Божий суд

Ваша оценка: Нет Средняя: 3.5 (2 голосов)

ПРОБЛЕМА

Как обычно в девять часов вечера Кристиан Девидс закончил свой ужин, неизменно состоявший из стакана молока и двух бутербродов с сыром, и опустился в кресло возле раскрытого окна.

Над городом быстро сгущался синеватый сумрак, и в темнеющее небо уже устремились бесчисленные пляшущие огни световых реклам. Вечерами Девидс любил смотреть на них. В былые времена это способствовало рождению всяких любопытных идей. Теперь, когда Девидсу было под шестьдесят, новые идеи посещали его редко, а причудливая музыка рекламных огней просто успокаивала, снимала напряжение, уводя в какой-то иной, сверкающий, завораживающий мир, где, казалось, замирал и останавливался неумолимый бег времени.

Когда-то Девидс торопил часы и дни, чего-то все время ожидал... Недели и месяцы незаметно убегали в прошлое, приближая те события, мелкие и крупные, которые и составляли смысл его жизни. Но в последние годы Девидс вдруг осознал, что время, отмеренное ему природой, не беспредельно и конец пути не так уж далек. Он как-то сразу, вдруг, ощутил безвозвратность времени и узнал его ни с чем не сравнимую цену. И теперь он уже не подгонял его, а берег, словно скупец, стремясь продлить и как можно полнее ощутить каждое уходящее мгновение.

Вообще-то Кристиан Девидс всегда был педантичен, но теперь он сделался настоящим и даже убежденным педантом: каждая минута была у него на учете, от каждой он стремился получить предельное наслаждение. Впрочем, основное удовольствие он черпал в нерушимости своих привычек и постоянстве своего быта.

Достичь этого было не так уж трудно, ибо Девидс давно уже жил один. Жена ушла от него еще тогда, когда ему было чуть больше тридцати, так и не сумев примириться с его своеобразным характером. Девидс никогда никому не желал зла и всегда старался никого не обидеть, но в домашней жизни он был тяжелым человеком: всегда поступая в соответствии со своим собственным пониманием справедливости и целесообразности, он не поддавался никаким переубеждениям и уговорам.

Зазвонил телефон, и Девидс, недовольно поморщившись, не сходя с места, снял трубку.

Послышался хрипловатый голос Хэксли:

— Девидс, вы дома?

Так как Хэксли лучше, чем кто-либо другой, знал, что Девидс в этот час всегда дома, звонок означал, что он собирается зайти.

— Могу ли я заехать к вам, Кристиан? — в самом деле спросил Хэксли.

— О чем вы спрашиваете, шеф? — с кислым выражением лица, но нарочито приветливым голосом ответил Девидс.

Хэксли содержал частное физико-теоретическое бюро, и Девидс вот уже около двадцати лет числился у него главным теоретиком. Когда-то, в молодости, ему посчастливилось решить одну модную физическую загадку, и это принесло ему всемирную известность. Вот тогда-то Хэксли и пришла мысль организовать теоретическое бюро, а Девидса использовать в качестве приманки. В свое время они вместе окончили физический факультет, но затем пути их разошлись. Хэксли занялся околонаучным бизнесом, а Девидс засел за расчеты, лелея, как впрочем и все молодые физики, мечту создать что-нибудь не менее грандиозное, чем теория относительности. Однако годы шли, а новая теория не появлялась и оставалось все меньше надежд, что она вообще когда-либо родится из-под пера Девидса.

И все-таки однажды в жизни ему повезло. Случайно натолкнувшись на удачную аналогию, он решил сложную задачу, над которой бились в те годы многие теоретики.

Очутившись в бюро Хэксли, Девидс попытался поддержать свой престиж новыми успехами, но ничего не получилось, и очень скоро он смирился.

Что же касается Хэксли, то он, разумеется, давно все понял, однако не подавал виду и всячески старался поддержать престиж своего главного теоретика. Имя Девидса все еще привлекало заказчиков.

Впрочем, Девидс получал свое жалованье не за одно только имя. У него было удивительное чутье на ошибки. Стоило ему хотя бы бегло просмотреть какую-либо работу, зашедшую в тупик, и он тотчас же указывал место, где допущена ошибка. Возможно, это чутье основывалось на его поразительной памяти, которая, подобно компьютеру, вбирала в себя результаты великого множества исследований. Девидс почти никогда не давал советов, как исправить замеченную ошибку, и не предлагал никаких идей, но при отыскании чужих оплошностей его интуиция срабатывала почти безошибочно.

Когда могучая, хотя уже несколько грузная фигура Хэксли показалась в дверях, Девидс начал медленно подниматься ему навстречу.

— Сидите, сидите, Девидс, — быстро сказал хорошо изучивший привычки своего сотрудника Хэксли, присаживаясь на тахту.

— Вы уж извините, но я к вам по делу, Кристиан.

Девидс промолчал, по вечерам он не любил заниматься делами.

— Вы, конечно, помните ту задачу, которую я сформулировал в конце прошлого года?

— Вы имеете в виду материализацию вакуума? Или, точнее говоря, овеществление, так сказать, пустоты? — усмехнулся Девидс. — Фантастика!

— Но почему фантастика, Кристиан, почему? Если господь бог мог совершить это один раз, когда он создал из вакуума тот первичный илем, из которого образовалась Вселенная, то почему бы ему не допустить повторения этого явления в малых масштабах?..

Девидс снова едва заметно поморщился. Он не любил, когда Хэксли заговаривал о боге. Сам он не верил, хотя, с другой стороны, не мог и считать себя убежденным атеистом. Вопрос представлялся Девидсу в достаточной степени туманным, а по своему обыкновению он предпочитал для собственного спокойствия над подобными вопросами не задумываться. К религиозным убеждениям других людей он был вполне терпим, но откровенно утилитарное отношение Хэксли к богу ему претило. Получалось так, будто богу только и дел, что заботиться о благе Хэксли. Это раздражало Девидса.

— Вы же знаете, шеф, подобные задачи не по мне... А мальчики, насколько я знаю, только об этом и думают.

Мальчиками он называл молодых теоретиков, сотрудничавших в бюро.

— Они вам что-нибудь показывали? — быстро спросил Хэксли.

— Только самые предварительные расчеты. В общем, ничего определенного.

— Вы же знаете, Кристи, я до сих пор никогда ни о чем вес раньше времени не спрашивал, — произнес Хэксли, как бы оправдываясь. — Я никогда вас не торопил. Но на этот раз...

Он многозначительно взглянул на Девидса, как бы ожидая вопроса, но Девидс промолчал.

Хэксли в упор посмотрел на него из-под нависших бровей, сходившихся на переносице.

— Я хочу знать ваше мнение, Кристи. Что думаете об этой задаче вы? Вы сами... Только откровенно.

— Я ведь сказал уже, что эта задача не по мне.

— И все-таки. Должно же у вас быть какое-то собственное отношение к проблеме, — настаивал Хэксли.

— Ну, если хотите, — выдавил Девидс. — Лично я думаю, что... В общем, на мой взгляд, эта задача неразрешима. По крайней мере при современном состоянии физики.

— Но ведь физически процесс возможен.

— В принципе... может быть.

— А если так, — убежденно сказал Хэксли, — процессом можно овладеть. Надо только раскрыть соответствующие закономерности.

Девидс пожал плечами.

— А как по-вашему, — продолжал Хэксли, — мальчики могут справиться?

— Они талантливы, — неопределенно сказал Девидс.

Хэксли вновь посмотрел на него в упор.

— Слушайте меня, Кристи, — сказал он глухо. — Я верю а вас. Эту задачу решите вы.

— Я? — Девидс был искренне изумлен. — Это невозможно... Вы же знаете...

— Но ведь одну, казалось бы, неразрешимую задачу вы уже решили.

— Это было давно. И... случайно.

— Вот именно, — подхватил Хэксли. — Это меня и обнадеживает.

Лицо Девидса покрылось румянцем. Никогда до сих пор Хэксли не высказывал своего мнения о его былом открытии столь откровенно.

— Я вас не понимаю, — глухо сказал Девидс.

— Все в руках божьих, — произнес Хэксли голосом пророка. — Если бог однажды отметил вас своей милостью... Я верю — это должно произойти еще раз. Слышите, Девидс!

Девидс вздрогнул. Вообще-то, он не был суеверным, но убежденный мистицизм Хэксли невольно произвел на него сильное впечатление. Он попытался взять себя в руки.

— Нет, Хэксли, не надейтесь, Я не смогу, не те годы.

— Нет, сможете! — Хэксли сверлил Девидса взглядом. — С божьей помощью.

— Послушайте, Хэксли, — Девидс старался говорить как можно проникновеннее. — Почему вы так убеждены, что господь бог обязательно должен пойти вам навстречу? Насколько мне известно, священное писание утверждает, что человек есть раб.

— Я не разделяю этой точки зрения, — твердо заявил Хэксли. — Бог затем и создал человека, чтобы он осуществлял его творческие планы.

— Возможно, — устало согласился Девидс. — Но откуда вы знаете, что в его творческие планы входит, чтобы именно я решил вашу задачу?

— Он дал знак, — серьезно сказал Хэксли. — То ваше случайное открытие.

Девидс отвернулся к окну.

— Так что же вы хотите? — спросил он, не глядя на Хэксли.

— Я хочу, — медленно заговорил Хэксли, — я хочу, чтобы вы собрали все силы своей души. Сейчас же. Этим вечером... Напрягите свой мозг... И решение придет.

Он словно гипнотизировал Девидса.

— Нет, мне это не по плечу, — прошептал Девидс.

— Вам будет откровение, — пророчески произнес Хэксли.

— Господи, — простонал Девидс. — Но почему вам понадобился именно я? Я уже стар, Хэксли. Пусть кто-нибудь из молодых. Если вы убеждены в том, что бог так уж к вам благоволит, то он с тем же успехом может ниспослать свое откровение кому-нибудь из наших мальчиков. Ну киньте, в конце концов, жребий, как делали в старину.

— Жребий? — удивленно переспросил Хэксли.

— Да, жребий. И постарайтесь убедить того, на кого он выпадет, что проблема разрешима... с божьей помощью.

В комнате наступило молчание, — казалось, Хэксли всерьез взвешивает предложение Девидса.

— Жребий? — повторил он задумчиво. Но потом встал и сказал совсем другим, безапелляционным тоном:

— Надеюсь, вы поняли мое задание, Девидс... Постарайтесь. Я прошу вас, Кристи... Это моя личная просьба. От этого сейчас зависит все. Не буду скрывать — мое финансовое положение... Одним словом, только это может меня спасти. И потому я вас очень прошу, Кристи.

Не прощаясь, он быстро вышел из комнаты. Девидс долго растерянно смотрел ему вслед. Хэксли еще никогда не был столь откровенен. Да и что ни говори, он, Девидс, сам многим ему обязан. Очень многим. Если бы не это его бюро, что бы он делал? Он — исчерпавший себя теоретик? Кому он был нужен? Счастливо заработанная известность очень быстро бы испарилась, и, оказавшись без единого кларка в кармане, он, может, давно закончил бы свой путь в каком-нибудь ужасном приюте для бездомных. Хэксли спас его.

Девидс тяжело поднялся со своего уютного привычного кресла, достал из маленького секретера, который много лет не открывал, стопку чистых листов бумаги, снял с полки несколько книг и справочников и, вздохнув, уселся за письменный стол

ЧЕТВЕРО УХОДЯТ НА СЛУЖБУ

Это была уже третья подряд суббота, когда они должны были, как и в обычные дни, отправляться на службу.

— Ну, пошел отдыхать, — иронически сообщил Сойк, худощавый молодой человек с острыми чертами продолговатого лица и насмешливым взглядом, поправляя перед зеркалом свой ядовито-синий галстук — Спасибо шефу, он так заботится о нашем здоровье, что решил по субботам избавить нас от домашних дел.

— Но как знать, может быть, именно в субботу ты и решишь свою великую проблему, — в тон ему ответила Люси.

Она только что поднялась с постели, накинув на себя яркий утренний халатик, и, стоя возле стола, аппетитно потягивала горячий кофе.

— Это по плечу разве что господу богу, — бодро ответил Сойк

— А ты постарайся.

— Пусть старается моя голова, — усмехнулся Сойк, — если уж ей так захочется. А я лучше почитаю вот этот детективчик

Он помахал рукой и исчез в дверях. Люси тепло улыбнулась ему вслед. В это самое время разговор на ту же тему происходил еще в одной квартире.

Грехем, веснушчатый юноша с пышной рыжеватой шевелюрой и маленькой бородкой клинышком, торопливо одевался прямо на кухне под неумолчное ворчание жены Он почти всю ночь провел за преферансом, с трудом поднялся и теперь спешил, завтракая на ходу.

— Господи, хотя бы в субботу дал поспать, — глухо причитала Дорин — Не понимаю, зачем тебе понадобилось это идиотское бюро Шел бы работать в колледж, как все приличные люди И денег больше, чем у этого вашего Хэксли, и уважение .

— Но я же говорил тебе, — промычал Грехем, стараясь справиться с куском зачерствевшего пирога. — У меня способности к теории. Именно здесь я могу добиться чего-то значительного.

— Ну-ну, — скептически произнесла Дорин. — Новый Эйнштейн . Но я-то, кажется, уже устала ждать.

Она повернулась и демонстративно удалилась в спальню.

Грехем что-то пробормотал про себя, давясь, проглотил непрожеванный кусок и, напялив шляпу, выбежал за дверь.

В третьей квартире события приняли более мрачный оборот. Кэтрин, молодая, но рано увядшая от семейных забот женщина, уперев руки в боки, истерически кричала на своего мужа, молча надевавшего темный твидовый пиджак с локтями, обшитыми кожей. Он спешил, торопясь скорее уйти из дому и избавиться от очередной семейной сцены.

—Опять ты уходишь, Сигрен. Все взваливаешь на меня. Всю черную работу. Нашел себе бесплатную прислугу!?

— Но, Кэт, — робко возоазил Сигрен, — ведь я ухожу не гулять, я иду на службу.

— А мне что до этого? — еще громче закричала Кэт. — Подумаешь, служба! Приносишь какие-то гроши, на которые я едва свожу концы с концами. Лучше бы занялся мужским делом.

Сигрен стремительно выскочил на площадку и в сердцах хотел было хлопнуть дверью, но в последний момент все-таки сдержался и тихонько прикрыл ее, неслышно щелкнув замком.

Вздохнув, он стал спускаться по лестнице... Четвертый “мальчик” — Ленгли, коренастый парень невысокого роста, чем-то напоминающий профессионального боксера, без помощи будильника бодро вскочил точно в намеченное время, с удовольствием сделал зарядку, выпил стакан крепкого кофе с бутербродами и, весело насвистывая, вышел на улицу в прекрасном настроении.

Он был еще не женат.

ПОМНИ, ПОМНИ ДЕНЬ СУББОТНИЙ

В субботу, за пятнадцать минут до конца рабочего дня, Хэксли собрал сотрудников теоретического отдела.

— Я хочу еще раз вернуться к задаче, которую перед вами поставил, — начал он, поглядывая исподлобья своими глубоко посаженными глазами на четырех молодых людей, довольно свободно расположившихся перед ним в глубоких удобных креслах. — Хочу надеяться, что вы достаточно отчетливо представляете, как важно ее решение для нас с вами, ну и, разумеется, для науки.

Хэксли, как обычно, начал совсем тихо, но затем голос его окреп.

— Еще никто и никогда не осмеливался ставить перед собой столь трудную проблему.

— Но мы работаем как звери, — отозвался Сойк.

— Мы все это знаем не хуже вас, шеф, — заметил, поправляя огромные очки в роговой оправе, Грехем. — Материализация вакуума... виртуальные частицы... извлечение химических элементов — Да мне это все уже по ночам снится.

— В те ночи, которые свободны от преферанса, — с добродушной усмешкой вставил Сойк.

— И вообще, шеф, вы играете не по правилам, — сказал Ленгли, подхватывая шутливый тон Сойка и стремясь тем самым облечь неприятный разговор, начатый Хэксли, в более легкомысленную форму. — Разве это гуманно — говорить такие вещи в субботу? Мы и так согласились работать шесть дней в неделю. Воскресенье — единственный оставшийся день, когда мы можем забыть об этих проклятых позитронах, дырках, сингулярностях, поляризации и прочей чертовщине... Нет, у меня на воскресенье свои планы...

— Боюсь, это воскресенье будет не совсем таким, как вы ожидаете, — странно произнес Хэксли.

—- Что касается меня, — с мрачным видом заметил Сигрен, — что касается меня, я совершенно убежден — мы вообще бесполезно убиваем время. Проблема абсолютно неразрешима. Абсолютно.

— Вы так думаете? — прищурившись, спросил Хэксли и, выдержав многозначительную паузу, медленно обвел взглядом присутствующих. — А что бы вы сказали... что бы вы сказали, если бы узнали, что Девидс все-таки решил эту, как вы утверждаете, “неразрешимую” проблему?

— Ну что ж, — заметил Ленгли, беззаботно пожимая плечами, — Девидсу и карты в руки. — И добавил, ехидно ухмыльнувшись: — Ведь он же главный теоретик и вообще…

Сойк поглядел на часы.

— Между прочим, до конца рабочего дня осталось четыре минуты, — сообщил он. — Двести сорок секунд. Нет, уже двести двадцать пять.

— Так вот, — продолжал Хэксли, не обращая внимания на выпад Сойка, — Девидс в самом деле нашел решение.

— Это серьезно? — заинтересовался Сойк.

— Как нельзя более. Девидс действительно решил задачу. И сделал это, как всегда, блестяще.

— Как всегда? — неопределенно протянул Сойк.

— Значит, фортуна все-таки улыбнулась старине Девидсу еще раз? — заметил Ленгли. — Признаться, не ожидал. Но что с нее взять.

— А как он это сделал? — привстал со своего места Грехем. — Как выглядит решение? Вы можете сказать?

— Не все ли тебе равно, — пеоебил Сойк. — Главное, решение получено, и нам не нужно больше над всем этим мучиться. Господи, наконец-то я засну спокойно...

— Что-то мне не верится, — покачал головой Сигрен. — Во всяком случае, пока не увижу собственными глазами... И потом вот что странно, — он почему-то посмотрел на сидевшего рядом Ленгли, — я совсем недавно видел Девидса, но он мне ничего не сказал.

— Очень интересно, — встрепенулся Хэисли. — Вы видели Девидса? В котором часу это было?

— Около часу дня.

— А что в этом особенного? — удивился Ленгли. — Я тоже заходил к нему примерно в то же время.

— И я, — сказал Грехем.

— И вы тоже? — спросил Хэксли, обращаясь к Сойку.

— Нет, — сказал Сойк, секунду помедлив и почему-то отведя глаза в сторону. — Нет, сегодня я Девидса вообще не видел.

— А в чем собственно дело, шеф? — поинтересовался Ленгли.

Однако Хэксли не обратил внимания на вопрос. Хэксли никогда не реагировал на высказывания своих служащих, если не считал это необходимым. Внимательно выслушав вопрос или возражение, он как ни в чем не бывало продолжал свои рассуждения с того самого слова, на котором его прервали.

— Сегодня днем — это было около половины первого — Девидс пригласил меня к себе и сообщил, что ему наконец удалось решить задачу. Он показал мне несколько листков, исписанных формулами, и принялся объяснять суть дела. Ему удалось найти совместное решение уравнений гипперполя и виртуальных процессов.

— Но как же это? — подал голос Грехем. — Это же явно тупиковый путь? Мы не раз обсуждали подобный вариант, но...

— Подожди, — остановил его Сойк. — Возможно, Девидс нашел что-то неожиданное. Не так ли, шеф?

— Возможно, — сухо согласился Хэксли. — Но к сожалению, мне это неизвестно.

— Как, Девидс вам ничего не объяснил? — вскочил Сойк. — Ну, тогда я пойду и притащу его сюда.

— Подождите, Сойк, — поморщился Хэксли. — Так вот: когда Девидс начал свои объяснения, я как раз вспомнил, что должен звонить по важному делу, и вынужден был на время прервать наш разговор. Потом набежали всякие другие дела... Только без пяти минут три я вернулся. Но Девидс, — Хэксли на мгновение замолчал и обвел тяжелым взглядом своих собеседников. — Он был мертв.

— Мертв? — воскликнул Ленгли. — Но почему же вы нам сразу не сообщили? Не позвали нас?

— Ему бы все равно уже не помогли.

— От чего же он умер? — глухо спросил Сигрен.

— Сердце, — сообщил Хэксли. — Во всяком случае, таково заключение врача.

— Почему же все-таки вы нам сразу об этом не сказали? — настойчиво повторил Сойк.

— Когда я застал Девидса мертвым, — резко произнес Хэксли, игнорируя вопрос Сойка, — я, естественно, стал искать листки с формулами. Но я их не нашел.

— То есть как? — не понял Сойк.

— Куда же они могли исчезнуть? — удивился Грехем.

— Вот и я спрашиваю: куда? — холодно сказал Хэксли.

— Это вы нас спрашиваете? — протестующе воскликнул Ленгли.

— Кроме меня, — продолжал Хэксли все тем же ледяным тоном, — а кабинет Девидса мог зайти только кто-то из вас, из вас четверых.

— Вы хотите сказать? — возмутился Ленгли. — В таком случае я ухожу.

— И я, — поддержал его Сойк.

— Не торопитесь, — мрачно произнес Хэксли. — Все равно вы отсюда не выйдете. Все двери заперты.

— Вот как? — изумился Сойк.

— Однако... Вы не имеете права! — начал было Грехем, резким движением сдернув очки, что означало у него высшую степень возбуждения.

Но Хэксли довольно бесцеремонно прервал его:

— Мне кажется, молодые люди, вы не совсем ясно представляете серьезность положения. Совершена кража, да, да — кража, будем называть вещи своими именами. Похищен ценнейший документ, который, вы это знаете не хуже меня, дороже золота. И это мог сделать, — Хэксли запрокинул голову и уставился куда-то в пространство. — Это мог сделать... только один из вас.

— Тогда уж — один из нас, — поправил Сойк. — Вы тоже были в кабинете у Девидса, шеф, и, кстати, первый обнаружили, что он умер.

Хэксли натянуто улыбнулся.

— Я надеюсь, вы понимаете, что подобное предположение — просто нелепо. Зачем я стану похищать документы, которые и без того мне принадлежат. Ведь все вы работаете на меня. Не так ли?

В кабинете наступила тягостная тишина.

— Так вот, — жестко сказал Хэксли. — Листки должны быть возвращены. И пока это не будет сделано, никто из вас отсюда не выйдет.

— Боюсь, шеф, все это вам дороже обойдется, — съязвил Сойк. — Придется кормить нас до самой старости.

— Не волнуйтесь, Сойк, — спокойно возразил Хэксли. — Так долго это не протянется. Если до утра понедельника бумаги не будут возвращены, мне придется сообщить обо всем полиции.

— Неужели вы нас всерьез подозреваете? — удивился Сойк.

— Я не верю в привидения, Сойк, —- резко возразил Хэксли. — И не вижу, как бы вы смогли передо мной оправдаться. Разве что принесли бы мне свое собственное решение. Тогда бы я поверил, что вам незачем было... похищать его у Девидса. Но боюсь, что это невозможно. Подумайте над тем, что я сказал... А пока желаю вам приятно провести воскресенье... И не беспокойтесь, я сообщу все, что нужно, вашим женам.

