Синие люди (часть 2)

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Глава 9. ТРИ ХОЛОСТЯКА

Пожалуй, сегодня уже не многие помнят, что остров Холостяков когда-то назывался островом Акул. Смена названия произошла лет двадцать назад при довольно любопытных обстоятельствах, наложивших решительный отпечаток на нынешний стиль жизни известного великосветского курорта.

На одном из пленарных заседаний Ассоциации миллионеров-холостяков вице-президент Раул Бланкмейстер, ныне покойный, зачитал открытое письмо некоего Эдмонта Бэйла...

Впрочем, рассказывать об этом надо не так.

Остров Акул был сам похож на акулу. Он имел восемьдесят четыре мили в длину, шесть миль в ширину, а в высоту сорок метров, если острова можно характеризовать в трех измерениях. Северная часть, заостренная и изогнутая, словно акулий хвост, выходила в открытое море. Она была голой и мрачной, сплошь состоящей из больших и малых холмов, покрытых гладкими валунами, доставшимися в наследство от ледникового периода. Многократные и утомительные попытки найти там полезные ископаемые ни к чему не привели, и эта часть острова, прорезанная, правда, отличной дорогой, была оставлена в своей первобытной дикости и признана государственной.

Зато южная часть могла бы вызвать зависть лучших курортов мира. Отделенная от Ньюкомба проливом, напоминающим Ла-Манш, она полого спускалась к морю, образуя совершенно ровные многоступенчатые террасы, словно нарочно приспособленные для строительства отелей. Желтый песок, целебный воздух, прекрасные источники пресной воды, великолепное море, много солнца, тенистые пальмовые деревья, неумолчно поющие птицы и, наконец, поражающие своей стройной красотой реликтовые сосны, сохранившиеся, говорят, лишь в трех местах земного шара,— не райский ли уголок для тех, у кого есть предприимчивость и кларки в кармане?

Увы, коммерцию финансовым акулам самым нахальным образом испортили акулы морские. Их было так много, что не только купаться, но даже оставлять на, берегу вещи и съестные припасы было опасно, так как акулы выбрасывались из воды, успев перед смертью проглотить добычу.

Остров был обречен. В его южной части открылась единственная харчевня “Петух”, в которой редким гостям давали жидкое пиво, салат из морской капусты и отбивные из акульего мяса.

Вот тут-то на сцене и появляется впервые Эдмонт Бэйл — средней руки миллионер, но зато активный член Ассоциации миллионеров-холостяков. Собственно, появляется он не на сцене, а на острове, в харчевне “Петух”, где съедает одну отбивную, а затем долго думает, решая в уме сложную задачу.

Затем происходит пленарное заседание, на котором ныне покойный Раул Бланкмейстер и зачитывает открытое письмо Эдмонта Бэйла.

Письмо следующего содержания:

“Уважаемые холостяки! Братья по кларкам! Я вынужден открыться перед вами: вот уже три года, как я женат. (Гул возмущения в зале.) Более того, у меня есть годовалая дочь. ( Крики: “Позор!”, “Долой его!”) Но я слишком поздно осознал ошибку и раскаиваюсь. Судьба жестоко наказывает меня одним тем, что я вынужден покинуть нашу славную Ассоциацию. Но прежде, чем распрощаться с вами, я хочу хоть немного облегчить свои страдания. (“Только не за наш счет!”) Уважаемые холостяки! Вот уже много лет мы занимаемся тем, что изыскиваем возможность разумно тратить наши лишние кларки. Так вот, дорогие братья по кларкам, я хочу предостеречь вас от тех... (“А ты кто такой?!”)... кто предложит вам создать на острове Акул курорт для холостяков! (“А почему бы и нет'”, “Захотим—и построим!”) Я знаю, что скажут вам совратители ваших миллионов! (“Пророк нашелся!”) Объедините капитал, скажут они, и поставьте на южной части острова заградительную сетку! (“Прекрасная идея!”) Это будет стоить всего шестьдесят миллионов кларков! (“Сколько? “Сколько он сказал?!”) Но позвольте дать вам искренний совет: ни в коем случае... (“Долой!”, “Это уже слишком!”, “Он еще смеет советовать!”)... не соглашайтесь! Не осваивайте остров Акул! Это — гиблое дело!..”

