — возразил Васильев, — способен хранить информацию, пусть самую  примитивную, но все же являющуюся основой сознательной деятельности, а здесь мы имеем дело просто с комком мозгового вещества.
    
— А разве мы знаем, что такое память? — улыбнулся Сильвестров. — Есть память сознательная,  приобретенная в результате опыта, а есть память наследственная, которую мы называем  инстинктом. Если первый вид памяти мы можем уподобить циркуляции нервного возбуждения по  замкнутому пути, вроде устройства памяти с линией задержки вычислительных машин, то  наследственная память, очевидно, связана с перестройкой протеиновых молекул клетки и должна  сохраняться в ней, пока клетка живет. Вы сами говорили о том, что мозг представляет собой случайно организующуюся структуру. Он напоминает армию, где перед каждым подразделением  поставлена задача, в решении которой каждым солдатом должна проявляться максимальная  инициатива в зависимости от случайно меняющейся обстановки. Не забывайте, что здесь десятки  миллиардов клеток могут образовывать временные связи в самых разнообразных комбинациях.
    
— Значит, вы полагаете, что в этом комке мозгового вещества действительно идут мыслительные  процессы?
    
— «Я существую, следовательно я мыслю». Вот единственная обобщающая формула деятельности  мозговой ткани, — ответил Сильвестров. — Теперь перейдем к третьему и самому сложному   вопросу о влиянии этого комка ткани на ваш мозг. На этот вопрос может ответить только очень тщательно поставленный эксперимент. Признаться, я никогда не верил в существование передачи  мыслей на расстояние. Однако и в этом случае приходится считаться с фактами. Приборы  объективно зафиксировали нечто такое, что трудно объяснить. Самое правильное воздержаться  пока от каких-либо предположений по этому вопросу и продолжать наблюдение. Вы говорите, что  продолжительность ваших приступов непрерывно увеличивается?
    
— Да, несмотря на то, что я с ними борюсь как могу.
    
— А вы попробуйте не бороться. Может быть, тогда картина проявится более четко...

     *    *    *

    
Когда на следующий день привлеченная шумом Марина вбежала в лабораторию, она нашла     Васильева на полу: он стоял на четвереньках в углу за шкафом.
    
Васильев медленно поднялся на ноги и левой рукой потер лоб, приходя в себя после приступа.
    
Посмотрел на Марину и смущенно улыбнулся. Разжал правую руку.
    
На ладони у него лежал задушенный мышонок.