НАПРЯЖЕННЫЙ РАЗГОВОР

— Нет, как вам это нравится? — воскликнул Ленгли, когда за Хэксли захлопнулась дверь. — Этот старый хрыч всерьез нас подозревает.

— Ноги моей здесь больше не будет, — сказал Сойк.

— Но кто другой станет нам столько платить? — робко возразил Сигрен.

— Пусть подавится своими кларками, — разгорячился Ленгли. — Я продал ему только свой мозг, а вовсе не право на оскорбления.

— Легко тебе говорить, — грустно заметил Сигрен, — ты человек вольный, а у меня семья.

— Мне кажется, — подал голос Грехем, — каждый из нас вправе распоряжаться собой сам.

— К тому же я вовсе не хочу страдать из-за кого-то, — добавил Сигрен.

— Что ты хочешь этим сказать? — резко повернулся к нему Ленгли.

Сигрен пожал плечами.

— Но ведь и в самом деле в кабинет Девидса, кроме нас четверых, войти никто не мог.

— На что это ты намекаешь? — возмущенно спросил Ленгли, угрожающе наступая на Сигрена. — Да за такие слова тебе следовало бы просто набить рожу. Скажи спасибо, что ты отец троих детей.

— Подождите ссориться, — примирительно сказал Сойк, — кажется, мы и в самом деле влипли в пренеприятную историю. Надо спокойно во всем разобраться.

— Как же ты думаешь это сделать? — скептически осведомился Ленгли.

— Нас всего четверо, — вмешался Грехом. — И разве мы первый день знаем друг друга? Мы должны постараться общими усилиями восстановить все события сегодняшнего дня.

— Он прав, — сказал Сойк. — Пусть каждый вспомнит все, что произошло с ним сегодня.

— Хорошо, — зловеще произнес Сигрен из своего угла, куда его загнал Ленгли. — Я не хотел вмешиваться в это дело. Не хотел... Но раз ты сам пожелал...

— Ну... Что же ты замолчал? — все еще с угрозой осведомился Ленгли. — Говори!

Сигрен весь сжался и, уставившись куда-то в пол, тихо произнес:

— Зачем ты сказал, что не заходил к Девидсу, Сойк?

— Но я действительно к нему не заходил, — передернул плечами Сойк.

— Не знаю, зачем это тебе понадобилось? — все так же тихо произнес Сигрен, продолжая упорно рассматривать носки своих туфель. — Но я сам видел, как ты выходил из его кабинета.

Ленгли присвистнул:

— Вот как? Любопытно.

Теперь все трое смотрели на Сойка.

— Да что вы так на меня уставились? — огрызнулся Сойк. — Ну хорошо, хорошо. Я действительно заходил к Девидсу. А почему не сказал? Почувствовал — наш шеф что-то затевает. Не хотел впутываться...

— Ты что-то крутишь, Сойк, — прищурился Ленгли. — Ох, что-то ты крутишь. Хитришь, как всегда?

—— Зачем же мне хитрить? — Сойк обвел всех насмешливым взглядом. — Мне-то нечего опасаться. Я ведь заходил к Девидсу сразу после того, как оттуда вышел Хэксли. Как раз в тот самый момент, когда, по его словам, он пошел к себе в кабинет звонить по телефону. Значит, все вы были там уже после меня. Не правда ли, Сигрен?

Сигрен промолчал. Он окончательно сник.

— Вот так, — у Сойка был вид победителя. — А расчеты, естественно, мог забрать у Девидса только тот, кто заходил последним. Когда Девидс был уже мертв. Так кто же из вас был у него последним? А? Может быть, ты, Сигрен?

— Нет. Нет... нет, — от волнения Сигрен начал заикаться. — О-о-он б-был жив...

— А чем ты можешь это доказать? — спросил Ленгли.

Сигрен молча опустил голову.

— Неужели ты решился на такое дело, Сигрен? — Удивленно произнес Грехем.

— Нет! — с ужасом выкрикнул Сигрен. — Это не я.

— А доказательства? — повторил Ленгли.

Неожиданно на помощь Сигрену пришел Сойк.

— А почему, собственно, Сигрен должен убеждать нас в том, что не он взял расчеты? У нас здесь пока еще не суд и никто ни в чем не обязан оправдываться. Мы просто хотим выяснить, кто заходил к Девидсу последним.

— Мне кажется, Сойк прав, — заметил Грехем. — И вообще мы делаем что-то не то. Мы не должны подозревать друг друга...

— Сойк, ты помнишь, я сегодня показывал тебе уравнение с дельта-оператором? — вдруг как-то невпопад спросил Сигрен.

— Да, было дело, — подтвердил Сойк.

— Вот с этим-то уравнением я и ходил к Девидсу. И он мне кое-что посоветовал. Смотрите, здесь его пометки.

Сигрен протянул листок, исписанный формулами. Ленгли, стоявший ближе всех к Сигрену, взял листок и стал внимательно его рассматривать.

— Да, это рука Девидса, — подтвердил он наконец. — Точно.

— Значит, Сигрен видел Девидса живым, — резюмировал Сойк.

— Ничего это не значит, — возразил Ленгли. — Твоя бумажка, Сигрен, с пометками Девидса еще ни о чем не говорит.

— Ну, знаешь! — вспыхнул Сигрен. — Что же, он мертвый что ли писал?

— Писал-то он не мертвый. Но потом вполне мог умереть, пока ты еще не успел выйти из кабинета.

— Значит, я бросил его мертвого и никому ничего не сказал?

— Не знаю. Я ведь ничего не утверждаю, а только исследую, так сказать, возможные теоретические варианты.

— Неужели ты всерьез думаешь, Ленгли, — печально спросил Сигрен, — что я мог... это сделать? Бог бы меня наказал.

— А, ну да, — с насмешливой улыбкой протянул Грехем, — об этом я совсем забыл.

—— В самом деле, что ты к нему привязался, Ленгли, — вмешался Сойк. — Мы прошли только половину пути. Остаетесь еще ты и Грехем. Кто же из вас был последним?

Некоторое время все молчали, потом Грехем нехотя сказал:

— Мы заходили к Девидсу... вместе.

— Как, вдвоем? — удивился Сойк.

— Да.

— Что же ты раньше не сказал?

— Я не знал, что это понадобится. Не знал, что мы были там после всех.

— Любопытно получается, — Сойк прошелся взад и вперед по комнате, присел к столу. — Выходит — последних не было. Все видели Девидса живым. Странно. Ты что-то хочешь сказать, Грехем?

— Ну, уж если, — выдавил из себя Грехем. — Ну, хорошо, будем играть в открытую. Мы действительно заходили к Девидсу вдвоем. Но я пробыл там недолго, не больше пяти минут. Затем я ушел, а Ленгли остался. Ты уж извини меня, Ленгли.

Ленгли насупился, но промолчал.

— Зачем же ты старался всех убедить, что последним был я? — с упреком спросил Сигрен. — Ты-то знал, что это не так.

— Я и сейчас этого не знаю, — зло сказал Ленгли. — Да, я оставался у Девидса после того, как Грехем ушел. Но это еще ровным счетом ничего не значит.

— То есть как? — не понял Сигрен.

— А так... Мы исходим из неправильной предпосылки, будто каждый из нас мог заходить к Девидсу только один-единственный раз. Пусть я и в самом деле был четвертым. Но ведь мог быть и пятый, и шестой, и седьмой.

— А ведь верно, — согласился Грехем, — мы должны искать не четвертого, а последнего.

— Совершенно справедливо, — поддержал его Ленгли. — Иначе мы вообще ничего не выясним.

— Может кто-нибудь предложить способ, как обнаружить этого “последнего”? — вызывающе спросил Сойк.

— Я могу, — тихо сказал Сигрен. — Скажите... я ни на кого не указываю, но если бы какой-то человек взял у мертвого Девидса документы, стал бы он признаваться, что заходил к нему? Я спрашиваю вас.

— М-да, — протянул Ленгли, глядя на Сойка. —Кажется, только один ты, Сойк, пытался скрыть, что видел Девидса.

Сойк поежился.

— Не думал, что придется обучать вас формальной логике. Согласен, человек, укравший документы, пожалуй, не стал бы заявлять во всеуслышание, что видел Девидса. Но из этого вовсе не следует, что верно и обратное. Тот, кто скрыл свое посещение Девидса, не обязательно должен быть вором.

— Не обязательно, — согласился Грехем. — И вообще, друзья, все это мне очень не нравится. Жаль, что Хэксли так легко удалось посеять между нами недоверие.

— Это действительно неприятно, Грехем, — отозвался Сойк. — Но, к сожалению, условия задачи таковы, что один из нас четверых обязательно должен фигурировать в ответе.

— А мне, — возразил Грехем, — эта игра в четвертого лишнего порядком надоела.

— Да, веселую шутку сыграл с нами Девидс напоследок, — заметил Ленгли. — Ничего не скажешь.

— А, может быть, Хэксли... — как-то неопределенно начал Грехем.

Сойк внимательно посмотрел на него.

— Хэксли? Но причем тут Хэксли? Быть может, он и поступил чересчур прямолинейно, но... Хэксли нужно решение — и только. Ведь без этого он наверняка вылетит в трубу со всей своей лавочкой, И я даже готов ему поверить — если бы сейчас кто-то из нас принес ему свое решение — он мгновенно забыл бы всю эту историю с Девидсом... А ты говоришь — Хэксли. Или, может быть, ты что-то знаешь? А, Грехем?

Грехем пожал плечами:

— Я знаю столько же, сколько и вы. А знаем мы немного. Вот именно поэтому и надо исследовать все варианты, даже абсолютно невероятные.

— В самом деле, — оживился Ленгли. — Мы же, в конце концов, физики — теоретики, черт побери! Так неужели нам не под силу решить задачу всего лишь с какими-то четырьмя неизвестными.

— Если бы только с четырьмя — задумчиво сказал Грехем.

— Подождите, — вдруг подал голос Сигрен. — Я вспомнил одну вещь... Это было за полчаса до того, как нас собрал Хэксли. Ленгли, я предложил тебе билет на концерт Боровского. Помнишь?

— Да, ну и что из этого?

— Но ведь ты не захотел им воспользоваться. Отдал этот билет Грехему. Ведь ты очень любишь музыку, Ленгли. Это всем известно. Почему же сегодня ты отказался? Может быть, ты уже тогда знал, что вечером не сможешь пойти, что тебе что-то должно помешать?

— Какая ерунда, — рассвирепел Ленгли. — А, кстати, как этот билет попал к тебе?

— Мне его дала Мери. Сказала, что это у нее лишний.

— Почему же ты сам не пошел в таком случае?

— Я-то пошел бы, но вспомнил, что обещал жене провести вечер дома. Вы же знаете... А почему отказался ты?

— Удивительный ты все-таки человек, Сигрен. Совершенно не замечаешь, что творится возле твоего носа. Думаешь, Мери в самом деле мечтала пойти в концерт с тобой... или со мной?

— У нее; просто оказался лишний билет, — пробормотал Сигрен.

— Лишний, лишний, — передразнил Ленгли. — С Грехемом она хотела пойти, вот что.

— С Грехемом? Тогда почему же она не отдала билет ему? Не понимаю.

— Ты многого не понимаешь, Сигрен. Мери рассчитывала на твою сообразительность.

— Значит, ты решил сделать приятное Мери и Грехему, Ленгли? — усмехнулся Сойк. — А, между прочим, Грехем предложил этот билет мне.

— Ты отказался, Грехем? — искренне удивился Ленгли. — Не захотел пойти с Мери? Вот это действительно странно. Может быть, объяснишь?

Грехем опустил голову:

— У меня были свои причины.

— Согласись, что это довольно подозрительно, — настаивал Ленгли.

— Ну, хорошо… если уж вы так настаиваете, — нехотя согласился Грехем. — Мери изумительная девушка. И я... А, да что говорить... Но я с детства почему-то не переношу скрипку. Как только услышу скрипичную музыку, со мной бог знает что начинает твориться... Вроде аллергии. Да ты должен помнить, Сойк. Мы тогда с тобой на три дня ездили к морю.

— Да, да, — подтвердил Сойк. — Он прямо-таки сознание теряет.

— Любопытно, — ни к кому не обращаясь, задумчиво произнес Сигрен. — Одна и та же музыка и так по-разному действует на разных людей. Что до меня, то я скрипку просто не понимаю. Хотя Боровского, конечно, послушал бы охотно. А вот Хэксли, например, за скрипку все отдаст.

— Хэксли? — удивился Сойк. — Наш Хэксли? Кто бы мог подумать!

— Да, наш Хэксли.

— А ты откуда знаешь?

— Как-то он со мной разоткровенничался. Рассказал, что...

— Черт с ним, с Хэксли, — перебил Ленгли. — Мы, кажется, отвлеклись от дела. Так ты сказал, Сойк, что Грехем предложил билет тебе?

— Да что вы так привязались к этому билету? Тем более что теперь он все равно бесполезен, — сказал Грехем, вытащив из кармана какую-то бумажку и помахав ею в воздухе.

— Как? — встрепенулся Ленгли. — А разве Сойк тоже не взял билета?

— Нет, не взял.

— Ну, а ты что скажешь, Сойк?

— Да ничего, — тряхнул головой Сойк, — Ничего не скажу. Зато могу показать.

И он тоже извлек из кармана две голубые бумажки.

— Почему же ты мне сразу не сказал? — спросил Грехем.

— А ты что мне жена или теща, — разозлился Сойк, — чтобы перед тобой отчитываться?

На несколько минут в комнате воцарилась тишина. Молодые люди сидели в разных углах, не глядя друг на друга, словно исчерпав в этом словесном сражении все запасы энергии.

Первым нарушил молчание Грехем.

— Нам надо подумать, — сказал он. — Не ссориться, а лучше подумать. Мы попали в беду и должны держаться вместе, а не топить один другого.

Он поднялся.

— А сейчас самое лучшее — разойтись. Что ж, придется провести сегодняшнюю ночь в своих кабинетах.

— Это не самый лучший вариант, — заметил Ленгли.

— А что нам еще остается? — грустно улыбнулся Сойк.

Они молча кивнули друг другу и разошлись по комнатам.

...Хэксли остановил магнитофон и перемотал пленку Нажал кнопку воспроизведения и внимательно прослушал весь разговор от начала до конца.

Потом еще раз. И еще.

Надолго задумался. Затем достал из ящика стола ножницы и снова включил магнитофон.

СУББОТНИЙ ВЕЧЕР

Теоретики молча разошлись по своим комнатам. Однако вскоре в гостиную вернулся Ленгли, Быстрым шагом он подошел к двери, ведущей в кабинет Хэксли, но она оказалась заперта.

Ленгли постучал, за дверью было тихо. Он постучал еще раз, сильнее и почти сразу же, не дожидаясь, принялся дубасить в дверь кулаком.

Дверь резко отворилась, на пороге стоял Хэксли.

— В чем дело? — спросил он сухо.

— Вы и в самом деле заперли нас, как провинившихся мальчишек, — сдерживая ярость, произнес Ленгли.

— Вы принесли мне пропавшее решение? — ледяным тоном осведомился Хэксли.

— В этом случае я, вероятно, предпочел бы не поднимать столько шума, — усмехнулся теоретик.

— Что же вы хотите?

— Вы обещали сообщить женам моих товарищей. Но у меня, как вы понимаете, иная ситуация. Словом, я хочу позвонить одной моей знакомой.

— Нет! — отрезал Хэксли.

— Но чего вы боитесь, шеф? — искренне удивился Ленгли. — Не могу же я по телефону передать эти бумажки, даже если бы они и были у меня. Чего же вы боитесь?

— Всего.

— Ну, тогда позвоните ей сами. Скажите, что завтра я не смогу с ней встретиться. Она — хорошая девушка и мне не хотелось бы поссориться с ней из-за вашего Девидса.

— Он умер, — сухо напомнил Хэксли.

Ленгли смутился.

— Простите. Я просто еще не свыкся с этой мыслью.

— Хорошо, запишите телефон.

Ленгли чиркнул несколько слов на листке, вырванном из записной книжки, и протянул его Хэксли. Тот взял листок и подозрительно посмотрел на теоретика.

— А почему вы так уверены в том, что завтра не сможете с ней встретиться? Ведь если решение будет возвращено, я отпущу вас на все четыре стороны.

— Не пытайтесь поймать меня столь грубым способом, — пренебрежительно усмехнулся Ленгли. — Я не знаю, кто и когда возвратит вам это проклятое решение И именно поэтому предпочитаю предупредить заранее. А если завтра я окажусь на свободе, я ее уж как-нибудь разыщу, будьте покойны.

— На этот счет я совершенно спокоен, — без всякого выражения сказал Хэксли и, отступив на шаг, закрыл за собой дверь. Слышно было, как в замке повернулся ключ...

Вернувшись в свою комнату, Ленгли открыл стенной шкаф и достал из его глубины маленький транзисторный телевизор. Поставив его на письменный стол, он покрутил переключатель программ и, отыскав нужную передачу, погрузился в перипетии очередного футбольного матча.

Некоторое время гостиная была пуста, потом из комнаты, соседней с комнатой Ленгли, вышел Сигрен Неслышными шагами он подошел к одной из дверей и тихо постучал. На пороге появилгя Грехем.

— Это ты, Сигрен? — сказал он, не проявляя особого удивления. — Заходи.

Сигрен присел на краешек дивана.

— Извини, Грехем. Я просто не мог оставаться один. С Ленгли мы как-то далеки... А Сойк... Ты же знаешь — я постоянный объект его шуточек.

— На Сойка не следует обижаться, — примиряюще сказал Грехем — Он хороший парень. Правда, он любит подтрунивать над другими, но поверь, это не со зла. Просто сам ни на кого никогда не обижается, и ему в голову не приходит, что могут обидеться другие.

— Да, у него счастливый характер, — с завистью отозвался Сигрен.

И надолго замолчал.

Грехем тоже сидел молча, не пытаясь завязать разговор.

— Послушай, Грехем, — наконец нерешительно произнес Сигрен. — Я могу задать тебе один вопрос? Это для меня очень важно.

— Ну, разумеется.

Сигрен помялся еще несколько секунд, словно собираясь с духом.

— Грехем, — спросил он глухо, — только, пожалуйста, не удивляйся, ты веришь в бога?

— А почему ты спрашиваешь об этом именно меня? — все-таки удивился Грехем.

— Ну, Ленгли поклоняется иным богам, а у Сойка слишком критический ум.

— Не понимаю, почему это вдруг тебя заинтересовало? — Грехем встал и прошелся по комнате.

— Впрочем, не вижу причин скрывать свои убеждения. Да, я верю. Но не в того бога, который изображен на иконах и который занимается судьбами и деятельностью людей, а в некий рациональный мировой порядок.

— Мировая гармония? — проборматал Сигрен.

— Ну что ж, в конце концов это ничего не меняет.

— Он поднял глаза и пристально посмотрел на Грехема. — Послушай, Грехем, а в судьбу ты, значит, не веришь? В предопределение?

Грехем пожал плечами:

— Но ведь ты лучше, чем кто-нибудь другой, должен знать, что никакого предопределения нет и быть не может. Коль скоро поведение микрочастиц подчиняется не законам механики, а принципу неопределенности... Если последующие состояния не являются однозначными следствиями предшествующих, то о какой же судьбе может идти речь? А ведь мы тоже состоим из микрочастиц.

— Но и полного произвола тоже нет, — возразил Сигрен. — Существуют ведь статистические закономерности.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то. что осуществляются все-таки наиболее вероятные состояния. Значит, то, что должно произойти, произойдет. Что суждено, то и исполнится. И мы сейчас ничего не можем сделать. Только ждать. Вот это и не дает мне покоя.

— Вот ты о чем. — Грехем сочувственно посмотрел на Сигрена. — Но ты не прав, Сигрен. Вероятность пластична. И она открывает для каждого из нас множество возможных вариантов. И от нас зависит, какой именно избрать.

— Не знаю.. не знаю, — задумчиво бормотал Сигрен. — Послушай, Грехем, а если кто-нибудь из нас что-то совершит, это ведь будет сделано, в конечном счете, по воле божьей? Да?

Грехем подозрительно посмотрел на Сигрена, но промолчал. Сигрен же, казалось, ничего не заметил.

— А как ты думаешь, Грехем, — продолжал он, неожиданно меняя тему, — каким путем мог идти Девидс в своем решении?

— Девидс? Признаться я не думал над этим, — Грехем явно уклонялся от ответа.

На этот раз настала очередь Сигрена с подозрением взглянуть на Грехема.

Разговор иссяк. В полумраке комнаты повисло напряженное молчание. Первым не выдержал Сигрен. Он тяжело поднялся и, молча кивнув Грехему, вышел за дверь.

А в это время Сойк, лежа на диване, заканчивал чтение детективного романа. С сожалением он перевернул последнюю страницу, полежал еще некоторое время, устремив взгляд в потолок, словно вновь переживая прочитанное, потом медленно протянул руку и выключил настольную лампу.

 

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Было уже за полночь, когда Хэксли вышел из своего кабинета и, пройдя через гостиную, заглянул в комнаты теоретиков. Трое мирно спали на диванах, прикрывшись пиджаками. Дверь в комнату Сойка была заперта.

Хэксли тихо постучал, но Сойк не отозвался. Тогда Хэксли постучал настойчивее. В комнате послышалось шуршание, звук отодвигаемого стула, шаги, но дверь не открывалась.

Потеряв терпение, Хэксли сильно надавил на нее плечом и едва не упал, так как в это время Сойк как раз отпер замок и дверь неожиданно поддалась.

Чтобы не упасть, Хэксли пришлось сделать несколько замысловатых взмахов руками. Он представил себе, как это, должно быть, смешно и глупо выглядит со стороны, и зло посмотрел на Сойка.

А тот, как ни в чем не бывало, стоял прямо против двери, широко расставив ноги и заложив руки в карманы, и с веселой усмешкой наблюдал за тем, как Хэксли балансирует, стараясь сохранить равновесие. Можно было подумать, что он все подстроил специально.

— Пожалуйста, разбудите своих друзей, Сойк, — холодно сказал Хэксли, приняв наконец устойчивое положение. — Мне нужно немедленно с вами поговорить.

— Будет сделано, шеф, — Сойк был невозмутим, будто ночные совещания в лаборатории самое обычное дело.

Через несколько минут заспанные теоретики, ежась и позевывая, вновь сошлись в гостиной.

Подождав, когда они рассядутся в креслах, Хэксли сказал ледяным голосом:

— Мне кажется, молодые люди, вы отнеслись к моему сообщению, мягко сказать, несколько легкомысленно.

— Но мы уже все обсудили, шеф, — демонстративно зевнув, нарочито беззаботным тоном сообщил Сойк.

— И что же?

— Мы пришли к выводу, что действительно подозревать в хищении документов можно в абсолютно равной степени каждого из нас, — пояснил Сойк с обескураживающей улыбкой.

— Сейчас не время для шуток, Сойк, — резко оборвал его Хэксли.

— Да, время действительно позднее, шеф, — все так же спокойно отозвался Сойк.

— Видимо, вы плохо представляете себе всю серьезность положения, — Хэксли явно нервничал. — Что же касается подозрений, то я не хуже вас знаю, кого следует подозревать. Но мне нужны не подозрения, а похищенные бумаги.