Дальнейшее потонуло в сплошном протестующем реве, и письмо Эдмонта Бэйла так и не было дочитано до конца. Тут же вопреки его совету был создан Комитет по освоению, составленный из шестнадцати отъявленных холостяков. В ближайшие три дня были выкуплены у государства (разумеется, по взвинченным ценам) участки на южном берегу острова. Полным ходом началось строительство морского порта, аэродрома, сорока трех отелей, множества ресторанов, пляжей, баров, станций обслуживания автомобилей, купальных залов, подземных гаражей, бассейнов, канатных дорог и парикмахерских салонов. Стальная сетка, словно намордник, надетая на утолщенную южную часть острова, действительно обошлась в шестьдесят миллионов, если не считать пособий, выплаченных семьям тридцати шести водолазов, погибших при ее установке. Морские акулы, потыкавшись мордами в решетку, сдались, подняв кверху острые плавники и признав бесспорную победу за миллионерами, объединившими свои усилия.

Спрашивается, что со всего этого имел Эдмонт Бэйл, так неуклюже пытавшийся предостеречь своих братьев от рокового шага? Форменный пустяк! отель “Ум хорошо, а кларк лучше”, расположенный на самой ровной террасе, у самого желтого пляжа — на участке реликтовых сосен, купленном Бэйлом за бесценок у хозяина бывшего “Петуха” еще задолго до того, как Ассоциация получила открытое письмо.

С тех пор остров Акул и стал называться островом Холостяков. Фешенебельный курорт мог спорить своей славой с Дубровниками, Ниццей, Солерно, Золотыми Пясцами, Сочи и Калифорнией. Ежегодно здесь отдыхали сорок три миллионера-холостяка, до двух сотен семейных миллионеров. Президент, многочисленные министры, наследные принцы из зарубежных государств, всевозможные коронованные и пока еще не коронованные особы, а также самые могущественные короли гангстеров. Кроме того, все, у кого в кармане имелись кларки, могли приехать сюда, чтобы оставить их в карманах холостяков и прежде всего нынешнего мультимиллионера Эдмонта Бэйла.

Наконец — что очень важно для понимания стиля курортной жизни, — холостяки с самого начала провозгласили принцип. “Все, что угодно, но только для одиноких!” Мужьям с женами и женам с мужьями въезд на остров был категорически запрещен. Короли и королевы, президенты и президентши, клерки и клеркши — одним словом, семейные пары всех рангов — оставляли дома обручальные кольца, селились в разных номерах отелей и церемонно знакомились на пляже, как будто впервые друг друга видели.

Разумеется, это была милая и пикантная условность, но играли в нее так, что даже переигрывали. Мужчины ухаживали за своими (или чужими) женами с пылкостью и осторожностью заядлых холостяков, а женщины кокетничали со своими (или чужими) мужьями с такой непосредственностью, как будто никогда не стояли под венцом. Роковые последствия этой внешней и внутренней свободы улаживались сами собой, что, впрочем, стало модным для нашего времени. Верхом неприличия считалось не только ревновать, но и бросать ревнивые взгляды, а малейший намек на родственность приводил к необходимости покинуть остров. Дело дошло до того, что даже родные братья предпочитали не узнавать друг друга, а сестры, столкнувшись, презрительно отворачивались.

Курортной газете дали название “Прекрасное одиночество”.

Таким образом, почти все на этом острове были друг другу родственники, хотя делали вид, что чужие, и все были воистину чужими, хотя в миру считались родственниками.

И только один официальный скандал потряс два года назад нравственные основы миллионеров-холостяков. После смерти почтенного вице-президента Ассоциации Раула Бланкмейстера неожиданно выяснилось, что у него имеются шесть дочерей и два сына, не говоря уже о супруге, которые тут же передрались из-за наследства. Недели две подряд центральная печать только и занималась подробным описанием судебного процесса, отпуская при этом ядовитые замечания в адрес Ассоциации. Наследство, надо сказать, было немалым и состояло, кроме прочего, из очаровательной монорельсовой дороги, ведущей от аэродрома к побережью, и шикарного отеля под названием “Холостяк из принципа”.

Трое мужчин, прибывшие вечером 27 мая рейсом из Нью, как раз и воспользовались этим отелем.