— Но, шеф, вы не дали мне договорить. А я как раз собирался сообщить о бумагах.

Хэксли, прищуриваясь, посмотрел на Сойка.

— И что же?

— Мы пришли к выводу, шеф, что эти бумаги никто из нас в глаза не видел.

— Ну вот что, — Хэксли стукнул кулаком по столу. — Я старался отнестись с уважением к вашему человеческому достоинству. Не зная, кто из вас виновен, я не хотел оскорблять подозрением остальных. Но я вижу — вы сговорились. Это что же, круговая порука?

— Как вам будет угодно, шеф, — вежливо заметил Ленгли.

— Хорошо, — медленно произнес Хэксли и обвел молодых ученых недобрым взглядом. — Хорошо же. Тогда я вам скажу все, что думаю.

Он на секунду умолк, а потом заговорил, отчеканивая каждое слово:

— Я вправе подозревать любого из вас. Любого. В сравнении с Девидсом все вы — простые ремесленники. Вы все завидовали ему. Да, вы неплохо считаете, но стоило поставить перед вами действительно сложную задачу, как вы не смогли даже с места сдвинуться. Разумеется, я сам виноват: я просто в вас ошибся. Ну что можно ожидать, например, от вас, Сигрен, нетрудно понять, когда видишь, с какой тоской вы смотрите на свои уравнения. Или от вас, Ленгли? Ведь у вас на уме только женщины. Я уже не говорю о вас, Сойк. Вы, конечно, человек не глупый, но, к сожалению, рождены не для теоретической физики... Грехем? Еще в детстве бабушка не раз предупреждала меня, чтобы я остерегался рыжих.

— Шеф! — возмутился Ленгли. — Вы переходите границы.

— Оставь, — равнодушно сказал Грехем.

— Границы? — насмешливо переспросил Хэксли. О каких еще границах вы можете говорить? Один из вас — преступник.

— Но вы оскорбляете нас всех.

— Перед остальными я впоследствии извинюсь, — бесстрастно заметил Хэксли, — а пока советую меня не перебивать. Так вот. Мне бы и а голову не пришло вас подозревать, если бы вы сами были хоть на что-нибудь способны.

— Хорошо, пусть мы бездарны, — заметил Сойк, — Но от бездарности до преступления...

— Не так уж далеко, — перебил Хэксли. — Как говорится, всего один шаг. И кто-то из вас его сделал. Я бы очень хотел, чтобы это было не так, но факты... Одним словом, я передумал. Я не хочу ждать до понедельника. Бумаги должны быть возвращены сегодня утром.

Хэксли помолчал.

— Пожалуй, я даже соглашусь, чтобы тот, кто взял бумаги, просто положил их на стол в этой комнате. Для меня, в конце концов, не имеет значения, кто именно их взял. Я хочу получить бумаги. И все. Но если утром их не будет, я сообщу в полицию.

И, круто повернувшись, он направился к себе в кабинет.

— Напрасно вы нас пугаете, — бросил ему вдогонку Ленгли.

Но Хэксли даже не оглянулся.

УТРОМ В ВОСКРЕСЕНЬЕ

В воскресенье в восемь утра Хэксли, который тоже коротал эту ночь в своем кабинете, разбудил Грехема.

— Ну как? Что вы надумали?

— Вы меня имеете в виду? — переспросил теоретик, поеживаясь и методично массируя руку, затекшую от лежания на жестком диване.

— Всех.

— На этот счет мне ничего не известно, — пожал плечами Грехем, — лично я, как вы сами видели, спал.

— Но на столе в гостиной бумаг нет.

— Нет? Тем лучше, — загадочно сказал Грехем. — Значит, вам известно об этом больше, чем мне.

— Взгляните сами, — предложил Хэксли.

— Зачем? Разве от этого они могут появиться?

— Но я хочу все же, чтобы вы посмотрели, — настаивал Хэксли.

— А почему именно я? — настороженно спросив Грехем. — Тогда уж будите всех.

— Достаточно и кого-нибудь одного. А то, что в обратился именно к вам, — чистая случайность. Можете не волноваться.

— Ну, хорошо, — снова пожал плечами Грехем. — Если уж вам так хочется...

Они вместе вышли в гостиную — впереди, твердым шагом Хэксли, за ним, все еще поеживаясь, Грехем в пиджаке, наброшенном на плечи. Постояли возле пустого стола. Хэксли зачем-то спросил:

— Итак, вы видите — бумаги не возвращены?

— Во всяком случае на столе их действительно нет, — уточнил Грехем, недоумевая, зачем Хэксли понадобилась эта процедура.

— Можете сообщить своим товарищам — я передаю дело в полицию.

— Как вам будет угодно, — отозвался Грехем. — Но только на вашем месте я не стал бы этого делать.

— А почему, собственно? Разве я не предоставил вам возможность выпутаться из этой истории, если и не с честью, то по крайней мере без особых потерь?

— Следует больше доверять людям, шеф.

— Бросьте, — отрезал Хэксли, — оставьте эти ваши интеллигентские рулады. Я человек простой, верю только своим глазам, фактам. И вам советую. А факты говорят, что это мог сделать только один из вас. Другой вариант невозможен.

Невозможен? — усмехнувшись, переспросил Грехем. — Невозможность — понятие довольно неопределенное, шеф. Вот мы, скажем, считали, что решить эту вашу задачу совершенно невозможно. А Девидс взял да и решил.

Хэксли как-то странно посмотрел на Грехема. Казалось, он хочет что-то сказать, но колеблется. Однако так ничего и не сказав, он круто повернулся и вышел из комнаты.

Вернувшись в кабинет, Хэксли полистал записную книжку, нашел нужный номер и снял трубку. Это был номер домашнего телефона комиссара полиции Бэрда.

— Господин Бэрд? Здравствуйте. Говорит Хэксли из теоретической лаборатории. Мы с вами однажды встречались в связи с Институтом Бентсона, помните? А сейчас я хочу попросить вас заняться одним делом. Нет, нет, лично вас. Почему не в полицию? В этом нет необходимости: дело носит, так сказать, частный характер. Женщина? Нет, нет, к прекрасному полу это не имеет никакого отношения. Ровно через час? Хорошо. Я вас жду.

 

 

 

ХЭКСЛИ И БЭРД

Когда Бэрд вышел из кабины лифта на 37-м этаже небоскреба “Волизанс Сайн”, где помещалась теоретическая лаборатория, Хэксли уже ожидал его на площадке. Он молча провел комиссара в свой кабинет и пододвинул ему кресло.

— Прошу вас, присаживайтесь... Сигару?

— Предпочитаю сигареты, если разрешите? — вежливо отказался Бэрд, доставая из кармана массивный серебряный портсигар с замысловатой монограммой. — Я, знаете ли, вообще не люблю крайностей, мне больше по душе полутона.

— Ну, в вашей-то работе, — улыбнулся Хэксли, — насколько я понимаю, чаще всего приходится иметь дело именно с крайностями.

— Тем более, — заметил Бэрд. — Тем более. Потому-то я и стараюсь обходиться без них, когда это возможно.

Он щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Приближался тот всегда волновавший его момент, с которого, собственно, и начинается любое расследование. Сейчас Бэрд как бы готовился открыть новую книгу и погрузиться в таинственный водоворот событий и судеб, в котором ему предстояло разобраться.

Он поудобнее уселся в кресло и тихо сказал:

— Я слушаю, господин Хэксли.

— Да, да, — Хэксли сразу сделался серьезным. — Но я хочу вас предупредить. Дело, ради которого я вас пригласил, чрезвычайно тонкое, и я не хотел бы, чтобы оно вышло за стены моей лаборатории...

Он вопросительно взглянул на Бэрда, но тот промолчал.

— Я хочу также, чтобы вы знали, комиссар: я не случайно обратился именно к вам, — продолжал Хэксли. — То, что здесь произошло, непосредственно связано с наукой, с научными исследованиями. А насколько мне известно, вы с успехом провели уже ряд подобных дел.

— Вы мне льстите, господин Хэксли, — вежливо улыбнулся Бэрд. — Но физика не моя стихия.

Бэрд скромничал. В свое время он прошел два курса физического факультета и только после этого, окончательно убедившись, что его призвание в другом, переменил профессию. Впрочем, о своем знании основ физики он умалчивал также из чисто тактических соображений. Это давало ему в процессе расследования преимущество, какое дает человеку знание иностранного языка, когда об этом не подозревают объясняющиеся на этом языке окружающие.

— Так что, может быть, — продолжал Бэрд, — вам лучше обратиться к кому-нибудь другому?

— О, нет. Вам не придется решать уравнений. Ваша задача найти того, кто их украл. Не столько физика, сколько психология...

Бэрд внимательно выслушал рассказ Хэксли, медленно раскурил новую сигарету и, несколько раз затянувшись, с силой придавил ее о край пепельницы:

— Могу я задать вам несколько вопросов?

— Разумеется.

— Кто, кроме вас и Девидса, находился вчера в лаборатории?

— Только четверо теоретиков, о которых я вам уже говорил, и моя секретарша Мэри.

— А не мог ли войти в кабинет к Девидсу кто-либо посторонний?

— Это исключено. Мой кабинет расположен между комнатой секретарши и всеми остальными помещениями.

— Следовательно, — уточнил Бэрд, — для того чтобы попасть в комнаты, где работают теоретики, необходимо пройти через ваш кабинет?

— Да, другого пути нет.

— Но это значит, что ваши сотрудники беспокоят вас по меньшей мере два раза в день — утром и вечером, — удивился Бэрд.

— Да, но это себя окупает.

— Возможно, — согласился Бэрд. — Я бы хотел еще кое-что уточнить. Значит, одна дверь вашего кабинета выходит в комнату секретарши, а другая?

— Другая — в промежуточную комнату. Мы между собой называем ее гостиной.

— И туда же выходят двери кабинетов ваших служащих?

— Да, вся внутренняя планировка сделана по моим эскизам.

— А между собой кабинеты сообщаются?

— Я всегда был убежден, что самый лучший помощник исследователя — полное уединение.

— Что же ваши сотрудники вовсе не общаются друг с другом в течение всего дня?

— Разумеется, общаются. Обмен мнений необходим. Но в разумных дозах.

— Понятно. Итак, если я вас правильно понимаю, в кабинет к Девидсу с того момента, как вы оттуда ушли, и до того момента, как вы обнаружили Девидса мертвым, могли входить только ваши сотрудники. Кто-то из четверых?

— Да, никто другой к Девидсу войти не мог.

— А через ваш кабинет за это время не проходил никто?

— Исключено. Я все время находился здесь и, конечно, заметил бы.

— А нет ли какой-нибудь другой возможности проникнуть в кабинет к Девидсу? Скажем, через окно?

— Разве что с вертолета, — рассмеялся Хэксли — Мы ведь на 37-м этаже.

— О, вы даже представить себе не можете, какую ловкость проявляют современные преступники.

— Верю вам, комиссар, но в данном случае это абсолютно исключено. В нашей лаборатории ни одно окно не открывается. Мы пользуемся кондиционерами. А так как все стены целы... — Хэксли поднялся. — Впрочем, вы можете сами в этом убедиться.

— Нет, нет, — остановил его Бэрд. — Осмотр я проведу позже. Прежде я хочу познакомиться ее всеми обстоятельствами дела.

— Как вам угодно. — Хэксли снова опустился в кресло. — Что еще вас интересует?

— Расскажите, пожалуйста, господин Хэксли, если это, разумеется, не секрет, чем занимается ваша лаборатория?

— Над какими проблемами мы работаем?

— О, нет, так далеко или, вернее, глубоко мое любопытство не простирается. Я хотел бы только знать, откуда берутся те задачи, которые вы решаете? Это чьи-нибудь заказы или вы, так сказать, жрецы чистой науки?

— Да, мы получаем заказы от различных фирм и институтов. Но время от времени я ставлю перед своими сотрудниками и чисто научные проблемы.

— И задача, о которой идет речь...

— Это была именно такая проблема.

— Важная?

— Ее решение позволило бы добывать любые вещества из вакуума — из пустоты! Судите сами. Это произвело бы полный переворот и в науке, и в технике, — помолчав, добавил Хэксли.

— И вы уверены, что Девидс действительно решил эту задачу?

— Ни минуты в этом не сомневаюсь.

— Но вы сами говорите, что видели только начало решения.

— Девидс не мог ошибиться, — убежденно сказал Хэксли. — Я знаю его много лет. Он всегда видел ошибку за тысячу километров. И потом — это особый вопрос. Ваша задача найти бумаги. Их-то я, во всяком случае, видел.

Бэрд снова раскурил сигарету.

— Мне придется задать вам еще один вопрос. Из чего складываются ваши доходы и как они распределяются?

— Работу лаборатории оплачивают заказчики. Что же касается распределения, то мы существуем на правах акционерного общества.

— И вы, господин Хэксли, разумеется, владеете контрольным пакетом?

— Да, у меня что-то около шестидесяти процентов. Но каждый из сотрудников также является полноправным пайщиком, имеет свою, хотя и небольшую, долю. Кроме того, я плачу им достаточно высокое постоянное жалованье.

— Ну, а в тех случаях, когда работа не заказная?

— Если сделано открытие, мы можем получить на него патент, а это — те же кларки.

— Хорошо. Допустим, кто-то из ваших сотрудников действительно взял бумаги. Как он мог бы ими воспользоваться? Может он выдать открытие Девидса за свое?

— Да, конечно.

— И получить от этого какую-нибудь выгоду?

Хэксли помедлил с ответом.

— Как вам сказать... Это было бы довольно трудно осуществить. Дело в том, что, согласно контракту, в течение всего времени его действия любое открытие, сделанное нашим сотрудником, является собственностью лаборатории — независимо от того, сделал он его в рабочее время или где-нибудь дома.

— Но автором открытия, так сказать для истории, все же считается тот, кто его сделал?

— О, разумеется. Личное авторство сохраняется. И соответственно — слава.

— Значит, не исключено, что похищение документов могло быть совершено в погоне за славой?

Хэксли снова помедлил:

— Я допускаю подобную возможность.

Бэрд тоже помолчал.

— Однако если открытие все равно остается собственностью лаборатории, то почему же вы сочли необходимым задержать сотрудников на воскресенье? Или вам не безразлично, кто из них будет считаться автором открытия?

— Я за справедливость. Но дело не только в этом. Открытие могут запатентовать на подставное лицо. И тогда ничего нельзя будет доказать.

— Но в таком случае и вся слава тоже достанется подставному лицу.

— Слава — да, но кларки...

— Понимаю. И наконец, последнее. Не могли бы вы, господин Хэксли, охарактеризовать ваших сотрудников, ну хотя бы а нескольких словах?

Хэксли задумался:

— Вероятно, прежде всего вас интересует Девидс?

— И он.

— Девидс — исключительный учечый... Был... Такие рождаются один раз в столетие. Он обладал удивительным мозгом. Не мозг, а быстродействующая вычислительная машина. И у него была феноменальная память — он знал все на свете.

— Так. А остальные?

— Грехем. Типичный исследователь. Классически рассеян. Немного замкнут. Главное для него — наука. Отсюда семейные неурядицы. Мне кажется, он собирается расстаться со своей супругой. Довольно способный ученый. Ленгли. Этот отнюдь не затворник. От радостей жизни не отказывается. Способности средние. Но резок на язык и вспыльчив. Хотя и не злопамятен. Сигрен. Пессимист, мрачноватый человек. Наукой занимается, можно сказать по обязанности, но одарен. Обидчив. Совершенно не понимает шуток. И, если можно так выразиться, принципиальный неудачник.

— Кажется, есть еще один?

— Да, Сойк, — по лицу Хэксли скользнула пренебрежительная гримаса. — О нем можно сказать в двух словах: несерьезный человек. К тому же честолюбив и весьма высокого о себе мнения. Не прочь пустить пыль в глаза.

— Зачем же вы его держите?

— Видите ли, при всех своих недостагках Сойк неплохой вычислитель. Если точно поставить расчетное задание, можно быть спокойным: он выполнит его быстро и безошибочно.

— Ну, что же, благодарю вас. Теперь я получил хотя бы некоторое представление об этих людях. Кстати, а как они работали над этой вашей “вакуумной” проблемой?

— Что значит — как? — не понял Хэксли.

— Все вместе, так сказать, объединенными усилиями, или поодиночке?

— Разумеется, каждый в отдельности. В этом — весь смысл. Как можно меньше влиять друг на друга, искать свои, оригинальные подходы к задаче. Только с Девидсом они иногда советовались.

— Пожалуй, для начала достаточно, — сказал Бэрд, поднимаясь — Теперь, если вы не возражаете, осмотрим кабинет Девидса.

— Минуту, — остановил его Хэксли. — Вчера, после того как я сообщил своим сотрудникам о пропаже, они довольно долго обсуждали друг с другом ситуацию. Без меня, разумеется. Но этот разговор я записал на магнитную пленку. Не хотите ли послушать?

Бэрд поморщился:

— Обычно я предпочитаю не пользоваться подобными средствами.

— Я не собираюсь вмешиваться в вашу работу, комиссар, — подчеркнуто вежливо произнес Хэксли. — Но думаю, вам придется говорить с каждым из них. Ведь ваша задача состоит даже не столько в том, чтобы найти похитителя, сколько в том, чтобы повлиять. Вы понимаете меня? Мне не так важно знать — “кто”. Я только хочу вернуть бумаги. Но для этого тот, кто виновен, должен почувствовать неотвратимость разоблачения. И пленка может вам помочь. Надеюсь, господь нас простит.

— Хорошо, пусть так, — согласился Бэрд. — В конце концов, это ваше дело.

Хэксли откинул крышку стола, скрывавшую небольшой магнитофон, и нажал кнопку. Медленно завертелись прозрачные бобины.

Бэрд молча, с бесстрастным выражением лица прослушал запись. Попросил повторить еще раз.

Потом Хэксли воспроизвел еще две записи: своего второго вечернего разговора с теоретиками и утренней воскресной беседы с Грехемом.

— Надеюсь, это вам пригодится, — заметил Хэксли, останавливая магнитофон.

— Возможно, — отозвался Бэрд рассеянно. — Возможно, я этим воспользуюсь. Кстати, не могли бы вы дать мне эти пленки на некоторое время?

Хэксли внимательно посмотрел на Бэрда, но тот, казалось, был всецело поглощен разглядыванием портретов великих физиков, украшавших стены кабинета.

— Ну что же, — протянул Хэксли, словно колеблясь. — Возьмите, если это может принести пользу.

И, сняв с магнитофона катушку с пленкой, протянул ее Бэрду вместе с двумя другими. Комиссар небрежно сунул катушки в портфель и встал:

— Займемся осмотром?

— Я к вашим услугам.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

В кабинете Девидса было полутемно. Хэксли подошел к окну и, потянув за шнурок, поднял плотную, почти непрозрачную штору,

— Девидс любил работать при электрическом свете, — пояснил он.

Бэрд огляделся. Ничего особенного — обычный кабинет. Минимум обстановки. У одной из стен низкий письменный столик на тоненьких ножках. На его матовой поверхности лампа с допотопным зеленым абажуром, авторучка, воткнутая в причудливую подставку, пустой стакан. Рядом со столом кресло с мягкой высокой спинкой. Тут же простая полка, на которой в беспорядке валялось несколько потрепанных книг. В противоположном углу застекленный шкаф, доверху заполненный аккуратными книжными рядами. Стены увешаны портретами известных ученых с размашистыми автографами. Кроме того, в комнате стояло еще два стула без спинок да на полу лежал пестрый синтетический коврик.

— Скажите, господин Хэксли, — спросил Бэрд, — что произошло после того, как вы обнаружили Девидса мертвым?

— Я немедленно пригласил врача из мэрии. Он осмотрел Девидса и, удостоверив смерть, вызвал санитаров. Девидса увезли. Вот свидетельство, — Хэксли полез в карман — Нет, нет, не нужно, — остановил его Бэрд — Скажите, приезжал врач, вносили носилки, выносили труп — и никто из ваших сотруднжов ничего этого не заметил?

— Мэри видела, разумеется. А что касается теоретиков, они в это время находились в своих комнатах и ничего не слышали. У нас хорошая звукоизоляция.

Бэрд несколько раз прошелся по кабинету Остановился возле письменного стола Девидса.

— А вам не приходило в голову, господин Хэксли, что Девидс после разговора с вами мог просто положить бумаги в карман? Скажем, по рассеянности.

— Перед тем как отправить тело в морг, мы с врачом проверили карманы, — сказал Хэксли. — Видите ли, у Девидса нет родственников и поэтому... одним словом, бумаг мы не нашли.

— А что-нибудь было?

— Только карандаш и записная книжка, в которой лежало шесть кларков. И еще несколько лемов в карманах.

— Так. А скажите, эти пропавшие бумаги, что они собой представляли? Какие-нибудь листки, или блокнот, или…

— Это была пара обыкновенных листов для пишущей машинки.

— Два листа? — удивился Бэрд

Хэксли усмехнулся

— Иногда величайшие открытия умещаются в несколько строчек

— Спасибо, господин Хэксли. Я узнал все, что было нужно. А теперь, прежде чем встретиться с вашими сотрудниками, я хотел бы кое-что обдумать...

— Понимаю Мой кабинет к вашим услугам, комиссар.

— Я предпочел бы остаться здесь, господин Хэксли, если вы не возражаете — Бэрд виновато развел руками — Такой уж у меня метод пытаюсь вжиться в обстановку.

Хэксли испытующе посмотрел на комиссара, но Бэрд спокойно выдержал его взгляд.

— Как вам будет угодно, комиссар, — Хэксли направился к двери — Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в моем кабинете Желаю успеха. И да поможет вам Бог.

Бэрд подождал ровно столько сколько нужно было, чтобы Хэксли добрался до своего кабинета, потом выглянул в гостиную и, убедившись, что там никого нет, плотно притворил дверь Он подошел к окну и внимательно осмотрел стекло и раму. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться: с этой стороны проникнуть в кабинет невозможно.

Бэрд медленно прошелся вдоль стен. Прочитал две-три надписи на портретах — обычные дежурные слова “Дорогому Девидсу на добрую память”, “В знак уважения”, “Дорогому коллеге”.

Затем заглянул в шкаф и довольно долго изучал названия на корешках книг. Покончив с этим, он направился к письменному столу. Потрогал подставку с автоматической ручкой, включил лампу. Вытащил из кармана носовой платок и, с профессиональной осторожностью взяв за краешек стакан, долго вертел на свету. Потом аккуратно собрал несколько валявшихся на столе хлебных крошек, завернул их в бумажку и спрятал в карман.

Завершив эти операции, Бэрд опустился в кресло и принялся изучать записную книжку Девидса. Это был обыкновенный карманный календарик на каждый день. Но записей не было, лишь кое-где попадались ничего не значащие карандашные пометки. Только над 14 августа четкими каллиграфическими буквами было выведено: “Ленгли. 10 лемов. Булочка”.

Бэрд некоторое время задумчиво смотрел на непонятную запись, потом медленно долистал книжду до конца. Остальные странички были чистыми.

С выработанной годами службы методичностью комиссар взялся за обложку. В задней крышке он не обнаружил ничего интересного. Но, взглянув на переднюю, сразу заметил, что с ее внутренней стороны подкладка отстала, образовав нечто вроде небольшого карманчика. Бэрд осторожно засунул туда палец и бережно извлек наружу сложенный вдвое синий прямоугольничек. Развернул его. Это был билет в филармонию на вечерний концерт 14 августа, концерт Боровского.

Бэрд спрятал билет не прежнее место и, заложив ногу за ногу, откинулся на спинку кресла.

“Ничего не скажешь, довольно необычная история”, — подумал он.

Бэрд закрыл глаза и на некоторое время отключился. Он всегда поступал так, когда заканчивал знакомство с обстоятельствами дела и готовился приступить к расследованию. Этот прием неизменно приносил хорошие результаты. В наступавшем потом прояснении факты оценивались, сопоставлялись — и все вставало на свои места.

Просидев неподвижно около получаса, Бэрд открыл глаза и, как после долгого сна, сладко потянулся, уселся в кресле попрямее и, снова положив ногу на ногу, произнес вслух:

— Ну, хорошо...

Это был как бы условный сигнал, по которому опять начинало работать сознание.

“Хорошо, — еще раз повторил Бэрд, теперь уже про себя. — Что мы имеем? Исчез важный документ. Исчез сразу после того, как человек неожиданно умер. Дело в общем-то обычное — кто-то мог воспользоваться вдруг подвернувшимся удобным случаем. Но Девидс умер сразу же после того, как сделал чрезвычайно важное открытие. Это — уже совпадение, а в любом совпадении всегда есть нечто настораживающее. Впрочем, вполне возможно, что оба эти события — открытие и смерть — каким-то образом связаны друг с другом: смерть могла явиться результатом перенапряжения или, наоборот, нервного спада, наступившего после того, как задача была решена. Так. Но куда могли исчезнуть записи?”

Бэрд пододвинулся к столу, оперся о него локтями. “Быть может, их зачем-то спрятал перед смертью сам Девидс. В таком случае, куда? В этот книжный шкаф?”

Бард легко вскочил, подошел к шкафу, внимательно осмотрел его со всех сторон. Дверцы были заперты на ключ и по довольно толстому слою пыли, скопившейся на краях замочной скважины, можно было определить, что их не открывали уже много дней. Убедившись в этом, Бэрд на всякий случай приподнял лежавший на полу коврик. Но под ним тоже ничего не было. Он прошелся вдоль стен и методично заглянул за каждую фотографию. Тоже ничего. Больше ни одного подходящего места для тайника в кабинете не было.

Оставалась еще гостиная. Бэрд открыл дверь, — там стояли только простой голый стол и несколько обтянутых пластиком кресел.

Закончив осмотр, Бэрд вернулся в кабинет и вновь опустился в кресло.

“Да и зачем бы Девидсу вдруг понадобилось прятать бумаги, — продолжал рассуждать комиссар, — если он только что уже показал их Хэксли и начал знакомить его со своим открытием? Маловероятно. Следовательно, бумаги кто-то взял! Кто? Мэри отпадает, поскольку она в этот промежуток времени к Девидсу не заходила. Это подтверждает сам Хэксли. Остаются четверо теоретиков и... Хэксли. Хэксли, видимо, тоже отпадает, иначе зачем бы он стал обращаться к комиссару полиции. Значит, кто-либо из ученых”.

Бэрд зябко передернул плечами. Конечно, преступление не должно оставаться безнаказанным. Но в самом его раскрытии всегда есть нечто отталкивающее, разочаровывающее. Вдруг выясняется, что тот или иной человек совсем не таков, каким казался, что у него есть “обратная”, никому неизвестная сторона...

“Да, как это ни грустно — один из четырех”.

Правда, существовало одно довольно любопытное обстоятельство. Еще когда Бэрд прослушивал магнитофонные записи, ему показалось, что запись первой беседы как-то слишком резко обрывается. По смыслу разговор был явно не окончен. Конечно, могло случиться, что просто не хватило пленки. Хотя обрывалась запись не на полуслове, как можно было бы ожидать при случайном окончании пленки, а на законченной фразе. Впрочем, все это могло быть следствием самых обычных совпадений.

Все же Бэрд не случайно взял пленки у Хэксли. Он хотел кое-что проверить.

“Ну, ладно, — снова начал размышлять комиссар. — Допустим, что пленка действительно отрезана уже после того, как произведена запись. Что из этого следует? Видимо, Хэксли отрезал что-то такое, чего я не должен услышать. Что? И почему он все же рискнул прокрутить мне эту пленку? И разве слова, сказанные однажды, не могут быть кем-то повторены еще раз в беседе со мной? Это либо очень серьезно, либо, наоборот, пустяк, не стоящий внимания. Но сейчас не имеет смысла гадать. Подумаем лучше о предстоящих встречах с этими учеными. Они предупреждены и, несомненно, тоже готовятся. Это и хорошо, и плохо... Хорошо потому, что напряженное ожидание выбивает человека из колеи, способствует ошибкам. Плохо — так как они будут настороже. Значит, лучше всего говорить с ними на отвлеченные темы.. И, во всяком случае, с каждым по-разному. А Сойка, как самого подозрительного, по словам Хэксли, пожалуй, оставим напоследок.

СИГРЕН

Когда Бэрд вошел в комнату, Сигрен сидеп на диване, сгорбившись и сжав голову руками. Увидев комиссара, он стремительно поднялся. Вид у него был подавленный, под глазами пролегли темно-синие дуги.

— Наконец-то. Вы из полиции? — произнес Сигрен с каким-то облегчением.

Бэрд заметил это, но не стал задумываться, решив прежде всего попытаться снять напряжение.

— Возможно, — улыбнулся он. — А как вы догадались, если не секрет?

Но Сигрен не обратил на тон, каким были сказаны эти слова, ни малейшего внимания.

— Слава богу, — произнес он каким-то вибрирующим голосом, — слава богу.

— Приятно слышать такое, — сказал Бэрд, все еще стараясь перевести разговор в русло более отвлеченных рассуждений. — Люди не тал уж часто радуются нашему появлению.

Но Сигрен и на этот раз не принял “приглашения”.

— Вы даже не можете представить себе, что я пережил за эту ночь, — произнес он, нервно поглаживая рукой подбородок, — что я пережил...

Он пристально посмотрел на Бэрда:

— Вы будете вести следствие? Да, господин инспектор... или комиссар?

— Комиссар, — вздохнул Бэрд. — Может быть, присядем?

— Да, да...

Сигрен тяжело опустился на тахту.

“Вряд ли преступник встретил бы меня так, — подумал Бэрд, присаживаясь на единственный стул, стоявший возле письменного стола. — Впрочем, слова есть лишь слова. А я обязан подозревать каждого из них. Посмотрим, как он поведет себя дальше”.

Сигрен то и дело нервно поглядывал на комиссара. Бэрд молчал. Наконец, Сигрен не выдержал:

— Я должен что-нибудь рассказать?

— Нет, мне уже все известно, — спокойно сказал Бэрд. — Вам придется лишь ответить на несколько вопросов.

Он помолчал еще немного. Отчасти, чтобы помучить Сигрена (при такой ситуации это всегда полезно), но больше для того, чтобы найти какой-нибудь неожиданный вопрос.

— Давно вы занимаетесь наукой? — спросил наконец Бэрд, прекрасно сознавая убийственную тривиальность этого вопроса, но так и не сумев придумать ничего другого.

Сигрен, напряженный словно спусковая пружина, ответил мгновенно:

— Седьмой год. В сентябре как раз будет ровно семь лет.

— И все это время вы провели здесь, в лаборатории Хэксли?

Вопрос был не лучше первого, но надо же было как-то продолжать.

— Нет, после скончания института — я окончил Мертский технологический — после окончания я работал на морской испытательной станции. Потом познакомился с Девидсом и вот...

— Значит, это Девидс взял вас сюда? — быстро спросил Бэрд, почуяв если не ниточку, то во всяком случае что-то такое, вокруг чего можно было вести дальнейший разговор.

— Да, Девидс рекомендовал меня господину Хэксли, — без всякого энтузиазма ответил Сигрен.

— Вы этим недовольны?

Сигрен пожал плечами.

— Нет, почему же? Здесь неплохо платят.

— А чем знаменит Девидс? — поинтересовался Бэрд. — Вы уж извините меня, но в этой области я довольно слабо осведомлен.

— О, Девидс был выдающимся физиком, — явно думая о чем-то другом, произнес Сигрен. — Он доказал знаменитую теорему о слабом изоморфизме локальных структур. Вы, вероятно, слышали?

— Хоть я немного в физике и разбираюсь, — улыбнулся комиссар, — но если и понял из этого хоть что-нибудь, — то разве что слово “теорема”.

Сигрен промолчал.

“Странно, все-таки, — подумал Бэрд, — почему этот еще совсем молодой ученый так говорит о науке? Без энтузиазма?”

— А вы любите свою работу? — поинтересовался он.

— Работу? — переспросил Сигрен. — Работа как работа. Это моя профессия.

Он говорил безразлично, даже обреченно. Комиссар внимательно посмотрел на Сигрена. Он вдруг ощутил, как из-за стены скучных анкетных сведений об этом человеке начинает проступать что-то живое.

— Я вижу, вы не слишком удовлетворены? — сочувственно спросил он.

Сигрен поднял глаза.

— Это совсем не то, о чем я мечтал, когда поступал в институт, — произнес он тихо. — В колледже я все время был первым по математике. Учителя предсказывали блестящее будущее. Да дело не в них. Я сам ощущал, как легко пульсируют мысли в моем сознании. Чувствовал, что могу решить любую задачу. Впрочем, вероятно, все это не имеет отношения к делу?

— Нет, нет, — быстро сказал Бэрд, — продолжайте. — Я слушаю вас с большим вниманием.

— Возможно, все и было бы хорошо, но после колледжа меня призвали в армию. Два года муштры, нелепых приказаний. Из меня упорно пытались сделать некое автоматическое устройство. Я вытерпел, прошел через все это. Поступил наконец в институт. И вдруг с ужасом почувствовал, что голова уже не та. Что-то все-таки они из меня вытряхнули. Я по-прежнему хорошо запоминал, но думать стало тяжело. Былая ясность исчезла. Решение любой задачи, даже сравнительно простой, стало для меня мучением. Надо было бы, конечно, все бросить, заняться чем-то другим — я не решился. Потом жена, дети.

— Но ведь это же чистейшая психология, — заметил Бэрд. — Ваш мозг остался прежним. Вы просто потеряли веру в свои силы. Уж поверьте моему опыту.

— Я сам старался убедить себя в этом. Но увы, безуспешно. Я стал бездарным тугодумом. — Сигрен в упор посмотрел на комиссара. — Вы первый, кому я в этом признался. От них, — он мотнул головой в сторону двери, — от них, разумеется, я все скрываю. Не знаю, почему я вам рассказал.

“Странное все-таки существо — человек, — думал Бэрд, с интересом глядя на Сигрена. — Странное и загадочное. Нельзя же, в самом деле, стать тупее за два года. Можно кое-что позабыть, потерять навык, но утратить талант, способности... Просто происходит нечто вроде короткого замыкания. В мозгу что-то переключается. Просто? — Бэрд усмехнулся. — Попробуй переключить “это” обратно... Как? Каким образом?”

В памяти комиссара невольно всплыла недавняя история с Понти Дауэном, Понти, хороший знакомый Бэрда, известный легкоатлет, чемпион страны, легко прыгал в высоту за два двадцать. Но года полтора назад во время соревнований Дауэн неудачно приземлился и повредил руку. Травма была не очень серьезна, но несколько месяцев Дауэн не смог ни выступать, ни тренироваться. Вылечившись, Понти возобновил тренировки и стал быстро набирать форму. Казалось, все идет отлично. Но вдруг обнаружилось странное препятствие. Странное и непонятное. Понти, даже с еще большей легкостью, чем прежде, брал два метра. Но стоило только поднять планку хотя бы на сантиметр выше, как он неизменно сбивал ее. То самое “короткое замыкание”. Понти был в отчаянии. И неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не случай. Однажды судьи, устанавливая планку на двухметровой высоте, ошиблись. После того как Понти четко взял два метра, высоту проверили. И оказалось, что она была на пять сантиметров выше. Узнав об этом, Дауэн словно преобразился. Он тут же легко взял два десять и два двадцать и даже сделал попытку побить мировой рекорд. Переключение произошло. Но кто может подсказать, каким способом произвести его в других случаях?

— Дело в том, — вновь заговорил Сигрен, — что я... неудачник. За какое бы дело ни взялся, никогда не могу добиться чего-нибудь стоящего. И вообще, со мной все время что-нибудь случается. Какие-то неприятности.

— Напрасно вы обобщаете, — возразил Бэрд. — Неприятности бывают у каждого. И, пожалуй, нет такого человека, у которого в жизни не было бы целых периодов сплошных неудач.

— Нет, — мрачно сказал Сигрен. — Это свыше. Такова уж моя судьба. И тут ничего нельзя поделать.

Это было сказано с такой зловещей убежденностью, что Бэрд содрогнулся.

— Глупости! — сказал он резко.— Глупости. Уж поверьте мне, я многое повидал в жизни и убедился: все зависит от самого человека. Все в наших собственных руках — и успехи, и неудачи.

— Возможно, у вас и есть основания так думать, — печально сказал Сигрен. — А мне так написано на роду. Это я знаю совершенно точно.

— Но как вы мэжете это знать? — воскликнул Бэрд. — Откуда?

— Видите ли, я об этом никогда никому не говорил. Даже жена не знает... Мне гадалка предсказала. Еще до того, как я поступил в институт.

— Странно, — удивился Бэрд. — Гадалки обычно предпочитают предсказывать что-либо, приятное. Иначе они рискуют потерять клиентуру.

— Это шарлатаны. А то была настоящая гадалка. Колдунья.

Бэрд ощутил зловещий холодок.

— Неужели вы всерьез верите в это? — спросил он, глядя Сигрену в глаза.

— Все, что она предсказала, исполнилось. К сожалению.

— А не кажется ли вам, что вы просто поддались внушению и это парализовало вашу волю?

Сигрен безнадежно махнул рукой и ничего не ответил.

Все же Бэрд решил не оставлять затронутой темы. Он не впервые имел дело с учеными и успел убедиться, что поступки этих людей, в особенности физиков, нередко определяются самыми отвлеченными соображениями чисто научного и философского характера. Поэтому, имея дело с учеными, комиссар никогда не упускал случая по возможности выяснить их жизненную философию. Это на многое проливало свет и нередко помогало понять подлинные пружины тех или иных событий.

Сейчас как раз представлялся удобный случай. К тому же, судя по высказываниям Сигрена, этот молодой физик был религиозным человеком. Комиссар хорошо знал, что если есть труп, то до тех пор, пока дело не расследовано до конца, никогда нельзя полностью сбрасывать со счета возможность убийства. Даже в тех случаях, когда подобная версия представляется маловероятной. А раз так, немаловажную роль могли играть и религиозные мотивы. За свою долгую практику Бэрду пришлось повидать немало жертв религиозного фанатизма.

— Простите, — начал Бэрд, — это несколько абстрактный вопрос, но уж поскольку у нас зашел такой разговор. У меня сложилось впечатление, — комиссар тщательно подбирал слова, — что вы допускаете существование бога?

Однако Сигрен не удивился.

— Допускаю, — сказал он. — Более того, я глубоко верю в его существование.

— Но как же? — замялся Бэрд.

— Вы, должно быть, хотите спросить, как это совместимо с физикой? Именно в физике можно прочитать буква за буквой всю картину божественного творения.

— Значит, вы всерьез допускаете, — переспросил Бэрд, — что все законы нашего мира сотворены некой божественной силой?

— Да, — подтвердил Сигрен. — Они определены богом. Его творческой силой. И не только законы, но и все события.

“Интересно, — отметил про себя комиссар. — Подобная философия может далеко завести. Ведь она, по существу, освобождает человека от моральной ответственности за свои поступки”.

Бэрд с любопытством взглянул на Сигрена. Сам-то он всегда думал, что именно современная физика прямым путем ведет к безбожию. В действительности же все обстояло, видимо, гораздо сложнее. Однако сейчас комиссар решил на время оставить эту тему, чтобы при случае все же к ней вернуться.

— Скажите, господин Сигрен, — мягко спросил он — за эти семь лет вам приходилось решать какие-либо сложные задачи? Может быть, делать открытия?

Сигрен несколько помедлил с ответом:

— Браться за трудные задачи я просто не решался. А открытия? Ну какие же могут быть открытия, если я просто вычислял то, что мне поручали Хэксли или Девидс?

— А мне Хэксли говорил, — возразил Бэрд, — что подобные вычисления здесь главным образом выполняет Сойк.

Сигрен пожал плечами.

— Разве вы этого не знали? — в свою очередь удивился комиссар

— Я никогда особенно не интересовался, чем занимаются другие сотрудники.

Бэрд почувствовал, что разговор грозит иссякнуть.

— Ну, хорошо, — сказал он. — А проблема, из-за которой я оказался здесь. Ее-то вы, вероятно, пытались решать?

— Кое-что прикидывал. Но только для того, чтобы разобраться в вопросе. Составить представление. Заниматься же этим всерьез я считал совершенно бесполезным. Во всяком случае, мне эта проблема не по зубам.

— А Девидс?

— Что — Девидс?

— Как относился к этой задаче Девидс?

— Девидс тоже был настроен скептически.

— А не кажется ли вам, господин Сигрен, — медленно произнес Бэрд, интуитивно ощутив, что они приблизились к чему-то заслуживающему внимания. — Не кажется ли вам несколько странным что при этом своем скепсисе Девидс взял да и решил задачу?

— Не знаю, — растерянно произнес Сигрен. — Я как-то об этом не думал. Вероятно ему пришла счастливая мысль. Так бывает. А может быть, и откровение свыше.

— Давно вы в последний раз говорили с Девидсом на эту тему? — спросил Бэрд, припомнив кое-что из магнитофонной записи и решив, что не грех проверить Сигрена, расставив ему небольшую ловушку.

— Не помню, — неуверенно сказал Сигрен. — Кажется, это было с месяц назад.

— С месяц?—переспросил комиссар, глядя Сигрену прямо в глаза.

Сигрен медленно отвел глаза.

— А как же уравнение, уравнение с дельта-оператором? — неторопливо продолжал Бэрд. — Разве оно не имеет отношения к этой задаче?

— Уравнение? — Сигрен с явным беспокойством посмотрел на комиссара. — Была у меня одна... одна идея... — Он осторожно подбирал слова, словно опасался сказать что-нибудь лишнее. — И я действительно советовался с Девидсом.

Сигрен замолчал и выжидательно поднял глаза.

— Тот листок с пометками Девидса, — жестко сказал Бэрд. — Где он? Я хотел бы на него взглянуть.

— Он на столе, — пробормотал Сигрен, окончательно смешавшись.

“Почему он хотел от меня скрыть, что заходил с этим к Девидсу вчера?” — подумал комиссар, пробегая глазами листок, испещренный математическими значками.

В верхней части страницы было несколько строчек, неровно и размашисто написанных синими чернилами. Ниже следовали карандашные пометки мелкими, каллиграфически написанными буквами. Потом — опять чернила и в самом низу снова две строчки карандашом.

— Карандашом писал Девидс? — спросил Бэрд, вспомнив о карандаше, найденном в кармане умершего.

Сигрен молча кивнул.

Комиссар еще раз внимательно проглядел листок. Взгляд его задержался на второй записи чернилами. В ней было очень много помарок. Сигрен зачеркивал, начинал писать что-то новое, потом опять зачеркивал и возвращался к написанному раньше. Даже не обладая математическими познаниями, можно было сказать, что автор напряженно и мучительно размышлял над этими строчками. Но размышления требуют времени...

“А что, если...в — мелькнула у Бэрда неожиданная мысль.

Он украдкой посмотрел на Сигрена. Тот сидел неподвижно, сцепив руки, и без всякого выражения смотрел куда-то в пространство.

— Вы заходили вчера к Девидсу второй раз? — скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес комиссар.

Сигрен побледнел.

— Зачем? — настойчиво спросил Бэрд, теперь уже совершенно уверенный, что попал в точку.

— Я хотел... хотел еще раз посоветоваться. Что в этом особенного?

— Почему же, в таком случае, вы скрыли это от своих товарищей и от меня?

Сигрен опустил голову.

— Боялись, как бы они не подумали, что вы были там последним?

— Да.

— А вы не были последним?

— Не знаю.

Теперь взгляд комиссара был прикован к двум последним карандашным строчкам.

— Значит, когда вы уходили во второй раз, Девидс был еще жив?

Сигрен вскочил, словно подброшенный неожкиданно распрямившейся пружиной.

— Вы тоже допускаете, что он мог умереть при мне?

— Пока это только гипотеза, — спокойно сказал Бэрд. — А что такое гипотеза, вы должны знать не хуже меня. Но не скрою, у этой гипотезы есгь известные основания. Вот взгляните.

Он протянул Сигрену листок с формулами.

— Обратите внимание на последнюю карандашную строчку. Вам не кажется, что она как-то странно обрывается?

Сигрен дико посмотрел на Бэрда.

— Просто Девидс вдруг положил карандаш и сказал: “Впрочем, скорее всего все это чепуха”. Я очень хорошо помню.

— Это ваша версия, — все так же спокойно произнес комиссар. — Если разрешите, я оставлю этот листок у себя.

Он аккуратно сложил бумагу вдвое, потом еще раз и спрятал в карман.

— А вы не помните, в котором часу ушли от Девидса?

— Очень хорошо помню, — с готовностью сообщил Сигрен.—Было пятнадцать минут третьего.

— Пятнадцать минут третьего, — повторил комиссар, на всякий случай отметив про себя, что, по словам Хэксли он нашел Девидса мертвым без пяти минут три.

— И вовсе не обязательно имение я был последним, видевшим Девидса, — торопливо добавил Сигрен, словно испугавшись, что комиссар уйдет. — Ведь оставалось еще четверть часа.

— Четверть часа? — заинтересовался Бэрд. — До чего?

— Видите ли, господин комиссар, каждый день с половины третьего до трех у нас небольшой перерыв — мы пьем чай. Девидс любил делать это в одиночестве. Стакан чаю и сдобная булочка. И в эти минуты его обычно никто не беспокоил.

— Хорошо, — сказал Бэрд. — Благодарю вас, господин Сигрен. Извините, что потревожил.

— Как, вы уже уходите? — волнуясь, спросил Сигрен.

Комиссар развел руками.

— Но ведь за эти пятнадцать минут, — робко напомнил Сигрен, — к Девидсу мог зайти кто-нибудь еще.

— Мог, — согласился Бэрд — Но мог и не зайти.

— Что же мне делать? — окончательно сникнув, тихо спросил Сигрен. — Вы, должно быть, подозреваете меня? Ну, конечно же — этим и должно было кончиться, — добавил он обреченно.

— Я советую вам хорошенько все обдумать, господин Сигрен, — официальным тоном произнес комиссар. — Хочу вам напомнить, что если бумага будет возвращена, ваш шеф согласен замять дело. Можно даже все так устроить, что и ваши товарищи ничего не будут знать. У вас есть сутки. Завтра утром мы встретимся еще раз.

ДЕСЯТЬ ЛЕМОВ И БУЛОЧКА

Прежде чем открыть дверь в следующую комнату, где находился рабочий кабинет Ленгли, Бэрд на несколько минут задержался в гостиной. Он извлек из кармана записную книжку Девидса и раскрыл ее на той самой странице, где 14 августа была сделана заинтересовавшая его запись о десяти лемах и булочке.