Всю дорогу Гард тщательно обдумывал план действий. Из чего, собственно, он мог исходить? Сведения были чрезвычайно скупые и сумбурные. Он знал, во-первых, что ребенка должен был сопровождать человек, у которого имелись документы на имя Боба Лангера, и что этот человек не был последним звеном в преступной цепи. Во-вторых, судя по фразе Лангера, сказанной Честеру: “Для морды, когда я буду на пляже, у меня есть собственное полотенце”, — он должен был (или просто хотел?) выйти на пляж. Логичным было предположить, что опасность и сложность задания, которое выполнял Лангер, не позволяют ему вести на острове беззаботную жизнь курортника. Скорее всего, выход на пляж диктуется необходимостью. Но какой? Не там ли должна произойти встреча с очередным звеном? Если там, то, спрашивается, где в это время могла бы находиться Рони Фишер? Хотя детей на острове Холостяков было пруд пруди, все же появление мужчины с ребенком являлось отличным поводом для сенсационной заметки в “Прекрасном одиночестве” со всеми, как говорится, вытекающими последствиями. Не учитывать этого преступники не могли. Значит, Боб Лангер должен выходить на связь один, оставив где-то спящую Рони? Где? Очевидно, в отеле. Где ж еще? А то, что именно спящую, косвенно подтверждалось найденными у Лангера шприцем и ампулами с морфинилом.

Наконец, Гарду надо было решить вопрос о том, какой из сорока трех пляжей годился преступникам для связи и в каком из сорока трех отелей мог остановиться с ребенком Боб Лангер. Вероятнее всего, в том, который находится ближе всего к аэродрому, с одной стороны, и к пляжу — с другой. Чем короче эти пути, тем легче преступникам. Если так, то лучше “Холостяка из принципа” нечего и желать. Прямо на аэродроме можно сесть в закрытую кабину “раулки”, как называли курортники монорельсовую дорогу, ныне принадлежащую жене покойного Раула Бланкмейстера, и прямым ходом добраться до отеля “Холостяк из принципа”, а уж тут всего десять метров до пляжа. Конечно, “Ум хорошо, а кларк лучше” — более комфортабельный отель, и путь от него к пляжу, хоть и длиннее, проходит через рощу великолепных реликтовых сосен. Но, как справедливо решил Гард, преступникам должно быть не до комфорта и эстетических наслаждений.

В-третьих — и это, пожалуй, самое сложное, — Гарду следовало угадать, для какого креста были нужны Бобу Лангеру два полотенца с метками. То ли на пляже был какой-то крест, который он был обязан накрыть полотенцем, то ли сам обвязаться ими крест-накрест, то ли вышедшие к нему на связь преступники должны были в виде пароля положить на полотенца какие-то кресты... Вариантов рисовалось так много, что Гард перестал ломать над ними голову, тем более что все пароли традиционно строились по принципу наибольшей алогичности.

Разумеется, Гард понимал, что все его предположения в известном смысле не стоят и лемма.

Прямо на аэродроме Боб Лангер мог преспокойно передать ребенка в другие руки, получив взамен разрешение два-три дня поваляться на пляже. В этом наипростейшем варианте, правда, не было ясного места для полотенец и креста, но кто сказал, что место это должно быть “ясным” и что таинственные предметы вообще имеют отношение к передаче ребенка, а не, положим, к получению Лангером гонорара за работу?

Одновременно с этим Гард понимал и то, что в его положении надо учитывать только те варианты, к которым ведет ниточка из неосторожных фраз, сказанных водителем малолитражки Фреду Честеру. Ведь после знакомства с Гардом потрясенный Боб Лангер прочно умолк, да и не было времени его допрашивать...

Так думал комиссар, сидя в самолете и уже не имея возможности посоветоваться с Таратурой и Честером. С того момента, как они очутились в салоне тихоходного, но вместительного “Птеродактиля”, курсирующего между Нью и островом Холостяков, они не должны были знать друг друга. Внешняя независимость диктовалась тактическими и конспиративными соображениями и, кроме того, облегчала взаимную подстраховку. Все трое знали лишь о том, что жить нужно в отеле “Холостяк из принципа”, по возможности в соседних, граничащих между собой номерах, и кто из них какую роль должен играть. Об этом Гард шепнул Таратуре при выходе из самолета, шагая по трапу за его спиной, а Таратура сказал Честеру, сев с ним вместе в одну кабину “раулки”.

Вид у Таратуры уже был надменным и чопорным: он поспешил войти в роль, поскольку Гард приказал ему быть “миллионером”.

Честер долго не мог уснуть. Балконная дверь была распахнута настежь, доносился шум прибоя, и эти равномерные, тяжелые вздохи будоражили мозг, и без того настроенный на грустные размышления. “Кто знает, — думал Фред, — не находится ли Майкл где-то совсем близко? И тоже, наверное, не спит и мучительно соображает, что же это такое случилось, если не приходят за ним мама с папой...”

Допустить, что сына нет в живых. Честер не мог.

Ночью ему приснился сон. Как будто он стоит на капитанском мостике белоснежной яхты, а по веревочной лестнице быстро взбирается на фок-мачту маленький Майкл. Сердце Фреда сжимается от тоски: сын может сорваться в море, а вокруг — акулы, их не видно сейчас, но всем существом своим Честер чувствует, что они ждут добычу. Еле держится Майкл, слабея на глазах, и вот уже бросил одну руку... “Майкл!” — кричит Честер.

И просыпается.

Фу, какой жуткий сон! Была бы рядом Линда, она бы сказала: “Не к добру это, Фреди, с Майклом что-то случится”. Уже случилось... И вдруг — не во сне, а наяву — Честер отчетливо представил себе, что происходит с украденными детьми. Здесь, в курортном городе, есть тайный ночной клуб, в котором за большие деньги миллионерам показывают, как в огромном бассейне, наполненном прозрачной зеленой водой, акулы пожирают ребенка!

Было уже светло. Весь покрытый холодной испариной, Честер быстро оделся и вышел из номера.

В кафе за одним из столиков он тут же увидел Таратуру. Инспектор уже покончил с завтраком я нахально читал “Биржевые ведомости”, попыхивая отличной гаванской сигарой. Не имея сил оставаться в одиночестве. Честер подошел к столику, близко стоящему к Таратуре, и сел так, что их спины оказались в метре друг от друга.

— Кофе и джем, — сказал Фред официанту, молодому человеку лет шестнадцати, мгновенно появившемуся рядом, — и пачку сигарет.

— Может быть, сигару? — предложил официант. Фред отказался. Он мог, конечно, последовать примеру инспектора, тем более что на острове было принято жить в кредит, расплачиваясь по счетам лишь за день до отъезда, а у Гарда, надо полагать, была с собой чековая книжка. Но Честер не имел привычки курить сигары и не хотел изменять себе даже за чужой счет.

Еле дождавшись ухода официанта, Фред сказал, не поворачивая головы:

— Мне приснился ужасный сон!

— С приятным пробуждением! — тихо ответил Таратура, переворачивая страницу “Ведомостей”.

— Я, кажется, понял, куда деваются дети!

— Куда?

Словно из-под земли вырос официант и поставил перед Честером серебряный кофейник и блюдечко с джемом. Подождав секунду, не последует ли какой-нибудь новый заказ — заказ не последовал, — он пододвинул Фреду еще одно блюдце с пачкой сигарет и мягко отошел от стола.

— Их скармливают акулам в тайном клубе миллионеров-холостяков! — выдохнул Честер.

Таратура поперхнулся сигарным дымом, но тут же взял себя в руки и тихо сказал сам себе:

“Тс-с-с!” Затем спокойно повернул еще одну страницу “Ведомостей”.

— С перцем? — спросил он, не оборачиваясь к Фреду.

— Ты осел! — возмущенным шепотом воскликнул Фред. — Я не шучу ни одной секунды!

Таратура поднял голову и медленно обвел глазами кафе. То же самое сделал Честер, явно почувствовав неуместность своего громкого восклицания. Но нет, но не вызвало ничьего интереса. Ближе всех к Фреду завтракал в одиночестве седой господин лет пятидесяти, демонстративно отвернувшись от дамы примерно такого же возраста, которая сидела за соседним с ним столиком. Они были похожи друг на друга, как могут быть похожи брат с сестрой или супруги, прожившие вместе не один десяток лет. В другом конце зала оживленно беседовали два господина, откровенно показывая окружающим свежесть своего знакомства и отсутствие между собой даже намека на родственность. Больше в кафе никого не было, если не считать мальчика лет семи, который, промокнув салфеткой губы и сделав даме незаметный жест рукой — я, мол, пошел, пока! — уже поднимался из-за стола.

— У тебя есть какие-нибудь данные? — слегка умерив веселое настроение, тихо спросил Таратура.

— Нет, я это понял.

Таратура чуть поднял и опустил плечи.

— Тогда при чем тут АЦХ? — произнес он. — Или акулы обожают детей только с таким генетическим кодом?

— Ты полагаешь? — с надеждой в голосе сказал Честер. — Об этом я как-то не подумал.

— Прости меня, Фред, но я иногда думаю, глядя на тебя - ну и характер! Я бы в твоем положении ни улыбаться, ни шутить не мог...

— Считай, что это нервное, — строго сказал Честер. — Где Гард?

— Не знаю, — тихо ответил Таратура, рассматривая сгоревшую треть сигары. — С утра он купался, но креста не нашел. Мы встретились с ним у лифта. Нам с тобой велено к десяти быть на пляже. Займешь место недалеко от меня. Кстати, возьми себе купальный костюм. Это рядом, в салоне.

— А ты?