“Что бы это могло означать? — думал он, вглядываясь в аккуратно выписанные карандашные буквы. — Ленгли, десять лемов и булочка? И Девидс? Какая тут связь?.. Может быть, Девидс дал Ленгли эти деньги в долг? Но тогда причем здесь булочка? Когда ссужаешь кого-нибудь деньгами, стоит ли запоминать, для чего они ему понадобились? Да и, судя по прослушанным разговорам, Ленгли не из тех, у кого не найдется в кармане десяти лемов. Но и Девидсу вряд ли нужно было одалживать их у Ленгли. Ведь у него в записной книжке лежали и более крупные деньги. Но как бы там ни было, запись о булочке наводила на кое-какие предположения. По словам Сигрена, он ушел от Девидса в четверть третьего. А чаепитием Девидс занимался начиная с половины третьего. Это могло означать, что Ленгли зачем-то заходил к Девидсу после Сигрена”.

Бэрд спрятал записную книжку в карман и открыл дверь в комнату Ленгли.

Ленгли небрежно развалился на диване. Он лежал на спине, забросив ноги в модных коракотовых туфлях на спинку стула, и, глядя в потолок лениво высвистывал какую-то мелодию.

Когда вошел Бэрд, он даже н.” переменил позы, только на мгновение перевел на него взгляд.

Комиссар, не обращая внимания на эту демонстрацию, плотно прикрыл за собой дверь и прошел прямо к письменному столу.

— Очень сожалею, — произнес он официальным тоном, — но вынужден вас потревожить. Вам придется ответить на несколько вопросов.

Ленгли убрал ноги со стула и носком туфли ловко подтолкнул его по направлению к Бэрду.

— Могли бы и не представляться, — пробурчал он. — И так за милю видно, что вы из полиции.

Бзрд сел.

— Начнем?

— Вы, разумеется, потребуете, — издевательским тоном произнес Ленгли, — чтобы я отвечал вам сидя? Или, может быть, стоя?

“Мальчишка, — подумал Бэрд — самый настоящий мальчишка. Вполне мог выкинуть любой номер... Ну что же, с таким только легче будет справиться”.

— Нет, почему же, — произнес он невозмутимо, — можете лежать. Это никак не повлияет на характер допроса.

При слове “допрос” Ленгли поморщился, но все же спустил ноги на пол и принял сидячее положение.

Его надо было ошеломить чем-то неожиданным, и Бэрд уже знал, как это сделать.

— Вы не ели со вчерашнего дня? — спросил он резко.

Ленгли удивленно поднял брови:

—Я, кажется, пока еще не на вашем попечении, господин сыщик, чтобы вы проявляли заботу о моем питании?

— Возможно, у вас нет при себе денег? — все так же невозмутимо продолжал Бэрд. — Я мог бы вам одолжить.

— Послушайте, вы! — возмутился Ленгли. — Задавайте свои вопросы и катитесь! Я не позволю над собой издеваться.

— Это и есть мой первый вопрос, — серьезно сказал Бэрд. — Вы нуждаетесь в деньгах?

— Ах, вот оно что, — расхохотался Ленгли. — Вы думаете, я увел у старика Девидса эти бумажонки, чтобы на них хорошенько подзаработать. Должен разочаровать вас, господин сыщик, — я обеспечен вполне прилично. Можете справиться в банке “На черный день”.

— Вы меня не поняли. Я интересовался: есть ли у вас деньги при себе?

Ленгли был явно озадачен.

— Есть немного. А какое это имеет...

— Так вы что-нибудь ели со вчерашнего дня? — прервал его Бэрд.

— У меня всегда есть кое-какой запас, — послушно сообщил Ленгли, невольно уступая напору комиссара. — Можете полюбоваться. — Он пружинисто вскочил с места и распахнул дверцу стоявшего в углу шкафчика. Взору Бэрда открылся небольшой продуктовый склад: две коробки дорогих шоколадных конфет, несколько пачек печенья и горка сдобных булочек. Булочек ценой по 10 лемов!

Ленгли заметно смутился.

— Люблю во время работы что-нибудь пожевать, — пояснил он. — Такая уж слабость.

Однако Бэрд не слушал его. Вот оно что. Значит, Ленгли одолжил Девидсу не десять лемов, а булочку. Тогда запись в книжке становится по крайней мере логичной. Но вряд ли Девидс стал бы беспокоиться о булочке с утра. Скорее всего она понадобилась ему непосредственно в момент чаепития. Значит...

— Значит, вы были у Девидса после половины третьего? — жестко спросил Бэрд.

Ленгли вздрогнул и уставился на комиссара. В его глазах мелькнуло удивление, но оно тотчас же сменилось довольно неожиданным для Бэрда выражением явного восхищения.

— Здорово! — воскликнул физик. — Здорово вы меня зацепили! Но как вам удалось?

Бэрд молча протянул ему раскрытую записную книжку Девидса.

— Вот оно что! Значит, этот старый педант... надеюсь, господь меня простит, — Ленгли усмехнулся, — что я так отзываюсь о покойном, этот педант сам дал вам ключ. Но все равно — отличная работа. Ваша логическая машинка действует превосходно.

— Возможно, — комиссар не позволил себе улыбнуться. — Надеюсь, вы понимаете, что теперь придется рассказать все?

Бэрд был достаточно опытным следователем, И он отлично знал, что пока в деле не поставлена последняя точка, никогда не следует обольщать себя преждевременными надеждами. “Есть только то, что есть”, — любил повторять его первый учитель Альфред Дав Куппер. Предположения могут оказаться всего лишь предположениями, а вполне очевидное — не имеющим никакого отношения к действительности. Но сейчас комиссару очень хотелось услышать от Ленгли слова признания. С каждым часом расследование становилось для него все более и более неприятным. Бэрд сам еще не мог понять, почему? Но было в этом деле что-то такое, против чего протестовало его внутреннее “я”. Впрочем, Бзрд был в достаточной степени профессионалом, чтобы эти ощущения помешали ему довести расследование до конца. Просто ему сейчас хотелось, чтобы этот конец наступил как можно скорее.

Однако он не наступил. То, что сообщил Ленгли, не приближало Бэрда к финишу.

Да, Ленгли признался — он действительно заходил к Девидсу приблизительно около двадцати пяти минут третьего. Зачем? Какой-то пустяк. Что-то надо было спросить по текущей работе. Что было потом? Потом наступила половина третьего, и Девидс вспомнил, что утром забыл купить булочку. Да, да, это он — Ленгли — принес ему булочку. И Девидс тут же хотел расплатиться, хотя Ленгли сказал, что это пустяки. Девидс долго шарил в карманах и заявил, что у него нет мелочи и он отдаст деньги в понедельник. Он вообще почему-то не любил расплачиваться сразу.

— Скажите, а где Девидс брал чай? — спросил Бэрд.

Он задал вопрос без какой-то прямой цели, просто так, на всякий случай. Это тоже входило в его метод: при особо сложных расследованиях выяснять как можно больше связей между различными событиями — пусть побочными, второстепенными, пусть даже не имеющими прямого отношения к делу. Это был не очень-то легкий путь. Он требовал не только терпения и настойчивости, но и высокого аналитического искусства — не так-то просто было разобраться в причудливой паутине фактов и отношений между ними. Но Бэрд терпеливо плел свою сеть. И в большинстве случаев дичь, за которой он охотился, в конце концов в нее попадалась.

— Где Девидс брал чай? — переспросил Ленгли. — В гостиной. Если вы обратили внимание, там стоит портативный электрический кипятильник. Раз в неделю один из нас выполняет обязанности дежурного — разливает чай по стаканам, кладет на блюдечки сахар. А потом каждый приходит и забирает свой стакан.

— Вы не знаете, — поинтересоиался Бэрд, — в этот день Девидс сам ходил за чаем?

— Нет. Он сказал, что неважно себя чувствует, и, воспользовавшись тем, что я зашел к нему, попросил сделать это меня.

— И вы?..

— Я принес ему чай.

— Как вы думаете, господин Ленгли, он в самом деле плохо себя чувствовал?

— Кто его знает? Может быть. Но вообще-то Девидс не упускал случая предоставить другим возможность оказывать себе мелкие услуги.

Тут Бэрду показалось, что Ленгли хотел сказать что-то еще, но как будто спохватился и промолчал. Впрочем, комиссар мог и ошибиться.

— Когда же вы ушли от Девидса? — спросил он.

— На часы я, честно говоря, не смотрел, но что-нибудь без двадцати пяти три...

Да, до конца было еще довольно далеко. И все же разговор с Ленгли еще на двадцать минут продвинул Бэрда к тем четырнадцати часам пятидесяти пяти минутам, к тому моменту, когда, по словам Хэксли, он, войдя в кабинет, нашел Девидса мертвым. Теперь неизвестными оставались всего двадцать минут. Но именно в эту треть часа совершилось похищение. Заходил ли к Девидсу в этот промежуток времени кто-нибудь еще? Или последним все же был Ленгли?

Комиссар испытующе посмотрел на молодого физика. Но тот спокойно выдержал его взгляд.

— Вы как будто не очень высокого мнения о Девидсе? — осведомился Бэрд. — Или мне показалось?

— Нет, не показалось, — сразу отозвался Ленгли. — Он давным-давно себя исчерпал. В молодости ему повезло: удалось доказать важную теорему — да и то случайно. А потом всю жизнь он из кожи лез, чтобы поддержать марку. Но уже ничего не мог... Временами мне его было просто жаль.

— Как же в таком случае вы объясните, что именно Девидсу удалось решить ту невероятно сложную задачу, с которой никто из вас не мог справиться?

Ленгли неопределенно пожал плечами.

— Скорее всего еще один счастливый случай. В жизни так бывает, что кому-то везет и везет не по заслугам.

Комиссар подумал, что заводить с Ленгли разговор на философские темы, пожалуй, не имеет смысла. Судя по всему, этот молодой человек жил сегодняшним днем. И абстрактные размышления его не слишком занимали.

— Благодарю вас, — произнес Бэрд, поднимаясь. — Вы хотите мне еще что-то сказать?

— Присядьте на минуту, — на этот раз весьма вежливо попросил Ленгли, — Вот вы подозревали, да и сейчас еще, вероятно, продолжаете подозревать, что я выкрал у Девидса это злополучное решение. Я на вас не в претензии — как бы там ни было, по крайней мере, двадцать пять процентов подозрений приходится и на мою долю.

Он полувыжидательно-полувопросительно взглянул на комиссара, но тот промолчал.

— Я, видите ли, спортсмен. Дело не в том, что я занимаюсь спортом в свободнее время — я спортсмен в душе, — продолжал Ленгли. — Хочу, чтобы вы это поняли. Знаете ли вы, что такое настоящий спортсмен? Это человек, для которого главное — борьба. Не награда, не очки, не слава даже, а сам процесс борьбы.

А передергивать карты — это не по моей части. Может обеспечить победу, но не доставляет удовольствия. Я и к физике так отношусь. Как к большой игре...

— Приму к сведению, — заметил Бэрд. — Но на прощание все же вынужден предупредить. Если бумаги у вас, верните их не позже завтрашнего утра. Эта партия — проигрышная.

ХЛЕБНАЯ КРОШКА

Почему-то Бэрд был совершенно убежден в том, что ни у Сигрена, ни у Ленгли записей Девидса нет. Но если так, то оставались Грехем и Сойк. Какую же зацепку найти к Грехему? Какой ключ подобрать? Может-быть?..

Комиссар вновв вытащил из кармана записную книжку Девидса, осторожно извлек из-под обложки билет на вчерашний концерт и стал задумчиво его разглядывать. Потом достал лупу, с которой никогда не расставался, — свадебный подарок старого приятеля, и принялся внимательно изучать синюю бумажку.

И сразу же ему попалось на глаза то самое, чего он, если и не ожидал, то во всяком случае очень хотел обнаружить: маленькая хлебная крошка. Она прилипла к ворсинкам бумаги.

Разумеется, крошка могла пристать к билету и где-нибудь в другом месте. Но она могла также означать, что Грехем заходил к Девидсу после Ленгли.

К тому же нижний край билета по сравнению с верхним, был заметно неровным. Это наводило на мысль, что его оторвали от соседнего уже после получения в кассе. А ведь именно так должен был выглядеть билет, который Мэри отдала Сигрену. Судя по магнитофонной записи, именно этот билет и дошел как раз до Грехема, а затем... Впрочем, его дальнейшая судьба оставалась для Бэрда неизвестной. Но рискнуть все же стоило.

Грехем встретил комиссара с предупредительной любезностью. Он пододвинул ему стул, а сам остался стоять у окна.

— Очень рад, что вы займетесь расследованием этой нелепой истории. Должен сознаться, я провел весьма неприятную ночь.

Бэрд отметил про себя, что Грехем встретил его почти теми же словами, что и Сигрен. Но произнесены они были совершенно иначе. Абсолютно спокойно, без тени истерии, с явной доброжелательностью. Что это? Хитрая уловка или подлинная искренность?

Сперва комиссар хотел попросить Грехема, чтобы он постарался отыскать свой билет в филармонию, но сейчас решил действовать прямо.

— Вам знаком этот билет? — спросил он, вытащив из записной книжки Девидса синий прямоугольничек и протягивая его Грехему. Грехем взял бумажку в руки и, близоруко сощурясь, поднес ее к глазам.

— Да, это мой билет, — произнес он невозмутимо, — то есть тот самый билет, который мне отдал Ленгли. А я в свою очередь уступил его Девидсу.

— В котором часу вы заходили к Девидсу, чтобы отдать ему билет? — быстро спросил Бэрд.

Грехем на мгновение замялся. Ом внимательно посмотрел на комиссара, как бы желая определить, что ему известно. Потом, видимо, на что-то решившись, мотнул головой и произнес все тем же спокойным голосом:

— Я могу вам сказать это совершенно точно. Когда я вошел к Девидсу, было четырнадцать часов двадцать восемь минут.

— Что же произошло дальше?

— Ничего особенного. Я предложил Девидсу билет, он взял его и отдал мне десять кларков. Вот и все.

— А потом?

— Потом я ушел.

— И долго вы были у него в кабинете?

— Не больше минуты.

— Так... — протянул Бэрд, мысленно отметив, что беседа с Грехемом продвинула его к цели всего лишь на какую-то пару минут.

— Хорошо, — продолжил комиссар, решив и дальше вести разговор в том же откровенном тоне, в каком он начался. — Почему же вы не рассказали об этом своим товарищам? Если не ошибаюсь, вы даже пытались сделать вид, что билет все еще находится у вас?

Грехем покраснел. Но ответил, не задумываясь:

— Не то чтобы я испугался, нет. Просто мне было очень не по душе вес это разбирательство, эти взаимные подозрения.

“И поэтому вы предпочли свалить все на Ленгли” — хотел сказать Бэрд, но удержался. В конце концов, он только следователь, а не воспитатель. К тому же не один Грехем, а каждый из этих молодых людей покривил душой. Но если покривил один раз... Ведь не святой же дух унес это проклятое решение”.

— Ну хорошо, — повторил Бэрд. — А что вы сами обо всем этом думаете?

— Мне было бы очень тяжело, очень неприятно узнать, что кто-то из моих товарищей... Хуже всего разочаровываться в людях.

Это прозвучало вполне искренне и комиссар с невольным сочувствием взглянул на Грехема. Это было как раз то отвратительное ощущение, которое испытывал он сам всякий раз, когда уличал преступника. Все же он сказал:

— Однако получается, что именно вы заходили к Девидсу последним.

Грехем пожал плечами.

— Понимаю. Вы хотите сказать, что на меня падает подозрение. Мне нечего опасаться.

— Значит, вы тоже думаете, что это сделал Сойк? — неожиданно спросил Бэрд,

— Сойк? — удивился Грехем. — Почему Сойк? Разве я говорил что-нибудь подобное?

— Нет. Но так считает ваш шеф.

— Хэксли? Если хотите знать мое мнение, то менее всего вероятно, чтобы это сделал Сойк.

Он замолчал и задумался. Взгляд его погас и сделался отсутствующим. У Бэрда невольно возникло ощущение, что Грехем мгновенно переместился в какой-то иной мир. Однако он терпеливо ждал. Наконец Грехем возвратился к разговору.

— Если здесь кто-нибудь из нас действительно настоящий ученый — так это именно Сойк. Для меня наука тоже многое значит. И кое-что у меня тоже получается и, смею сказать, — неплохо. Но Сойк! Ему все дается удивительно легко. Понимаете, самые трудные задачи он решает просто играючи. Это прирожденный теоретик. Нет, Сойк не мог... — Грехем некоторое время подбирал подходящее слово, — похитить решение.

“Странно, — подумал Бэрд.— Хэксли говорил мне о Сойке совсем иное...”

Потом спросил вслух:

— Скажите, а что делал Девидс, когда вы были у него?

— По-моему, пил чай.

— А вы не заметили — на столе у Девидса лежали какие-нибудь бумаги?

— О, вы не знаете Девидса. Он был, что называется, аккуратист. Девидс не стал бы пить чай, не спрятав всех своих бумаг.

Бэрд узнал все, что хотел, но не спешил уходить. Грехем произвел на него впечатление думающего человека. И довольно искреннего. С ним стоило поговорить на отвлеченные темы. В частности, он мог бы помочь комиссару лучше понять Сигрена.

Но Бэрд медлил, обдумывая, как лучше подступить с ним к Грехему. Когда он слушал магнитофонные записи, у него сложилось впечатление, что у Грехема сильнее, чем у других теоретиков, развито чувство товарищества. Об этом говорил и тот энтузиазм, с которым он только что выступал в защиту Сойка. И Бэрд решил сыграть именно на этом. Правда, Хэксли обрисовал Грехема мрачным, нелюдимым затворником. Но это могло быть его субъективное мнение — во всяком случае, личное знакомство ничего такого не обнаружило.

— Вы могли бы мне помочь, господин Грехем? — приступил к делу комиссар. — Не скрою, что речь идет о вашем сослуживце — Сигрене. И от этого многое зависит.

— Я сделаю все, что смогу,—сказал Грехем, хотя в его голосе и прозвучала некоторая настороженность.

— Видите ли, насколько я понял, господин Сигрен — человек весьма религиозный. И я хочу разобраться в том, каким образом это может совмещаться с физикой.

— Ах вот что, — Грехем произнес это с заметным облегчением. — Ну что ж. Скажу вам, что и сам вполне допускаю существование бога, ну, разумеется, не в виде всемогущего старца с сиянием вокруг головы, а как некую высшую силу, организующую материю.

— А разве материя не организует себя сама? — спросил Бэрд, припоминая кое-что из тою, над чем он задумывался в молодости.

— Видите ли, в прошлом веке, когда господствовала так называемая классическая физика и считалось, что все сводится к чисто механическому движению, в природе просто не оставалось места для бога.

— Кое-что об этом я в свое время читал, — заметил комиссар.

— Но как вы, должно быть, знаете, классическая физика оказалась несостоятельной. Мир далеко не так прост. А это значит...

— Понимаю, — сказал Бэрд. — Вы хотите сказать, что новейшая физика, отвергнув классическую, тем самым поставила под сомнение и ее атеизм?

— Да, в общем так. Если не вдаваться в подробности.

“Хотя именно в них, — подумал Бэрд, — и заключена, видимо, суть дела”. Но комиссар не чувствовал себя достаточно подготовленным, чтобы окунуться в их водоворот. Поэтому он сказал:

— Следовательно, вы не видите ничего противоестественного в том, что человек, занимающийся физическими исследованиями верит в бога?

— Видите ли, — медленно произнес Грехем, — должен же быть у человека в наше время хотя бы какой-то идеал. Иначе к чему все то, что мы делаем?

— Спасибо, — сказал Бэрд, подумав про себя, что эта часть разговора для понимания сложившейся ситуации, пожалуй, ничего не прибавила. — Я узнал все, что хотел. Против вас у меня нет никаких улик. И все же вы были последним у Девидса. Если решение находится у вас, я прошу вернуть его не позже завтрашнего утра.

Грехем как-то странно взглянул на комиссара. Казалось, он хотел что-то сказать, но промолчал.

К загадочному Сойку у Бэрда никаких видимых подходов не было — в предстоящем разговоре комиссару приходилось полагаться на собственную интуицию. Положение, однако, сложилось довольно странное. Та же интуиция подсказывала Бэрду, что ни Сигрен, ни Ленгли, ни Грехем в похищении замешаны не были. Следовательно, оставался Сойк. Требовалось только установить, что он заходил к Девидсу вслед за Грехемом.

С другой стороны, простая логика говорила, что и это еще ничего не докажет окончательно. Если Сойк действительно был у Девидса после Грехема, то за оставшиеся несколько минут кто-то мог зайти к нему еще раз. И тогда все придется начинать сначала...

Но пока об этом рано было думать. Многое зависело от разговора с Сойком.

Когда комиссар вошел в его комнату, Сойк торопливо спрятал в ящик какие-то листки и быстро поднялся навстречу комиссару. На его губах промелькнула загадочная улыбка.

Бэрд огляделся, думая, с чего бы ему начать, но Сойк опередил его.

— Присаживайтесь, господин комиссар. Вы, должно быть, не знаете, как приступить к допросу? Я помогу вам. Всегда следует помогать ближнему. Ваша задача — узнать, кто взял у Девидса решение, не так ли? Ну, так вот, решение взял я.

Сойк заговорчески улыбнулся и, склонив голову набок, посмотрел на комиссара кристально невинным взглядом.

От неожиданности Бэрд даже несколько растерялся. Странное признание. Но молчать было нельзя. И комиссар спросил первое, что пришло в голову:

— Зачем вы это сделали?

Сойк усмехнулся:

— Ясно зачем. Чтобы выдать открытие Девидса за свое и прославиться.

— Но за преступлением может последовать возмездие. И тогда вместо славы...

— Чтобы наказать, сначала надо доказать, — отпарировал Сойк.

— Для чего же в таком случае вы сказали мне о краже?

— Во-первых, я сказал вам далеко не все. А во-вторых, насколько мне известно, признание даже на суде еще не имеет решающего значения. Нужны улики.

Да, этот Сойк далеко не прост. Он явно ведет какую-то игру. Но какую? Надо быть настороже. Для начала Бэрд решил прикинуться этаким простачком, верящим каждому слову.

— Поскольку вы признались, — произнес он назидательным тоном завзятого судейского чиновника, — найти улики будет не так уж трудно. Для этого достаточно произвести у вас обыск. Ведь похищенную бумагу вы еще не могли передать никому.

Сойк весело рассмеялся.

— Зачем же мне хранить такую бумагу? Я ведь мог ее давным-давно уничтожить. Об этом вы не подумали?

Об этом Бэрд действительно как-то не подумал. А ведь специалисту и в самом деле не обязательно сохранять оригинал решения. Достаточно понять его суть, разобраться в идее. Да, инициатива была явно на стороне Сойка. Следовало что-то предпринять. И немедленно.

Бэрд поменял тактику.

— Я выслушал вас с большим интересом, — сказал он, улыбнувшись не менее загадочно, чем Сойк. — Уверяю вас, я способен оценить хорошую шутку. Но поговорим серьезно. Я попробую доказать, что похититель не вы.

— Попробуйте, — ухмыльнулся Сойк.