— Ого! — сказал Таратура. — Еще вчера вечером. А какой у меня “Бюик”, Фред! Ты сдохнешь от зависти.

— Напрокат?

— Ну и что? Мы, миллионеры, можем позволить себе...— Таратура вдруг умолк и через паузу тихо сказал — Фреди, закрываем фонтаны. Опять она!

Действительно, в кафе входила та самая девица, которая летела вместе с ними в самолете. Еще в воздухе она не очень, правда, явно, но все же проявила интерес к Таратуре, кресло которого стояло наискосок от нее. Несколько раз обернувшись, инспектор ловил пристальные взгляды, в которых не было откровенного заигрывания, что и смутило его. Поговорить о девице “трем холостякам” подробно не удалось, поэтому каждый придумал себе наиболее подходящую версию. Таратура решил, что она определенно из “этой шайки”, причем что-то заподозрила и выбрала объектом наблюдения именно его, как самого внушительного и потому, вероятно, главного; не зря девица остановилась в этом же отеле и сняла номер, соседствующий с номером инспектора. Честер, оценив внешние данные попутчицы — она была типичной голливудской красавицей, но, пожалуй, несколько крупноватой для солистки и более подходящей для роли “блондинки из кордебалета”, — подумал: “Везет же дуракам!” — имея в виду Таратуру и полагая, что красавица просто ищет курортные приключения, начав уже в воздухе. Что касается Гарда, то при всех случаях он посоветовал бы Таратуре соблюдать осторожность, о чем и предупредил его, встретив у лифта.

Ей было лет двадцать. Белые узкие брюки с золотыми “молниями”, расклешенные внизу, белая блузка с громадным декольте, прямые светлые волосы и теннисная ракетка в чехле из шагреневой кожи — все это, естественно, не могло не привлечь внимания мужчин, находящихся в кафе. Двое, оживленно беседовавшие в другом конце зала, мгновенно умолкли, завороженные спортивным видом и здоровой красотой девушки. Седой господин тоже прервал завтрак. Блондинка на секунду задержалась в дверях, но очень быстро нашла Таратуру. Ее ресницы, покрашенные в голубой цвет, дрогнули. Решительно пройдя к столику, стоящему близко к тому, за которым сидел инспектор, она как бы случайно задела ракеткой “Биржевые ведомости”.

— Ах, извините, — сказала красавица.

— Ничего, — буркнул Таратура и тут же удалился, даже не посмотрев на девицу.

В глазах у нее на мгновение вспыхнула ярость, но Фред не понял, то ли она была вызвана уязвленным женским самолюбием, то ли явилась реакцией малоопытного сыщика на неудачу.

Гард полусидел-полулежал в шезлонге, раскинув руки и подставив себя солнцу. Босой ногой он нежно гладил песок, и это было единственное движение, которое позволил себе комиссар. В остальном он казался гипсовым изваянием, выставленным на пляж для просушки. Вот уже двадцать минут Гард не шевелился, резко контрастируя со всеми, кто был вокруг него. Глаза комиссара были прикрыты дымчатыми очками-зеркалками, и Честер подумал, что даже они сомкнуты.

Прямо у ног Гарда с вызывающей откровенностью лежали два полотенца метками кверху, положенные крест-накрест. “Ну что ж, — решил про себя Честер, — если Дэвид пробует этот примитивный вариант, значит, и в нем есть смысл. Чем черт не шутит!”

Шагах в двадцати от Фреда — и, стало быть, в тридцати от комиссара — расположился Таратура. Он взял в салоне аппарат для загорания, который принесли на пляж два дюжих парня: длинное ложе, собранное из тонких алюминиевых трубок и снабженное системой рычажков, подставок и подвесок. Инспектор не просто лежал, а, можно сказать, возлежал между небом и землей, вставив руки и ноги в специальные отверстия, и через определенные промежутки времени, которые зависели от нажатия на крохотный рычажок, аппарат сам переворачивал его со спины на бок, с бока на живот, а потом в обратном порядке. Со стороны казалось, что мощное тело инспектора, как баранья туша, медленно крутится на вертеле, поджариваясь на горячем солнце. Таким образом, как понял Фред, Таратура обеспечил себе отличный круговой обзор, не вызывая ничьего подозрения.

Вокруг сидели, лежали, стояли и ходили полуодетые люди, демонстрируя друг другу разнообразие фигур и пляжных костюмов всевозможных расцветок. Некоторые, надев легкие акваланги и вооружившись подводными ружьями, уходили подальше в море, хотя всем было известно, что стальная решетка сделала его почти дистиллированным. Впрочем, кое-какая рыбешка все же имелась — ее, говорят, ночами завозили в цистернах и выпускали в прибрежные воды.