— Вы ведь относились к Девидсу и к его научным возможностям довольно скептически? Не правда ли? Если называть вещи своими именами, вы презирали его как ученого?

Сойк прищурился.

— Зачем же так грубо? — хмыкнул он.

— Кстати, — сказал Бэрд, — так ли уж в самом деле бездарен был этот Девидс. Я слышал, что у него была поразительная память, память хорошего компьютера. И он очень много знал.

— Мой книжный шкаф знает гораздо больше меня, — усмехнулся Сойк. — Но физик все-таки я, а не он. Еще Эсхил утверждал, что мудр тот, кто знает нужное, а не многое.

— Хорошо, продолжим, — сказал Бэрд, не позволив себе улыбнуться. — Итак, к возможностям Девидса-учекого вы относитесь скептически, в оценке же своих собственных способностей вы не отличаетесь излишней скромностью.

— Во-первых, я самый умный, а во-вторых, самый скромный, — рассмеялся Сойк. — Ну и что?

— Не кажется ли вам, что это вступает в явное противоречие с вашей версией о похищении документа? Я не верю, что вы могли бы воспользоваться работой Девидса.

— В ваших рассуждениях что-то есть, — Сойк с явным интересом посмотрел на комиссара. — Разумеется, я бы никогда не воспользовался работой Девидса. И тем не менее, с вашей точки зрения, похитителем должен быть именно я.

На этот раз настала очередь Бэрда с любопытством посмотреть на Сойка.

— Дело в том, — пояснил Сойк, — что примерно без четверти три я заходил к Девидсу, чтобы предложить ему билет на концерт. Ради этого я нарушил обычную традицию — не беспокоить Девидса во время дневного чая. Но у него уже был билет, и он отказался. Мы перекинулись парой ничего не значащих фраз, и я ушел. Но уже закрывая дверь своей комнаты, я видел, как в кабинет Девидса прошел Хэксли.

— Вы хотите сказать, что были последним?

— Именно. А если учесть, что, по словам Хэксли, он застал Девидса мертвым, то...

— А вы уверены, что Хэксли действительно прошел к Девидсу?

— Абсолютно. Я видел, как за ним закрылась дверь.

Круг замкнулся! Но яснее от этого не стало.

— И когда вы уходили, — поинтересовался Бэрд, — Девидс был еще жив и здоров?

— Вполне.

— А вы не видели, он уже выпил свой чай? — сам не зная почему, спросил комиссар.

Сойк задумался.

— Нет, на это я не обратил внимания.

— И сколько же было времени, когда Хэксли вошел к Девидсу?

— Не больше, чем без двенадцати минут три.

— Странно — пробормотал Бэрд. — Очень странно.

— Ну, что вы теперь скажете? — вызывающе спросил Сойк.

— Действительно, все улики против вас, — заметил Бэрд. — И все же я склонен полагать, что загадка, с которой мы столкнулись, имеет далеко не такое простое решение, какое предлагаете вы.

— Почему вы так думаете?

— Хотя бы потому, что у вас слишком беспечное настроение для человека, уличенного, мягко говоря, в неблаговидном поступке.

— Для этого у меня есть свои основания, — заметил Сойк.

— Надеюсь, вы не откажетесь поделиться ими со мной?

— Поделюсь, но не сейчас.

— Хорошо, — сказал Бэрд — В таком случае мы расстаемся до завтрашнего утра. Впрочем, — он секунду поколебался, хотя уже понял, что с этим человеком лучше всего вести себя совершенно откровенно, — я хочу, чтобы вы кое-что мне разъяснили.

— Консультация? — Сойк стал подчеркнуто серьезен — Что ж, я готов Спрашивайте.

— Я никак не могу понять, каким образом современная физика, которая помогла решить такие грандиознейшие задачи, как овладение энергией атома и полеты в космос, может приводить человека к религиозным выводам?

— А, вы уже побывали у Сигрена и Грехема, — поскучнел Сойк

Нет, видимо, от этого человека решительно ничто не могло укрыться.

— Скажем, этот вопрос интересует лично меня.

— Допустим, — кивнул Сойк. — Итак, вы хотели бы знать отношения современной физики с богом? По существу, вопрос сводится к тому, способна ли физическая наука объяснить все явления природы естественными закономерностями. Или она должна прибегнуть для этого к каким-либо сверхъестественным силам? Так вот, могу вас заверить, что мы вполне обходимся без них.

— Но есть же проблемы еще нерешенные. И всевозможные загадки.

— Да, конечно. Наука то и дело с ними сталкивается. Но оценка этого во многом зависит от убеждений. Человек, мыслящий реалистически, понимает, что невозможность объяснить те или иные явления — дело временное. Тот же, кто настроен религиозно, видит в этом принципиальную ограниченность возможностей науки, ее неспособность проникнуть в самое сокровенное, в то, что, с его точки зрения, есть бог.

— И таких ученых много?

— Они есть. Но чаще всего это скорее дань традиции. — Сойк подошел к книжной полке и, приглядевшись, взял одну из книг. — Вот, послушайте, что пишет об этом Вернер Гейзенберг, один из создателей современной физики.

Он полистал книгу.

— Вот! “Весь образ нашего мышления формируется в нашей юности благодаря тем идеям, с которыми мы в это время сталкиваемся” И еще: “Мы входим в состав общества. Это общество связывают… общие идеи... Эти идеи могут поддерживаться авторитетом церкви или государства, и... очень трудно отойти от общепринятых идей, не противопоставляя себя обществу”.

— Понятно, — сказал Бэрд. — Значит, физика здесь ни при чем.

— Во всяком случае, с каким бы явлением мы не встретились, она рано или поздно неизменно находила ему естественное объяснение. Так было до сих пор, и у меня нет причин сомневаться на будущее...

— Благодарю вас, — улыбнулся Бэрд. — А то, признаюсь, я уже стал опасаться за свои убеждения.

И он ушел, на этот раз не решившись повторить свое предупреждение. Не решившись, хотя логика все же свидетельствовала больше всего именно против Сойка.

БЭРД НАЕДИНЕ С БЭРДОМ

Перед тем как уйти из лаборатории, Бэрд еще раз зашел в кабинет Девидса. Надо было по горячим следам все подытожить и взвесить.

Комиссар уселся на свое прежнее место у письменного стола и задумался.

Итак, круг замкнулся. Замкнулся, хотя все оставалось, пожалуй, даже еще более неясным, чем в самом начале расследования. Четыре человека один за другим заходили к Девидсу и видели его живым и здоровым. Хотя, может быть, и не совсем здоровым. А когда сразу же вслед за Сойком в кабинет вошел Хэкели, Девидс был уже мертв, а бумага с решением бесследно исчезла.

Умереть можно и в течение одной секунды Кто-кто, а комиссар полиции Бэрд это отлично знал. Но решение! Не могли же его похитить на глазах у Девидса? Кто же и — главное — когда мог это сделать?

Бэрд вспомнил: “Если не могло произойти ничего другого, кроме невозможного, следовательно, произошло невозможное”. Это был один из любимых афоризмов его знаменитого учителя.

Невозможное в данном случае — это Сойк. Ведь именно Сойк заходил к Девидсу последним... Значит, все-таки Сойк? А почему бы и нет?

И все же Бэрд не торопился с окончательным выводом. Нельзя считать расследование законченным, пока в деле остаются хотя бы мелкие неясности. А в этом странном деле неясностей, к сожалению, оставалось еще немало. Например, почему Хэксли сказал, что вошел к Девидсу без пяти минут три, в то время как, по словам Сойка, это произошло почти на десять минут раньше? Почему Хэксли отрезал часть магнитной записи? Правда, это надо еще проверить. Наконец, почему он так старался направить подозрение Бэрда именно против Сойка? И почему обрисовал Сойка явно не таким, каким он был в действительности? Почему, наконец, все тот же Хэксли не нашел в записной книжке Девидса билета на концерт Боровского? Ведь если бы он искал бумажку с решением, он должен был бы натолкнуться на карманчик в обложке.

Одним словом, “почему?” было еще много. Даже слишком много. И, как ни странно, все они были так или иначе связаны с Хэксли. И, наконец, этот чай...

Взгляд Бэрда остановился на пустом стакане. Почему-то его мысли сами собой упорно возвращались к пустому стакану, стоявшему на столе Девидса.

Он снова осторожно взял его носовым платком и заглянул внутрь. На донышке оставалось несколько капель коричневатой жидкости, в которой плавали две-три чаинки.

Бэрд поднес стакан к настольной лампе. Странно. Его внешняя поверхность была совершенно чиста. Как будто его никто никогда не брал в руки. Никаких отпечатков. А ведь не так давно из этого стакана Девидс пил чай. Не мог же он пить чай в перчатках? Очень странно.

Могло быть только одно объяснение — стакан подменили. Взять его на экспертизу? Впрочем, что это даст? Если стакан подменили, то остатки чая на его дне, разумеется, абсолютно безобидны.

Комиссар еще раз тщательно осмотрел стеклянную поверхность.

Но если этот стакан специально принесли сюда уже после того, как Девидс умер, значит, в том, другом стакане...

Дело принимало совершенно неожиданный оборот. Не только похищение, но и вероятное убийство. Отравление.

Вернувшись домой, Бэрд первым делом достал магнитофон и, вставив в него бобину, полученную от Хэксли, еще раз прослушал запись.

 

ЭКСПЕРТИЗА

Несмотря на воскресный день, Бэрд вызвал машину и поехал в полицейское управление. Выяснить, где находится труп Девидсд, не представляло особого трудя. Покойный был одинок, и поэтому тело отправили в морг.

Прежде чем позвонить эксперту и попросить его произвести вскрытие, комиссар на секунду задумался. До сих пор его расследование носило частный характер — он просто выполнял поручение Хэксли. И если бы злополучная бумага с решением была найдена, на том бы все и кончилось. Хэксли получил бы потерянное, а Бэрд — свой гонорар. В этом случае “приговор” виновному — был бы личным делом самого Хэксли.

Но приглашение эксперта и вскрытие сразу придавали делу официальный характер. Конечно, если Девидс действительно был стравлен, это все оправдано. А если — нет? Если похищение листка с решением — всего лишь мальчишеская выходка? Виновнику придется теперь отвечать уже не только перед Хэксли, но и перед законом. Комиссар подумал об этом с искренним сожалением, потому что все четверо молодых физиков, с которыми он познакомился в это утро, произвели на него в высшей степени приятное впечатление.

Однако другого выхода не было. С того самого момента, как у него возникло подозрение в убийстве, Бэрд из частного детектива, выполняющего волю “заказчика”, автоматически превратился в представителя закона, обязанного довести расследование до конца.

Комиссар снял телефонную трубку и набрал номер эксперта.

— Очень прошу вас с особой тщательностью провести эту экспертизу, — сказал он. — Покойный был известным физиком, и не исключена возможность, что мы имеем дело с преступлением.

Результата экспертизы Бэрд остался ждать в своем кабинете. Воскресный отдых все равно погиб безвозвратно. И чтобы скоротать время, он решил оформить только что оконченное расследование.

Через несколько часов за этим занятием его и застал эксперт. Это был человек огромного роста и могучего телосложения. Инспекторы между собой называли его “потрошителем трупов”. Но тем не менее он был самым опытным и вдумчивым экспертом во всем управлении, и Бэрд не случайно обратился именно к нему.

Эксперт с размаха опустился в кресло, которое жалобно застонало под таким грузом.

— Все чисто, — сообщил он коротко. — Следов насилия никаких. А что вы подозреваете?

— Отравление, — сказал Бэрд.

Эксперт хмыкнул.

— У него классический инфаркт. Студентов можно учить.

— И тем не менее, — многозначительно сказал Бэрд. — А, может быть, и тем более. Вы понимаете, о чем я говорю.

Комиссар имел в виду препарат, не так давно синтезированный в одном из местных институтов. По идее это было лекарство. В микродозах оно помогало при гипертонии. Но в увеличенных дозах препарат превращался в страшный яд, убивавший в течение нескольких минут. Человек умирал как бы от инфаркта. К сожалению, комиссару уже несколько раз пришлось встретиться именно с таким применением лекарства.

— Вы говорите о тектолоне? Но ведь вы не хуже меня знаете: тектолон не оставляет следов.

— Поэтому-то я и пригласил именно вас.

Эксперт пожал плечами, как бы говоря, что и для него существуют пределы возможного. Однако Бэрд достаточно хорошо знал этого человека и терпеливо ждал. И не ошибся.

— Есть у меня кое-какие наблюдения, — наконец, словно нехотя, процедил великан. — Но от них мало толку. Их не предъявишь в качестве улики присяжным.

— Пока это и не нужно, — быстро сказал Бэрд. — Но ваши наблюдения в сочетании с тем, что известно мне, уже кое-что. Итак, что же?

— Вы, конечно, помните те четыре случая, когда в отравлении тектолоном не приходилось сомневаться?

Бэрд кивнул.

— Так вот, у всех умерших я обнаружил не совсем обычное явление. Ногти на руках и ногах приобрели у них желтоватый оттенок.

— Вы уверены, что это от тектолона?

— В том-то и дело, что нет. Это могло быть простым совпадением. Тут нужно было бы поставить специальные эксперименты. И все-таки во всех четырех случаях…

— Так, понимаю. И что же, у Девидса тоже?

Эксперт молча кивнул.

— Почему же вы об этом мне сразу не сообщили?

— Я ведь сказал вам, что связь между тектолоном и пожелтением ногтей — пока только предположение.

— И тем не менее — спасибо. — Бэрд встал. — Я-то теперь не сомневаюсь в том, что это убийство.

Картина прояснилась. Итак, Девидс убит, отравлен тектолоном. Убит, очевидно, для того, чтобы похитить и присвоить полученное им решение. С точки зрения ведения следствия — это даже упрощает дело: разыскать убийцу неизмеримо легче, чем случайного похитителя двух листков бумаги. Но по-человечески установление факта убийства было Бэрду глубоко неприятно. Значит, один из этих симпатичных молодых людей все-таки убийца.

Правда, и здесь возникали неясности. Ведь убийца должен был знать, что Девидс нашел решение проблемы. Но, судя по всему, Девидс никому об этом не рассказывал. А, может быть, рассказывал? Неясно было и другое. Ведь к такому убийству надо было подготовиться. Ну, хотя бы достать тектолон. Ведь не носил же его в самом деле убийца в кармане пиджака на всякий случай. И вообще все говорит о том, что убийство Девидса отнюдь не было экспромтом.

Да, неясности еще были. И в них Бэрду предстояло разобраться. А пока что ясно было одно: убийца ловкий и изобретательный человек. Самым сообразительным из четверых молодых физиков комиссару показался Сойк. Поэтому, приступая ко “второму туру” своих бесед с подозреваемыми теоретиками, Бэрд решил изменить порядок и начать именно с Сойка.

ОТКРЫТИЕ

Сойк был так же бодр, как и накануне, но глаза его смотрели еще насмешливее, а а движениях ощущалась какая-то беззаботная легкость.

Усевшись на стул, Бэрд выжидательно взглянул на Сойка. Говорить ничего не требовалось — все и так было ясно.

Но Сойк не торопился. Казалось, он специально, словно опытный актер, затягивает паузу, нагнетая напряжение. Судя по всему, это доставляло ему удовольствие.

Бэрд терпеливо ждал. Сойк несколько раз прошелся по комнате. Потом резко свернул к столу, порывистым движением выдернул один из ящиков, достал исписанный лист белой бумаги и молча протянул его комиссару.

Бэрд взял лист и поднес его к глазам. Он был на три четверти испещрен малопонятными комиссару математическими значками и формулами.

— Что это? — спросил Бэрд.

Сойк усмехнулся:

— Как раз то, что вы ищете. Я возвращаю вам решение, похищенное у Девидса.

— Но это не его почерк, — возразил Бэрд, хорошо запомнивший каллиграфически выписанные карандашные значки Девидса.

Сойк рассмеялся:

— Ну, разумеется. Я же говорил вам, что “те” бумаги я уничтожил, а теперь просто восстановил по памяти ход решения.

— Что же вас заставило решиться на такое? — поинтересовался Бэрд.

— Ошибка молодости, знаете ли. Но, как видите, вовремя спохватился.

Однако это было сказано слишком легкомысленным тоном, чтобы можно было поверить.

Но Бэрд не успел осмыслить противоречие между содержанием и тоном произнесенной фразы, потому что Сойк тут же добавил:

— Разумеется, я шучу. — Он сразу сделался серьезным. — Возможно, Хэксли говорил вам, что суть открытия, сделанного Девидсом, состояла в том, что ему удалось найти совместное решение уравнений гиперполя и виртуальных процессов?

Что-то в этом роде Бэрд действительно слышал в магнитофонной записи. Но так как Сойк не должен был знать о существовании пленки, комиссар счел за лучшее неопределенно промолчать.

— Не знаю, в какой степени вы разбираетесь в математике и физике, — продолжал Сойк, — но любой специалист подтвердит, что решение, которое вы сейчас держите в руках, получено совершенно иным путем.

— Уж не хотите ли вы сказать?..— изумился Бэрд.

— Вот именно. Я достиг той же цели, преобразуя сконструированную мной специальную функцию.

— И это все? Все решение на половине странички? — поинтересовался Бэрд, впрочем тут же вспомнив, что уже задавал точно такой же вопрос вчера Хэксли.

— Это запись в окончательном виде, — объяснил Сойк. — При помощи сокращенных обозначений. Сами же выкладки заняли гораздо больше места. И времени... — он кивнул на стоявший рядом с письменным столом портативный компьютер. — Впрочем, и они оказались не слишком уж длинными. Главное было — придумать функцию.

— Значит, вы уже вчера... — догадался Бэрд, вспомнив, как поспешно спрятал Сойк при его появлении какие-то бумаги.

— Да, — подтвердил Сойк, — принципиальное решение я получил еще вчера ночью. Но нужно было тщательно все проверить и привести в систему.

Так вот почему этот ехидно улыбающийся молодой человек держал себя вчера с такой беспечной независимостью. Ему-то в самом деле нечего было опасаться. Еще бы: у него в кармане лежало самое убедительное алиби. Зачем красть у другого то, что ты можешь сделать сам. Да еще убивать этого другого. И все-таки странно. Еще недавно тот же Сойк считал задачу неразрешимой, А теперь, в течение каких-то двух-трех дней получено срезу два решения и притом совершенно различными способами.

— Ничего удивительного, — пояснил Сойк, когда комиссар поделился с ним своими сомнениями. — Раньше я этим просто по-настоящему не занимался, был убежден, что дело безнадежное. А когда узнал, что Девидс нашел решение, меня просто зло взяло. Вот и все.

“Возможно и так, — согласился про себя Бэрд. И с сожалением подумал, что если бы не убийство, то теперь, когда решение задачи имеется, — это автоматически прекратило бы расследование. Увы...”

— Вы разрешите познакомить с вашими расчетами господина Хэксли? — осведомился комиссар.

— Да, пожалуйста, разумеется, — рассеянно произнес Сойк. Его мысли, видимо, уже переключились на что-то другое.

Теперь надо было бы встать и отправиться дальше, но что-то удерживало Бэрда. Он еще сам не мог определить, что именно.

— Но, если хотите знать, дело не только в этом, — вдруг сказал Сойк.

Сказал не столько обращаясь к Бэрду, сколько отвечая каким-то собственным мыслям. Комиссар даже не сразу уловил, о чем идет речь. К тому же его мозг был занят лихорадочными поисками: неизвестное “что-то” вертелось где-то совсем рядом, упрямо ускользая, как вертится на кончике языка забытое слово. Ощущение было мучительным, и, чтобы как-нибудь отделаться от наваждения, Бэрд снова заговорил:

— До сих пор я был убежден, что отрицательные эмоции отнюдь не способствуют творческим успехам. А вы под угрозой обвинения в краже решили сложнейшую задачу.

— Кому что помогает, — улыбнулся Сойк. — Пуанкаре помогал черный кофе, а Шиллеру запах гнилых яблок. Но главное, я просто не мог допустить, чтобы такое выдающееся открытие пропало для человечества, — съязвил Сойк и тут же поправился. — Во всяком случае, отодвинулось на неопределенное время.

— Да, это очень интересно, — вежливо пробормотал Бэрд, хотя в данный момент его интересовало совсем другое. Впрочем, комиссар с сожалением отметил про себя, что то, о чем он сейчас думал, вообще не должно интересовать, поскольку речь идет о мотивах положительного поступка, а он обязан заниматься лишь расследованием убийства. Но он с большим вниманием слушал Сойка.

— Скажите, комиссар, вы когда-нибудь задумывались над тем, для чего вы, собственно говоря, живете? — неожиданно спросил Сойк.

Для чего он живет? К сожалению, для столь отвлеченных рассуждений, непосредственно не связанных с работой, у Бэрда почти не оставалось ни свободного времени, ни душевных сил. Правда, несколько раз он пытался размышлять на эту тему. Но, увы, всякий раз приходил к одному и тому же выводу: о подобных вещах лучше всего не думать вообще. Во всяком случае, при той реальной действительности, которая существовала в стране, где родителям вздумалось произвести его на свет. Нет, комиссар просто предпочитал честно выполнять свой долг. Хотя что это такое — долг? Долг перед кем? Своим вопросом Сойк невольно растревожил Бэрда. Но Бэрд не хотел обсуждать подобные проблемы с незнакомым человеком.

— Простите, — сухо сказал он. — Я не вмешиваюсь в политику.

Сойк удивленно посмотрел на него. Потом, видимо, догадался, в чем дело, и весело рассмеялся.

— О, нет. Я совсем о другом. Я говорю о назначении человека. Человека — вообще. Как разумного существа. О его месте в природе.

— А, философия! Но я не совсем понимаю, — все еще настороженно произнес комиссар, — какое отношение она имеет к тому, чем мы сейчас занимаемся.

— Самое прямое. Как, по-вашему, мог бы этот дом, в котором мы сейчас находимся, или, скажем, эти стол, стул, шкаф, все окружающие нас вещи, могли бы они возникнуть сами собой, в результате случайного соединения атомов, молекул, элементарных частиц? Как вы думаете?

— Должно быть, нет, — осторожно произнес Бэрд, решив наконец, что беседа с Сойком может оказаться полезной: ведь похититель все еще так и не найден.

— Конечно, — подхватил Сойк, — вероятность такого события ничтожна. А природа не любит маловероятных состояний. Она не столько созидает, сколько разрушает. Остывают звезды, распыляется материя, рассеивается энергия. И только человек способен создавать маловероятные состояния, создать. В этом я вижу его назначение.

— Любопытно, — вполне искренне заметил Бэрд, которого эта необычная беседа стала интересовать уже сама по себе. — Любопытно, и все же пока не вижу связи.

— Минуту. А для того чтобы создавать — надо знать. Располагать информацией. Информация против хаоса. Вот назначение человека. Оставить после себя потомкам новую информацию. Информация — самое ценное из всего, что существует в мире.

— Ах, вот что. Вы спасали информацию?

— Вот именно.

— Что же, могу вам только позавидовать, — с некоторой грустью произнес Бэрд. — Вы добываете новую информацию. А мы, простые смертные, как быть нам? Вот я всю свою жизнь ловлю преступников. Где уж тут новая информация?

— Ошибаетесь, — серьезно сказал Сойк. — Новая информация — это не только формулы и теоремы. Это все оригинальное. Все новое, что делает человек; новая книга, новый метод расследования, все, что совершается в первый раз. Да и в материальных предметах, которые создают люди, — тоже новая информация. Ну, вот хотя бы... — Сойк поискал глазами, — вот хотя бы эта банка консервов, эта бутылка молока.