Честер лег прямо на песок, отодвинув в сторону надувную подстилку, и закрыл глаза. Увы, ни море, ни солнце, ни воздух, ни веселое разноголосье пляжа его не радовали, а, скорее, раздражали. Он чувствовал себя солдатом, странным образом оказавшимся не на поле боя, а на поле отдыха, и ему казалось, что все замечают это, как будто он одет не в тонкие шерстяные плавки, а носит на себе тяжелое воинское обмундирование: за спиной рюкзак, на ногах ботинки, портупея сжимает грудь, а в руках — автомат.

Странная тень легла на лицо Честера, и он открыл глаза. Над ним стоял человек в широкополой шляпе, в шортах и в красном шелковом шарфике, небрежно повязанном вокруг шеи. Через плечо на длинном ремне он держал мольберт, в руках — коробочку (вероятно, с кистями и краской), а на лице его была написана нерешительность, словно он выбирал, но не мог выбрать место, где бы пристроиться. Оглядев пространство между Фредом и Таратурой, он, будто прицелившись, посмотрел на море, потом на отель — каков, мол, вид? — и, цокнув языком, пошел дальше. Точно так же он остановился в трех шагах от Гарда — комиссар не сделал ни одного движения — и вновь прицелился. Нет, не годится! Широкополая шляпа медленно удалилась, и скоро Фред потерял ее из вида. Таратура тоже коснулся рычажка, переворачивая себя в сторону, противоположную той, в которую ушел художник.

Какая-то пара, выйдя из моря, прошла в непосредственной близи от Гарда, и молодой человек будто бы невзначай наступил на полотенце с меткой. Фред тут же поднял голову, и Таратура застыл на левом боку, почти не дыша. Но молодой человек нагнулся, поправил полотенце и что-то сказал Гарду. Комиссар кивнул головой. “Наверное, извинился, — подумал Честер. — О боже, как велики глаза у подозрительности!”

Шло время. Появлялись еще какие-то люди, проходили мимо Гарда и даже обращались к нему с вопросами, неизменно вызывая напряжение мысли и нервов у Честера и Таратуры — вероятно, у комиссара тоже, — но затем исчезали, подтверждая действительную случайность своего появления.

Гард трижды выкупался и трижды обсох, прежде чем на пляже вновь появился человек с мольбертом. На этот раз он был не один, а в сопровождении высокого худого господина, чем-то напоминающего главного героя из последнего нашумевшего романа Вайс-Вайса “Пришелец в никуда”.

Это были они, но, как часто бывает в таких случаях, то, что ждешь с особенным нетерпением и настороженностью, является незаметно и буднично.

Гард уже одевался, когда Таратура повернул себя в его сторону, а Честер обратил внимание на вторичный приход человека с мольбертом. Что произошло в отрезок времени между их обращением к комиссару и его одеванием, ни Фред, ни инспектор не заметили. Аккуратно свернув полотенца и уложив их в пляжную сумку, Гард медленно пошел за человеком с мольбертом, даже не посмотрев в сторону своих помощников. Следом за Гардом шел “пришелец в никуда”.

Пока Честер, танцуя на одной ноге, натягивал брюки, Таратура снял себя с вертела и исчез, будто его никогда здесь и не было. Бейсболку Фред набросил уже на ходу.

Набережная пустовала. Изредка проносились машины, чуть-чуть притормаживая у поворота, ведущего на трассу в глубь острова. Со стоянки, находящейся метрах в пятидесяти от пляжа, медленно сдвинулась с места и пошла в сторону Фреда белая “Пантера”. Когда она, уже набрав скорость, проехала мимо, Честер заметил на первом сиденье, рядом с шофером, Гарда. За рулем был “художник”, а за спиной комиссара — тот, который пришел из романа Вайс-Вайса.

“Что делать? — лихорадочно подумал Честер, озираясь по сторонам. — Что делать?! Почему мы так плохо договорились? Какой же я болван, что пропустил самое главное! Где Таратура? Он-то куда пропал?!”

Но в этот момент из подземного гаража отеля буквально вырвалась на мостовую машина. Это был американский “Бюик”, и за рулем сидел голый инспектор. Фред еле успел прижаться к стене дома: “Бюик”, стрельнув непрогретым мотором, ушел за поворот.

 
Глава 10. ДОРОГА В ЛОГОВО

Когда Гард заметил возвращение на пляж человека с мольбертом, он, внутренне сжавшись, замер в ожидании, и желая и не желая наступления развязки. Да, судя по тому, как человек с мольбертом кругами приближался к Гарду, это был он, да еще не один, а в сопровождении высокого и худого типа. Аналогия с “пришельцем в никуда” почему-то не возникла у Гарда, и он просто окрестил второго Худым в отличие от Мольберта, как он мысленно назвал первого. Вероятно, Мольберт сначала произвел разведку, зато теперь они будут действовать. Или что-то показалось ему подозрительным и он пригласил начальника? Чего гадать? Ждать осталось совсем немного. “Главное то, — додумал Гард, — что они явились наконец по мою душу”. Оглядываться на Честера с Таратурой уже не имело смысла: в любом случае нельзя было выдавать их присутствия и хоть какого-то отношения к комиссару.

Двое остановились в нескольких шагах от Гарда и о чем-то тихо переговорили между собой. Сейчас, вероятно, они скажут пароль, Гард ничего вразумительного не ответит, возникнет недоразумение, и чем оно может кончиться, неизвестно. Так решил про себя Гард, вовсе не готовый к разговору, который произошел в действительности.

— Это ваши? — просто спросил Худой, вплотную подойдя к Гарду и показывая на полотенца.

— Да, — коротко ответил Гард, продолжая сидеть в плетеном шезлонге.

— Вы один?

— Один.

— Одевайтесь.

И все? Гард не ждал такой лаконичности. Голос у Худого был противно-скрипучий, как будто, прежде чем выйти наружу, он пролезал через слишком узкое отверстие в горле, задевая кости. Комиссар не спеша оделся, свернул полотенца и положил их в сумку. Мольберт и Худой спокойно ждали, не проявляя ни нетерпения, ни удовольствия от медлительности Гарда.

— Вы готовы? — спросил Худой.

—Гард пожал плечами.

— Тогда идите за ним.

И комиссар пошел следом за Мольбертом. Никакой властности, ни даже тени приказа не было в репликах Худого. Он говорил тихо и просто, спокойно и вежливо, но по-военному коротко. А голос его действительно был противным.

Когда они вышли на набережную и подошли к стоянке автомашин, Худой тронул Гарда за плечо.

— Груза, конечно, с вами нет?

— Нет, — просто ответил Гард.

— Ну и отлично. Садитесь.

Потом мелькнуло растерянное лицо Фреда Честера, — слава богу, он не выкинул никакой глупости! — и машина свернула на трассу, ведущую в глубь острова.

Игра началась, но кто в этой игре был кошкой, а кто выполнял роль мышонка, оставалось пока неясным. По крайней мере для Гарда. Уж слишком свободно они действовали, слишком уверенно и открыто! И хотя Гард достиг своего и вышел на след очередного звена, он не то, чтобы трусил — он побывал и не в таких переделках, — а здорово нервничал, с трудом сохраняя внешний покой.

Дорога не пустовала, но и не была перегруженной. Навстречу то и дело попадались машины, а один лихой “Норд-вест” — на острове, кстати, их было много — даже обогнал “Пантеру”, которая шла ровно, без напряжения. Курортники, как видно, любили забираться в северную часть острова, чтобы пощекотать себе нервы экзотикой мрачных акульих берегов, а затем с еще большим удовольствием вкушать прелести цивилизованного юга.

Все в машине молчали, молчал и Гард. В его положении было бы глупо задавать вопросы, между тем и ответов от него тоже не ждали. Но по всему чувствовалось, что инициатива все же находится в ИХ руках.

На одном из поворотов Гард бросил взгляд на боковое зеркало и увидел мелькнувший сзади “Бюик”. Ну и прекрасно! Таратура принес комиссару некоторое душевное равновесие.

Наконец, минут через пятнадцать, когда дорога стала чаще петлять среди холмов, сидящий за рулем Мольберт нажал кнопку на приборной доске. Тотчас откинулась потайная крышка, открыв панель радиопередатчика, и Мольберт повернул одну из ручек.

— “Мираж” слушает, — почти мгновенно прозвучал в машине голос.

Худой приподнялся с заднего сиденья, наклонился к микрофону, вмонтированному в приборную доску, и доложил:

— Я “Пантера”. Мы на подходе.

— Груза нет? — спросил “Мираж”.

— Груза нет, — ответил Худой.

— Ждите.

Прошла минута, в течение которой Гард вновь подумал о том, что они ведут себя как хозяева этого острова, если не боятся передавать сведения открытым текстом.

Затем ожил приемник:

— Следуйте в зону.

Спокойный разговор, никаких восклицаний, ни малейших признаков суеты.