Вот оно! Бэрд испытал такое ощущение, как будто в его мозгу сразу что-то переключилось и картина, до этого бесформенная и расплывчатая, вдруг сфокусировалась и стала предельно четкой и ясной.

Комиссар уже не слушал Сойка, который по инерции все еще продолжал что-то говорить. Его мысли потекли в совершенно ином направлении.

— Простите, — остановил он увлекшегося физика. — Вы вчера ужинали?

Вопрос был слишком неожиданным и чересчур земным в сравнении со всем тем, о чем только что шла речь. Сойк замолчал и удивленно уставился на комиссара.

— Ну да, — сказал он растерянно. — Приходила Мэри и снабдила нас кое-какой снедью.

— Вы не знаете: это произошло с ведома Хэксли?

— Да, шеф сам вызвал ее по телефону. Ведь вчера было воскресенье.

— Благодарю вас, — Бэрд прошелся по комнате. — Скажите, господин Сойк, почему, решая задачу, вы избрали свой путь, а не тот, которым шел Девидс?

— У меня не было никакого желания повторять Девидса. У каждого свои идеи.

— И только? А может быть, дело еще и в том, что вы подсознательно не доверяли Девидсу?

Сойк наморщил лоб.

— Что вы хотите сказать?

— Как вы думаете, а не мог ли Девидс ошибиться?

— Вы предполагаете, что Девидс вообще не решил проблему? Что ему это только показалось? Это — мысль.

Сойк явно заволновался.

“Ну и дельце, — подумал Бэрд. — Вот и решение этой проклятой задачи уже есть, а ясности ни на лем. Скорее наоборот”.

И еще он подумал, что теперь особенно важное значение приобретает отрезанный Хэксли кусок пленки. Что на нем было? Конечно, можно просто прокрутить пленку каждому из физиков и попросить их вспомнить. Но Бэрд не хотел, чтобы они знали о записи. Надо постараться незаметно навести Сойка на субботний разговор с Хэксли.

Однако Сойк уже примостился возле письменного стола и лихорадочно что-то набрасывал на листке бумаги. Когда комиссар обратился к нему, он только досадливо мотнул головой.

Бэрд тихо вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь.

СКРИПИЧНЫЙ КЛЮЧ

У Грехема Бэрда ожидал еще один сюрприз. Не успел комиссар войти в комнату, как молодой физик протянул ему довольно толстую тетрадь в нитроленовой обложке.

— Вот, возьмите. Это — решение. Мне самому удалось его найти, — пояснил он. — Теперь, я надеюсь, удастся прекратить это позорное дело, и не надо будет выяснять, кто именно похитил проклятую бумагу у старика Девидса. Во всяком случае, я бы не хотел это знать.

Бэрд растерянно перелистал тетрадку. Она была исписана почти до последней страницы.

— Такое длинное? — только и произнес он.

— Да уж как получилось. Хорошо, что хоть так. Проблема очень сложна и, признаюсь, — я еле-еле выбрался из чащи. Очень трудное вычисление. А если говорить честно, то это даже еще не решение, а только программа, ну схема для расчета на вычислительной машине.

— А как же у Девидса?

— Я не мог пойти его путем. В той области я не силен.

Комиссар молча протянул Грехему листок с решением Сойка. Физик, близоруко сощурившись, быстро пробежал его глазами.

— Сойк? Великолепно! Я же говорил вам, помните. Боже мой, как это, оказывается, гениально просто. Пожалуйста, верните мою тетрадь, я сейчас же уничтожу свою стряпню.

— Нет, нет, — возразил Бэрд. — Разрешите мне пока оставить ее у себя.

Грехом пожал плечами, но промолчал.

— Скажите, господин Грехем, — поинтересовался Бэрд, — а почему вам не удавалось найти решение раньше? Мне просто интересно знать.

— Видите ли, — несколько смущенно объяснил Грехем, — я все время искал, так сказать, классическое решение. Я — сторонник, если можно так выразиться, логичной науки, шагающей со ступеньки на ступеньку. Методы Сойка: возьмет с потолка некоторую немыслимую функцию, пожонглируем ею — и, пожалуйста, вот вам решение, — эти фокусы не по мне. Но, увы, классический путь не привел к цели. И ради такого случая мне пришлось несколько поступиться своими принципами. Но только ради такого случая.

Слушая рассуждения Грехема, комиссар напряженно думал о другом:

“Как узнать у него о конце записанного на пленку разговора? Как заставить высказаться этого человека, который не хочет, чтобы расследование было доведено до конца. Заставить теперь, когда от себя он, во всяком случае, отвел какое бы то ни было подозрение. Конечно, можно было бы сказать, что произошло убийство. Но Бэрд решил держать это обстоятельство в секрете. Пожалуй, лучше сказать, что теперь расследование интересует его — Бэрда — чисто теоретически, что ему просто хочется свести концы с концами, разобраться, согласовать противоречия. Такое объяснение Грехем должен понять — ему тоже случается биться над трудными задачами”.

Бэрд избрал верный путь. Грехем согласился помочь и стал терпеливо восстанавливать в памяти разговор, интересовавший комиссара. Но, увы, все, что он сообщил, Бэрду было уже известно. Ничего нового. Во всяком случае, ничего, стоящего внимания. Загадки продолжали оставаться загадками.

Итак — Ленгли или Сигрен...

Когда Ленгли протянул Бэрду тонкую пачку листков с формулами, комиссар почти не удивился. Разумеется, это было еще одно решение. По размерам — нечто среднее между трудами Сойка и Грехема. К сожалению, комиссар мог оценивать эти исследования только по такому признаку. Ленгли держал себя иронически и снисходительно.

Каким образом ему удалось? Раньше он почти этим не занимался. Не верил в возможность решения и не мог себя заставить работать, как ему казалось, впустую. Очень хотелось выручите товарищей, снять со всех это идиотское подозрение. Почему избрал другой путь, не тот, что у Девидса? Просто был совершенно уверен, что этот старый чудак вряд ли мог придумать что-либо путное.

Итак, и Ленгли — невиновен. Хотя на него падали серьезные подозрения. Ведь именно он относил чай Девидсу...

Значит — Сигрен. Вот уж от кого менее всего можно было ожидать.

Перед тем как уйти, комиссар попытался выяснить у Ленгли что-нибудь новое относительно разговора, записанного на пленку. Но увы, и Ленгли не сумел сообщить Бэрду ничего интересного.

Бэрд вздохнул и отправился к четвертому физику.

Сигрена он застал за письменным столом, склонившегося над какими-то расчетами. Теоретик был так поглощен этим занятием, что даже не заметил появления Бэрда.

Комиссар несколько минут стоял за его спиной, молча наблюдая, как нервно бегает по бумаге шариковая ручка. Она то перечеркивала прежние записи, то неожиданно останавливалась, не дописав до конца очередную формулу, то снова возвращалась назад и восстанавливала зачеркнутое. Комиссар подождал, пока рука в раздумье повисла над бумагой, и тихо спросил:

— Вам уже удалось решить проблему? Сигрен вздрогнул, резко повернулся и испуганно уставился на комиссара. Придя в себя от неожиданности, он печально покачал головой:

— Нет, эта задача мне не по плечу.

— Не получается? — сочувственно спросил Бэрд.

— И не может получиться. Я же говорил: надо мною тяготеет злой рок.

— Чепуха! — нарочито резко сказал Бэрд.

— Нет, не чепуха, — серьезно возразил Сигрен. — Я чувствую это на каждом шагу. Вот и теперь. Кажется, нащупал путь. И вот-вот отыщу это злосчастное решение. И уже как будто остается всего один шаг, последний. Но я-то знаю, что этот шаг мне так и не удастся сделать. Не судьба. Так оно и происходит — в самый последний момент я натыкаюсь на непредвиденное и непреодолимое препятствие. Так всегда. И вообще, у меня такое ощущение, что я приблизился к какой-то черте за которой находится нечто запретное.

В глубине души Бэрд был чужд каких-либо суеверий. Но он не любил вступать в дискуссии на эти темы. Он отчетливо сознавал, что в такого рода спорах логические аргументы, к сожалению, малоэффективны. К тому же — что поделать — он вынужден был считаться с тем, что диспуты о судьбе и божьем промысле могли серьезно повредить его служебной репутации.

Однако в сложившейся ситуации комиссар решил отступить от своего обычного правила.

— Послушайте, Сигрен, — сказал он, — вы же физик. И, я думаю, лучше, чем кто-нибудь другой, должны понимать, что следствие в иных случаях в действительности может оказаться причиной.

— Не совсем понимаю, — удивленно поднял голову Сигрен.— Что вы имеете в виду?

— Вы убеждены, что все ваши неудачи объясняются тем, что такова ваша судьба. А не приходило ли вам в голову, что все ваши неудачи в действительности связаны с тем, что вы убеждены, будто они вам на роду написаны. Я, кажется, не очень четко все это сформулировал, но надеюсь, идея до вес дошла?

— Вы хотите сказать... — растерянно посмотрел на него Сигрен. — Если бы все было так просто. Какое значение имеет моя... вера в судьбу — скажем так, — если я никак не могу найти решение, которое ищу? Просто я недостаточно талантлив.

— Не знаю, — пожал плечами Бэрд. — Но насколько я понял, вы не можете сделать лишь самый последний шаг. Может быть, понимая, что от этого слишком многое зависит. Но в то же время вы подсознательно убеждены, что вам не удастся избежать грозящих в случае неудачи неприятностей. И это висит над вами, словно Дамоклов меч, туманит ваши мысли и мешает довести дело до конца.

Сигрен долго молчал, глядя куда-то в пространство мимо комиссара. Бэрд терпеливо ждал

— Знаете, комиссар, — наконец произнес Сигрен, — в том, что вы только что сказали, что-то есть. Я сейчас старался припомнить свои прежние беды и, пожалуй, возможно, вы правы, я сам во всем виноват. И сейчас. Ведь я сознательно избрал не тот путь, которым шел Девидс. Я знал, что если получу такое же решение, как и он, то это обернется против меня же. Скажут, что оно и есть украденное решение, что я просто списал с пропавшего листка Девидса. При моем-то везении. Таким образом, я сам себя обрек на неудачу. Ведь проблема сложна необычайно. И уж если вообще оказалось возможным ее разрешить, то вряд ли такое решение может быть получено разными путями.

— Вы говорите — один путь, — задумчиво произнес Бэрд. — Взгляните, пожалуйста, вот на это. И он положил перед Сигреном три решения. Пока Сигрен с раздражающей медлительностью просматривал записи, Бэрд думал о том, какими все-таки удивительно разнообразными могут быть причины, способные побудить человека ко всякого рода выдающимся свершениям. Чувство товарищества, как у Ленгли и Грехема, хотя понимаемое ими по-разному, своего рода спортивная злость, как у Сойка, а может быть, просто страх.. Хотя, казалось бы, отрицательные эмоции не должны приводить к положительным результатам. Да необъятны скрытые резервы человеческой психики. Как найти к ним путь?

— Значит, это все-таки возможно? — пробормотал Сигрен.

Он отложил в сторону листки, принесенные Бэрдом, и стал торопливо просматривать собственные записи. В его глазах вспыхнул лихорадочный блеск. Он с торжествующим видом поднял голову:

— Верно! У меня все верно, абсолютно верно; я остановился буквально перед самой последней формулой. А все остальное совершенно верно! Вы понимаете?

— Вот видите, — мягко сказал Бэрд — Оказывается, и через эту границу можно перешагнуть Поздравляю вас. От всей души. Ваше имя войдет теперь в учебники физики.

— Вы совсем не так меня поняли, — энергично возразил Сигрен. — Разве в этом дело — мне не слава нужна. Я ведь никогда не думал, что способен на такое. Это главное.

Он умолк и, словно зачарованный, стал перебирать свои листки. Но вдруг его глаза погасли, лоб сморщился, лицо приобрело растерянное выражение.

— Но ведь это ужасно, — произнес он потухшим голосом, кивнув в сторону все еще лежавших на столе решений своих коллег.

— Что ужасно? — не понял комиссар.

— То, что они тоже решили.

Бэрд непонимающе взглянул на Ситрена.

— Но ведь вы только что говорили...

— Нет, нет, — торопливо перебил Сигрен, как бы прочитав мысли комиссара — Вы опять меня не так поняли. Ведь я бился над этой задачей для того, чтобы доказать, что решение у Девидса похитил не я. А теперь…

— Что теперь? — переспросил Бэрд, с беспокойным ожиданием глядя на Сигрена и все еще не понимая.

— Теперь, когда задачу решили все, мы снова оказались в равном положении. Каждый из нас может быть похитителем. Ведь кто-то же взял эти злополучные бумажки у Девидса.

“Ах, черт, — выругался про себя Бэрд. — Ведь он прав. Найти свое оригинальное решение мог ведь и тот, кто убил, — для того чтобы оправдаться”.

Комиссар испытал томящее ощущение из далекого детства. Он вспомнил игру, которая состояла в том, что нужно было первым взобраться на высокую гору, нарисованную на листке картона. Играющие бросали кости с очками и передвигали свои фишки с клетки на клетку. Но где-то перед самой вершиной каждого подстерегала коварная клетка. Стоило попасть на нее, и фишке сбрасывалась вниз — к самому подножию горы, и надо было все начинать с нуля. Неужели и сейчас он отброшен к самому началу?

Теперь оставалось только два пути — магнитофонная пленка и чай.

— Вот кто будет рад до смерти, так это Хэксли, — задумчиво продолжал Сигрен. — Можно сказать — такой сюрприз. И на самом краю пропасти.

— На краю пропасти? — заинтересовался Бэрд.

— Ну да. В последнее время дела нашей конторы шли все хуже и хуже. Настолько плохо, что Хэксли был на грани банкротства. Под эту задачу он взял большой заем. Представляете, каким ударом явилось для него исчезновение листка с решением Девидса. Ведь уже в руках держал и вдруг...

“Кто же мог подсыпать яд в стакан чая? — напряженно размышлял Бэрд. — Один из пятерых. Если не эти четверо, то Девидс. Но Девидс отпадает — странно было бы совершить самоубийство в момент великого открытия. А почему, собственно, пять? Ленгли сказал — каждый дежурил один раз в неделю. Но ведь убийство произошло в субботу. Значит, был шестой. Кто же?”

— Скажите, пожалуйста, — обратился Бэрд к Сигрену, — Вы не помните, кто в тот день разливал чай?

— Суббота? Если приходилось работать в субботу — дежурил сам шеф.

“Хэксли? Вот это любопытно”.

— Еще один вопрос. У каждого из вас свой постоянный стакан?

— Нет, зачем же, — ответил Сигрен, с недоумением глядя на комиссара. — Каждый берет первый попавшийся. Разве не все равно?

— Да, да, разумеется, — согласился Бэрд. — А вы не помните, господин Сигрен, когда вы в тот день брали свой чай, сколько еще стаканов оставалось на столе?

В глазах Сигрена мелькнуло беспокойство, но он ответил с готовностью:

— Чай мы как раз взяли почти одновременно все четверо. И разошлись по своим комнатам.

— И после этого на столе оставалось только два стакана?

— Да: Девидса и шефа.

— Благодарю вас.

Так, значит, всыпать тектолон в стакан Девидса мог либо Ленгли в тот момент, когда относил ему чай, либо Хэксли. Но когда мог сделать это Хэксли? Либо тогда, когда разливал чай по стаканам, но это явно нелепо, так как стакан с ядом мог достаться любому, в том числе и самому Хэксли, либо перед тем, как Ленгли пришел за чаем для Девидса. Но ведь и тогда на столе оставались не один, а два стакана. И любой из них мог достаться Хэксли, в том числе и с ядом. Впрочем, для верности он мог всыпать яд в оба стакана, а свой просто вылить.

— А вы случайно не знаете? — снова обратился Бэрд к Сигрену. — Хэксли забрал свой стакан?

— Случайно знаю. Я как раз вышел в гостиную, чтобы налить себе второй стакан. И я видел, как Хэксли взял свой стакан.

— Это был последний стакан? — перебил Бэрд.

— Да, последний. Он взял стакан и выпил залпом, словно его мучила жажда.

Вот и еще одна загадка — следовательно, Хэксли не мог всыпать яд в оба стакана. Но он не мог всыпать его и в один из двух оставшихся — ведь тогда отравленный чай мог бы достаться ему самому. Впрочем, он мог знать, в каком именно стакане яд. Но это слишком опасно: стаканы могли переставить, сдвинуть с места. Нет, вряд ли Хэксли пошел бы на такой риск. Да и зачем в этом случае ему вообще было пить свой чай. Никто ведь его не заставлял и не проверял. Нет, тут что-то не то. И потом самое главное: зачем убивать Девидса? Если каждый из четырех теоретиков мог извлечь из смерти Девидса совершенно очевидную, прямую пользу, присвоив себе его решение, то никакой видимой причины, которая могла бы заставить Хэксли пойти на убийство своего старшего теоретика, как будто не было.

С другой стороны, в то время, когда на подносе в гостиной оставались два стакана, не только Хэксли, но и любой из четырех теоретиков мог всыпать яд. Впрочем, Ленгли стоило, видимо, исключить. Ведь он сам сообщил о том, что относил чай Девидсу. Если бы отравителем был Ленгли, он, конечно, умолчал бы об этом. Тем более что его никто не видел.

Нет, и стаканы с чаем не приводили к цели. Оставалось последнее — отрезанный Хэксли кусок пленки. (А в том, что он отрезан, Бэрд теперь почти не сомневался. Эксперт, которому комиссар показал накануне пленку, подтвердил, что ракорд в конце приклеен уже после того, как сделана последняя запись.

Отворилась дверь, и в комнату вошел Сойк. Вид у него был взволнованный.

— Два слова, комиссар, — сказал он, подходя к Бэрду. — Мне только что удалось доказать весьма любопытную штуку. Оказывается, тем путем, которым, по словам Хэксли, шел Девидс, эту задачу решить вообще невозможно.

— Это точно? — сразу заинтересовался Бэрд.

— Как в обычной арифметике дважды два — четыре.

— Выходит, что Девидс просто ошибся? Ему только показалось, что он нашел решение?

— Сомневаюсь, вряд ли Девидс мог так ошибиться. Что-что, а на ошибки у старика был особый нюх.

— Но если так....

— Вы совершенно правы, — подхватил Сойк, как обычно налету улавливая мысль. — Я думаю, что никакого решения вообще не существовало.

— Что ты говоришь, Сойк? — возмутился Сигрен. — Выходит, Хэксли обманул нас?

— Очень может быть.

— Но Хэксли...

— Хэксли, Хэксли. А что Хэксли? Из того, что он вежлив, корректен и даже любит скрипку, вовсе еще не следует, что он не может быть обманщиком.

— Скрипку? — заинтересовался Бэрд, следуя своей обычной системе, требовавшей устанавливать как можно больше связей между событиями. — Откуда вы знаете, что Хэксли любит скрипку?

— Со слов Сигрена. Помнишь, Сигрен, ты же сам говорил об этом позавчера, когда мы вчетвером обсуждали всю эту дурацкую историю.

— Вы действительно говорили об этом, господин Сигрен? — переспросил Бэрд.

— Ты еще говорил, что Хэксли за скрипку все отдаст и что, по его словам, когда он слушает игру таких выдающихся скрипачей, как Боровский, у него даже давление приходит в норму.

— Да, как будто говорил. Но какое это может иметь значение? Причем тут скрипка?

Бэрд помолчал. Сейчас он и сам не знал, причем. Но одно он знал точно: именно эту часть позавчерашнего разговора Хэксли вырезал. Почему? Скрипка могла оказаться ключом ко всему.

“Скрипичный ключ”, — подумал комиссар и усмехнулся.

— А ты знаешь, — сказал Сигрен, обращаясь к Сойку. — Ведь мы все решили эту задачу. Хотя и различными способами.

— Ну что ж, — отозвался Сойк, не выражая ни особенного удивления, ни особенной радости. — Так и должно было случиться. Еще Нильс Бор говорил, что самый глубокий фундамент науки — это уверенность в том, что при одинаковых условиях в природе наступают одинаковые явления.

— Как вы сказали? — переспросил Бэрд. — Одинаковые явления — при одинаковых условиях?

— Другими словами — в равных условиях действуют одни и те же закономерности, — подтвердил Сойк.

— Так... — задумчиво сказал Бэрд.

У него возникло ощущение, что этот принцип тоже может ему пригодиться. Хотя он еще и не знал, как именно.

— И все же то, что здесь произошло, представляется мне в высшей степени парадоксальным, — сказал он, подумав, что за всю свою богатейшую практику ему ни разу не приходилось видеть, чтобы подозрение в краже служило стимулом, возбуждающим творческую мысль подозреваемых.

— Не удивляйтесь, — успокоил его Сойк. — Весь мир соткан из парадоксов. Можете мне поверить... У французов есть пословица: “Ищите женщину”. А я говорю: “Ищите парадокс”.

БЭРД ПРОТИВ ХЭКСЛИ

Интуиция опытного детектива подсказывала Бэрду, что единственным человеком, который осведомлен относительно подлинной сущности трагического события, происшедшего в теоретическом бюро, является сам его шеф. Комиссар теперь ясно видел, что расследование на завершающем этапе неизбежно превратится в поединок с Хэксли. И все зависит от того, кто в этом поединке возьмет верх. Но чтобы быть уверенным в победе, Бэрд ещё не располагал достаточными сведениями.

Что он, собственно, знал? Что Хэксли зачем-то разыграл всю эту комедию с пропажей документа, которого скорее всего вообще не существовало. Хотя, разумеется, Девидс мог ошибиться, а Хэксли, не успевший досмотреть его записи до конца, мог предполагать, что решение и в самом деле получено. Но тогда документ после смерти Девидса должен был, судя по всему, оказаться у Хэксли. С какой же целью он объявил его похищенным?

Что касается подозрения в убийстве, то, во-первых, оно основывалось на весьма предположительных данных экспертизы, а, во-вторых, комиссару так и не удалось установить момент, когда тектолон мог быть всыпан в стакан Девидса.

Существовало еще и “в-третьих”, пожалуй, самое главное: оставалось неясным, зачем Хэксли понадобилось убивать Девидса.

“Ищите парадокс”, — вспомнил комиссар слова Сойка. Но здесь тот случай, когда и искать не надо — парадоксы сами выплывают со всех сторон. И чтобы в этом бурном море найти верный путь, нужен какой-то маяк. Но какой? Как это говорил Бор: одинаковые условия вызывают в природе одинаковые следствия? Кажется, так? Но почему только в природе? А у людей? Разве поступки и поведение человека не должны подчиняться такому же правилу? Здесь, конечно, сложнее, но все-таки. В большинстве случаев людей “просто так” не убивают. Всегда есть какие-то мотивы. Попробуем принять эту версию. Допустим, что у Хэксли была какая-то причина, чтобы устранить Девидса. И, очевидно, достаточно серьезная, чтобы пойти на преступление.

“Господь нас простит”, — вдруг пришли на память Бэрду слова Хэксли, сказанные мимоходом при их первой встрече. Беспорядочно блуждавшие мысли неожиданно соединили в одну цепочку Сигреновскую веру в злой рок и эту фразу, произнесенную Хэксли. Кто знает, быть может, вера в нечто, стоящее выше человека и управляющее миром, вера, вполне безобидная у Грехема и стоявшая непреодолимой стеной на пути Сигрена, эта вера для Хэксли сыграла какую-то роль в преступлении. Но какую? И еще Бэрд припомнил: перед тем как уйти из кабинета Девидса, Хэксли сказал: “Да поможет нам бог”. Именно не “вам”, а “нам”. Случайно ли это?

Но пока это только самые туманные предположения, и один реальный путь: развивать “скрипичную” тему. Прежде всего он решил проследить историю билетов на концерт Боровского. Здесь факты явно не увязывались. Теоретики передавали друг другу билет, полученный от Мэри, и, казалось бы, к Хэксли это не имеет никакого отношения. Но Хэксли почему-то вырезает из записи именно эту часть разговора. Бэрд чувствовал, что здесь скрыта разгадка.

Итак, какова же история билетов? Один из них закончил свой путь в потайном карманчике записной книжки Девидса.

Другой, очевидно, так и остался у Мэри. А как билеты попали к Мэри? Узнать это можно было самым простым способом — спросить у Мэри.

— Билеты? — переспросила она, наморщив лобик. — Мне их предложил шеф.

— Господин Хэксли? — напрягся Бэрд, почуяв след. — Вы не помните, когда это было?

— Утром в субботу.

— И еще вопрос. Вы приносили вашим сотрудникам еду?

— Да, конечно. Я сама готовила им бутерброды. И сама разнесла по комнатам.

— Так, — удовлетворенно сказал Бэрд. — Благодарю вас, мисс Мэри.

— И это все? — разочарованно протянула девушка.

Бэрд развел руками.

“Теперь, — с удовлетворением подытожил комиссар, — наконец становится ясно, почему Хэксли вырезал именно эту часть записи. Билеты выдают его с головой. Он уже с утра знал, что вечером не сможет пойти на концерт. И отдал ненужные билеты Мэри. А так как Хэксли обожает скрипку, то он мог отказаться от билетов на Боровского лишь при чрезвычайных обстоятельствах. Так как о предстоящей скоропостижной кончине Девидса Хэксли, разумеется, заранее знать не мог, точно так же как и о краже уникального решения, — оставалось предположить, что он знал о предстоящем убийстве. Странно было лишь то, что Хэксли допустил такую элементарную ошибку. Впрочем, нередко сложная конструкция, воздвигаемая преступниками, чтобы замести следы, рушится из-за какой-нибудь мелочи. Но Хэксли совершил и вторую, не менее грубую, ошибку — отрезал часть пленки. Испугался, как бы Бэрд не сопоставил его любовь к скрипке с отказом от билетов, и только навел комиссара на ту часть разговора, на которую он, возможно, вообще не обратил бы внимания. Ну что ж, к счастью, и преступникам свойственно ошибаться.

Во всяком случае, теперь Бэрд располагал вполне достаточным количеством фактов, чтобы попытаться припереть Хэксли к стене.

КРОВЯНОЕ ДАВЛЕНИЕ

Хэксли встретил Бэрда приветливой улыбкой. Он легко поднял свое массивное тело из-за письменного стола и протянул комиссару руку.

— Здравствуйте, комиссар. Очень хорошо, что вы наконец пришли, — произнес он непринужденно, словно вел светскую беседу. — Я не торопил вес, но прошло уже достаточно времени, и мне хотелось бы...

— Вот то, что вы хотели получить.

В глазах Хэксли мелькнуло что-то, похожее на радость, но это выражение тут же сменилось недоверием. Он медленно взял листок, медленно его развернул, достал очки, слишком неторопливо, чтобы это было естественно, протер стекла кусочком замши и, откинувшись на спинку кресла, стал тщательно просматривать написанное. Покончив с этим занятием, он с бесстрастным выражением лица аккуратно сложил листок и спрятал его в ящик стола.

— Разве вас не удивляет, — спросил Бэрд, — что решение, с которым вы только что познакомились, отличается от того, которое, по вашим словам, получил Девидс?

— Нет, это меня не удивляет, — совершенно невозмутимо ответил Хэксли.

Тогда комиссар одно за другим выложил на стол еще три решения.

На этот раз в глазах Хэксли мелькнуло что-то похожее на удивление. Но внешне он этого ничем не проявил. Все так же невозмутимо, может быть только чуточку быстрее, он подвинул к себе бумаги, принесенные Бэрдом, и принялся читать.

Это продолжалось довольно долго, так как Хэксли внимательно вчитывался в каждую строку. Комиссар терпеливо ждал.

Наконец Хэксли просмотрел последний листок.

— Благодарю вас, комиссар, вы вполне оправдали мои надежды. Признаться, я не ожидал, что все они...

С этими словами Хэксли вытащил из кармана чековую книжку и заполнил чек. Поставив подпись, он протянул его Бэрду. Хэксли не поскупился: чек был выписан на две тысячи кларков.

— Спасибо, — сказал Бэрд, — но мне кажется, что я не смогу принять этот гонорар. Не заслужил.

Хэксли удивленно приподнял брови.

— Я не сумел выполнить то, ради чего вы меня пригласили. Я не знаю, кто из ваших сотрудников взял бумагу с решением Девидса.

— Теперь это не имеет значения, — усмехнулся Хэксли. — Я потерял решение Девидса, но зато приобрел четыре других. А с меня достаточно было бы и одного.

— Значит, вы считаете, что я могу взять эти две тысячи кларков со спокойной совестью?

— Повторяю, вы их вполне заслужили, — прокровительственно произнес Хэксли.

— Прекрасно, — сказал Бэрд, пряча чек в бумажник. — Они мне пригодятся. Итак, мы можем считать, господин Хэксли, что дело, для расследования которого вы пригласили меня частным образом, закончено?

Хэксли исподлобья внимательно посмотрел на комиссара.

— Ну, разумеется. Я ведь сказал...

— Прекрасно, — еще раз повторил Бэрд. — А теперь, господин Хэксли, продолжим наш разговор. Но уж, простите, на этот раз мне придется выступить в другой роли — полицейского комиссара.

Хэксли просверлил Бэрда взглядом, но ничего не сказал, только откинулся на спинку кресла.

— Мне придется задать вам несколько вопросов.

— Спрашивайте, — устало проворчал Хэксли. — Ну, спрашивайте же!

— Что вы обнаружили в карманах Девидса?

— Если мне не изменяет память, я уже говорил вам. Но, пожалуйста, могу повторить. Записную книжку, карандаш...

— Так вот, господин Хэксли, это не все, что там было.

— Любопытно.

— В записной книжке Девидса был потайной карман. И в нем лежал билет на концерт Боровского.

— И что же из этого?

— А то, что если бы вы, господин Хэксли, действительно искали пропавшее решение, которое было вам так необходимо, вы, конечно, обнаружили бы этот тайник.

— Ах, вот вы о чем, — с видимым облегчением улыбнулся Хэксли. — Ну что же, комиссар, ваша логика безукоризненна. Это делает вам честь. Вы не ошиблись — никакого решения у Девидса действительно не было.

— Я знал, — заметил Бэрд. — Но мне хотелось, чтобы вы сами сказали это.

Хэксли пожал плечами и рассмеялся.

— Не вижу причин скрывать. Тем более теперь, когда налицо целых четыре решения. Но позвольте вас спросить, каким образом вы догадались, что “решение Девидса” всего лишь моя выдумка?

— Мы к этому еще вернемся. Обязательно. А сейчас я хотел бы выяснить кое-что, связанное с билетами на Боровского. Билет, оказавшийся в записной книжке Девидса, — это один из двух билетов, которые вы утром в субботу отдали Мэри. Ведь это было?

— Да, было. Ну и что же?

— Но вы безумно любите скрипку? Не так ли? И уж если вы решились пожертвовать билетами на Боровского... Одним словом, создается впечатление, будто вы заранее знали о том, что должно произойти в этот день и в этот вечер.

— Хм. Дальше.

— Я был бы еще готов посчитать историю с билетами и смерть Девидса случайным совпадением, если бы вы, господин Хэксли, не перестарались. Вы отрезали от магнитофонной записи именно ту часть, где говорилось о вашей любви к скрипичной музыке. Согласитесь сами, что все это, вместе взятое...

Хэксли неожиданно рассмеялся.

— Ах, вот что. Понимаю. Но на этот раз, комиссар, должен вас разочаровать: ваша непогрешимая логика дала трещину.

С этими словами он полез в карман и, вытащив оттуда какую-то бумажку, протянул ее Бэрду.

Бэрд развернул: это были два билета на концерт Боровского.

— Как видите, они пропали, — добавил Хэксли. — Пропали, несмотря на мою любовь к скрипке. Я думаю, нет надобности специально пояснять, что Мэри я отдал лишние билеты.

Бэрд растерянно вертел в руках билеты. Здание, выстроенное с таким трудом, рушилось.

— Что же касается пленки, — счел нужным пояснить Хэксли, — то, признаюсь честно, тут я просто смалодушничал. Испугался, как бы эта часть беседы не навела на меня необоснованные подозрения.

“Нет, тут что-то не то, — с мучительным напряжением соображал Бэрд, пытаясь ухватиться за ускользающую ниточку. — Вырезал — потому что испугался. А чего, собственно говоря, было ему бояться, если у него оставалось еще два билета. Подозрений? Но в чем? Если бы Девидс умер своей смертью, то никакие подозрения вообще не могли возникнуть. Тут что-то другое. Почему Хэксли вырезал именно эту часть пленки?” Бэрд еще раз повторил про себя то, что ему сообщил Сойк. “Готов за скрипку все отдать... Безумно любит скрипичную музыку... От скрипки даже давление снижается...” Стоп! Черт с ними с билетами — это, кажется, поважнее. Не в этом ли все дело?!

Ослепительная догадка мелькнула в голове Бэрда:

— У вас гипертония? — спросил он быстро и резко. — Какой степени?

— Второй, — машинально ответил Хэксли, изменившись в лице.

— Вы лечитесь тектолоном? — снова спросил Бэрд, не давая Хэксли опомниться.

— Да... то есть... мне советовали...

— Я хочу получить от вас ответ только на один вопрос. — Бэрд посмотрел Хэксли прямо в глаза. — Когда именно вы всыпали тектолон в стакан чая, предназначавшегося Девидсу?

— Комиссар! — возмутился Хэксли. — Вы забываетесь. Это нелепое, чудовищное подозрение, и вы за него ответите. Берегитесь, комиссар!

— Вы ошибаетесь, господин Хэксли, — невозмутимо сказал Бэрд. — Это не подозрение. Я могу доказать, что вы — убийца, с такой же точностью, с какой ваши сотрудники доказывают свои теоремы.

— Это во всяком случае любопытно, — процедил Хэксли.

— Так вот. Когда вы шли к Девидсу, чтобы осуществить свой замысел, вы увидели, что от него только что вышел Сойк. И вы, опасаясь, что Сойк может сообщить, в котором часу он вышел от Девидса, заявили мне, что нашли Девидса мертвым минут на пятнадцать позже, чем это было на самом деле. Вы хотели отвести от себя подозречие. Ведь согласно вашей же версии вы, вернувшись в кабинет Девидса, нашли его уже мертвым.

— Просто мои часы несколько спешили.

— Возможно. Но, к сожалению, Сойк видел вас. Он видел, как вы вошли в кабинет Девидса и закрыли за собой дверь.

— Не вижу логики. Чтобы умереть от сердечного приступа, достаточно и нескольких секунд.

— Да. Но для того, чтобы съесть полбулочки, требуется значительно больше времени.

— Какие полбулочки? — настороженно спросил Хэксли.

— Когда Сойк уходил от Девидса, у него на столе лежала половина булочки. Но около мертвого Девидса ее почему-то не оказалось. Возникает естественный вопрос: когда же он успел ее съесть?

— Но тут вы противоречите сами себе. Отсутствие этой булочки лишь подтверждает, что я вошел к Девидсу не сразу после Сойка, а несколько минут спустя. А в общем, я не знаю, куда исчезла эта булочка. Может быть, ее забрал врач.

— И он же, очевидно, подменил стакан, — медленно произнес Бэрд, глядя прямо на Хэксли.

Хэксли побледнел.

— Довольно, господин Хэксли, — комиссар был резок. — Довольно нам играть в кошки-мышки. Вы отравили Девидса — запираться бесполезно. Но, может быть, вы объясните — зачем вы это сделали?

— Нет, нет, — сорвался на крик Хэксли, — я не убивал его, нет, нет! Это был божий суд!

— Божий суд? — искренне изумился Бэрд. — Как это понять?

— Что ж, я объясню, — устало произнес Хэксли. — Но сперва должен вас разочаровать, господин Бэрд, — голос Хэксли вновь зазвучал твердо и уверенно. — Вам не удастся отправить меня на электрический стул. Хотя бы потому, что ваши улики не убедят ни одного присяжного. Но есть и другие причины. А теперь вернемся к тому, о чем мы уже говорили. Так называемого решения Девидса не существовало. Кстати, вы сказали, комиссар, что догадывались об этом.

— Не догадывался, — поправил Бэрд, — а знал. Это разные вещи.

— Я бы хотел...

— Хорошо, я скажу, — начал комиссар, решив, что таким путем можно оказать на Хэксли необходимое психологическое воздействие. Пусть знает, что логика Бэрда способна восстановить все детали случившегося. — Признаюсь, разобраться было не так просто. Очень уж правдоподобно вы все разыграли. Впервые я подумал о возможности инсценировки тогда, когда Сойк навел меня на мысль, что ваша акция с оставлением сотрудников в лаборатории на субботний вечер и воскресенье в случае действительного похищения решения у Девидса не имела бы никакого смысла. Ведь листки с расчетами можно без труда уничтожить, предварительно разобравшись в их содержании. Впрочем, я допускал, что бы могли поступить так и потому, что надо было как-то действовать, а эта акция была первым, что пришло вам в голову.

Хэксли неопределенно хмыкнул.

— Но потом я узнал, что в воскресенье вы разрешили Мэри прийти в лабораторию и накормить ваших сотрудников. Это было по меньшей мере нелогично. Ведь если бы решение Девидса действительно существовало, то похититель вполне мог с помощью Мэри переправить его в город.

— Но все это лишь догадки, — заметил Хэксли. — Так сказать, психологические этюды.

— Верно. Но несколько позже я получил и вполне строгое доказательство. Сообщая своим сотрудникам о пути, которым будто бы шел Девидс, вы ведь выбрали заведомо ложное направление, не так ли?

— Верно. Я избрал путь, который, на мой взгляд, не должен был привести к цели. Но только на мой взгляд. Я мог и ошибиться. Не исключена возможность, что решение может быть получено и таким путем. Кто знает?

— Я знаю, — сказал Бэрд. — Знаю, что это абсолютно невозможно.

И он положил на стол перед Хэксли доказательство Сойка. Хэксли прочел и усмехнулся:

— Сойк? Остроумно, ничего не скажешь.

— Итак, — сказал Бэрд, — вернемся, как говорится, к нашим баранам. Итак, вы придумали историю с несуществующим решением и ради этого убили Девидса. Но зачем? Признаюсь, это единственное, в чем я до сих пор не могу разобраться.

— Как? — тоном снисходительного превосходства проговорил Хэксли. — Вы до сих пор этого не поняли?

Он откинулся на спинку кресла, снял очки, прищурился и начал говорить — спокойно, даже с некоторой долей любования собой, словно над ним не тяготело обвинение в убийстве.

Да, он, Хэксли, поставил перед своими сотрудниками небывалую, невиданную задачу. Но у него не оставалось другого выхода. Он находился на грани банкротства. Еще какой-нибудь месяц, и ему пришлось бы объявлять себя несостоятельным должником. И — конец всему. Только решение вакуумной задачи могло его спасти. Он верил в способности своих сотрудников, по крайней мере, некоторых из них, верил в то, что задача им по силам. Но большинство современных физиков считало проблему неразрешимой. Да и его теоретики думали так же. Гипноз невозможности. Непреодолимый психологический барьер. Как его разрушить, развеять иллюзию неразрешимости? Он долго размышлял об этом. Пока наконец у него не созрела гениальная идея. И подсказал ее — вот где ирония судьбы — сам Девидс, предложив воспользоваться жребием. А потом он вспомнил о тектолоне. Но, нет, нет, пусть комиссар не думает — он не убивал Девидса, то есть он не хотел убить именно Девидса — это была “честная игра”. И выбор в ней был предоставлен богу.

Да, да, пусть комиссар не удивляется — он, Хэксли, совершенно искренне верит в бога. И физика ему совсем не мешает.

— Да, я решил положиться на волю божью, поскольку все находится в его руках, — продолжал Хэксли. — Если бы умер я, все было бы кончено само собой... А если провидение избрало бы кого-то другого, я получал возможность этим воспользоваться. И в. субботу, разливая чай, я всыпал в один из стаканов смертельную дозу тектолона. Но заметьте — стаканов было шесть, в том числе и мой, и я не знал, кому достанется “тот” стакан. Я нарочно повернул поднос и несколько раз поменял местами стаканы, чтобы самому не знать, в каком из них яд. Из своего кабинета я наблюдал, что произойдет. Четверо взяли стаканы почти одновременно. Я ждал, что будет. При той дозе тектолона, какую я применил, смерть должна была наступить через пять—семь минут. Но вот одного за другим я увидел всех четырех теоретиков. Они были живы, а прошло уже больше десяти минут. На подносе оставалось всего два стакана, и один из них предназначался мне. В одном из них была смерть. Потом я увидел, как Ленгли отнес пятый стакан Девидсу. На столе остался только мой стакан. Я собрался с духом, вышел в гостиную и, не раздумывая, залпом выпил уже стывший чай. Итак, я мысленно приготовился к смерти и вверил себя воле божьей. Я или Девидс?.. Один из нас должен был умереть. Эти последние решающие минуты я хотел провести вместе с ним. Когда я вошел, Деаидс пил чай. Оставалось еще полстакана. И для меня это были мучительные мгновения. Девидс жил — и это могло означать, что яд достался мне. Но потом все совершилось почти мгновенно. Девидс схватился за сердце и упал, даже не вскрикнув. Это была легкая смерть. Бог избрал его и тем самым одобрил мой план.

— Бог? — не сдержался Бэрд.

— Разумеется. Это был божий суд. И, следовательно, суд справедливый.

Бэрд слушал потрясенный, тщетно пытаясь собраться с мыслями.

— Да, комиссар, это был суд справедливый, — продолжал между тем Хэксли, — Девидс все равно ничего уже не мог. Он выдохся совершенно. Итак, Девидс умер. Ну, а остальное вы знаете. У моих сотрудников был единственный выход доказать свою непричастность к похищению — представить свое собственное решение, не похожее на решение Девидса.

“Так вот почему, — подумал Бэрд, — Хэксли заведомо неправильно охарактеризовал творческие возможности своих сотрудников. Он сделал это намеренно— чтобы я наибольшее давление оказал на Сойка, самого талантливого из всех и, следовательно, способного скорее других решить задачу”.

— Но главное даже не в этом, — продолжал Хэксли.—Я знал, что отрицательные эмоции плохой союзник в научных исследованиях. Главное было в том, чтобы мои теоретики поверили: решение проблемы в принципе существует. И я надеялся, что хоть одному из них удастся найти его. Но благодаря вам, комиссар, они сделали это все четверо. Поздравляю вас, комиссар, — вы стали непосредственным участником великого открытия. Я, пожалуй, думаю даже, — Хэксли испытующе посмотрел на Бэрда, — что было бы справедливо увеличить ваш гонорар. Скажем, вдвое или втрое. Теперь, к счастью, я могу себе это позволить.

— Увы, — сказал Бэрд, — жаль, что эта мысль не пришла вам в голову несколько раньше. А сейчас я мог бы подумать, что вы предлагаете мне взятку, господин Хэксли.

— Напрасно, комиссар, напрасно, — Хэксли уже пришел в себя и держался подчеркнуто нагло. — Ведь каков баланс: минус — Девидс, бывший ученый, не представлявший уже никакой ценности для человечества, а плюс — величайшее открытие! Бизнес есть бизнес. Тем более, не забывайте, я предоставил все богу, так что все это решено на небесах. Все это — свыше! Нет, комиссар, игра стоила свеч!

—Да, — подавленно сказал Бэрд, — есть много способов заставить людей работать. Китайцы, говорят, даже запирали своих мудрецов до тех пор, пока они не решат поставленную задачу. Но вы изобрели нечто совершенно оригинальное. Что касается убийства, то как раз это дело у нас довольно обычное. Убивают друг друга, политических деятелей, конкурентов, даже президентов. Тоже способ решения задач. Но совершать с помощью убийства научные открытия — нет, господин Хэксли, вы далеко опередили всех. Я, как и многие другие, думал, что гений и злодейство несовместны. Но, оказывается, возможно гениальное злодейство.

— О, комиссар, — ядовито усмехнулся Хэксли, — вы слишком высоко оцениваете мои скромные заслуги. Но все это — философия, а я занимаюсь делом. И, как видите, достаточно успешно. Я профессионал, комиссар, а остальное меня не интересует.

— Что ж, — ответил ему не менее ядовитой улыбкой Бэрд. — Как профессионал, вы, быть может, даже заслуживаете Нобелевской премии. И все-таки не могу понять, как все это согласуется с вашим христианским мироощущением?

— Повторяю, все в руках божьих.

— Да, несомненно, это очень удобная формула. В свое время она позволила отправить на костер миллионы людей. Что уж тут один Девидс!

— Вы снова забываете, что себя я поставил в равные условия со всеми остальными. Выбор мог пасть на меня, но господь решил иначе.

— Но таким путем, — возмущенно сказал Бэрд, — можно оправдать вообще любое убийство. Если все, что совершается, происходит по воле божьей, то она, эта воля, направляет и руку каждого убийцы.

— Это — казуистика.

— Нет, это простая логика... Но пойдем дальше: в таком случае за все должен нести ответственность бог, а не тот или иной человек.

— Вот это совершенно справедливо, — усмехнулся Хэксли. — Но вы делаете ошибку, господин Бэрд, приравнивая то, что произошло в моей лаборатории, с какими-то рядовыми преступлениями. Должно быть, вы не очень хорошо представляете, что значит наше открытие практически. Теперь любые вещества можно добывать из вакуума, из пустоты. Я уж не говорю о золоте. Вы понимаете, что это значит? Золото! В неограниченном количестве. Сталь, нефть, уран. Нет, не надейтесь, дорогой комиссар, что все это дойдет до суда и принесет вам славу. Мне нечего опасаться.

“Иными словами, для решения великих научных проблем хороши любые средства?! — хотел возмутиться Бэрд, но сдержался. — Ведь он прав, — мрачно подумал комиссар. — Таких, как Хэксли, у нас не судят. И эту чудовищную историю, конечно, замнут, так уже бывало, когда дело касалось людей, за которыми стояли кларки...”

Комиссар медленно поднялся, достал из кармана чек, выписанный Хэксли, молча положил его на стол и так же молча вышел из комнаты.

У него было такое ощущение, словно не он раскрыл преступление и уличил преступника, а его самого в стальных наручниках ведут по узкой дорожке, с которой нельзя сойти ни вправо, ни влево. И путь этот, ко всему прочему, еще и осенен крестом...

“Наука и религия”, 1974, № 8 - 11.