Мольберт молча прибавил скорость. Теперь дорога запетляла над берегом, потом вдруг резко повернула в сторону, забралась на плоский холм, но вскоре, как будто заблудившись и найдя саму себя, вернулась и ровно побежала вдоль прибрежных дюн. “Бюик” Таратуры пропал где-то сзади, и Гард стал опасаться, как бы инспектор не потерял белую “Пантеру”.

Впереди показались какие-то строения, обнесенные высоким темно-зеленым забором. Машина свернула с шоссе, проехала мимо забора, затем миновала странный участок, выложенный квадратными бетонными плитами, и резко замедлила скорость на площадке, составляющей примерно сто квадратных метров, вокруг которой были скалы, и, казалось, дальше пути нет, — тупик. Но в правом углу квадрата неожиданно открылась узкая лента шоссе, достаточная для того, чтобы проехала одна машина в ту или в эту сторону, а метров через пятьдесят “Пантера” вошла в тоннель. Он не был освещен, ехали как будто на ощупь, и Гард понял, что посторонний водитель здесь шею сломает, и только тот, кто наизусть вызубрил все повороты и зигзаги, сможет беспрепятственно проехать. Наружу машина выскочила так же неожиданно, как и нырнула под землю: сразу, в одно мгновение появился выход — ровный овал, наполненный чистым голубым небом. Еще сто метров по бетонным плитам, и “Пантера” остановилась перед массивными воротами, обшитыми стальными листами.

Никто не вышел к ним навстречу, не задал никаких вопросов и не потребовал пропуска. Створки ворот бесшумно разошлись, и машина въехала на территорию того, что они, вероятно, и называли “зоной”. Затем ворота так же бесшумно закрылись, отрезав обычный мир от Гарда, вернее, Гарда отрезав от него.

Ощущение какой-то ирреальности происходящего не покидало комиссара полиции. Оно возникло еще утром, на пляже, когда он выложил дурацкие полотенца не менее дурацким крестом и стал ждать неизвестно чего. Во всем этом было что-то от фарса, от придуманной игры, от той дешевой детективности, которую Гард не терпел, потому что никогда не встречался с ней в жизни. Если учесть при этом, что полотенца, крест, человек с мольбертом, Худой, и этот мрачный тоннель, и створки стальных ворот, и “зона” — все это имело отношение к совершенно непонятному исчезновению детей с генетическим кодом АЦХ, — если учесть все это, можно понять Гарда, который нравственно и духовно был готов сейчас к продолжению таинственностей, а не к тому, что чей-то громкий голос добродушно провозгласит: “Стоп! Продолжение съемки завтра. Всего хорошего, господа!”.

В действительности, ни “юпитеров”, ни декораций вокруг не было. Была таинственная вилла, исполненная в старинном стиле — со стрельчатыми окнами и множеством резных башенок,— а из дверей виллы вышел к “Пантере” пожилой господин в форменной одежде, напоминающей то ли одежду швейцара из Национального банка, то ли охранника из оперы “Казнь жизнью”, недавно поставленной труппой Марчелло Пиронелли.

— Добрый день, — сказал охранник-швейцар спокойным голосом. — Прошу.

Мольберт остался в машине, а Гард в сопровождении Худого и старика поднялся по трем ступенькам. Они прошли с десяток метров темным коридором и очутились в просторной комнате без окон, но ярко освещенной лампами дневного света.

Худой молчал, засунув руки в карманы брюк, а старик близко подошел к Гарду.

— Простите, — сказал он почти равнодушно, — оружие.

И протянул раскрытую ладонь.

Пистолет был спрятан у комиссара во внутреннем потайном кармане пиджака и находился точно под мышкой. Раздумывать о том, отдавать его или нет, было бы ошибкой. Гард по себе знал, что малейшая задержка в этом деле всегда производит невыгодное впечатление. Или — или, но без раздумий! Конечно, с пистолетом он бы чувствовал себя уверенней, но это была логика полицейского детектива, а не разведчика, в роли которого Гард теперь оказался. Отдать? Какие могут быть сомнения! Они и сами вооружены, чего бы тогда Худому держать в карманах руки, и пистолет у Гарда воспримут как должное, тем более, что прежде он принадлежал Бобу Лангеру.

Все эти мысли шли параллельно с тем, что делал комиссар. Автоматическим движением руки он вытащил блестящую игрушку, подбросил ее на ладони и протянул старику рукояткой вперед Старик, даже не глядя на пистолет, сунул его в отворот мундира, а Худой тут же освободил карманы от собственных рук.

Дверь, обитая черной кожей, отворилась.

В небольшом помещении, напоминающем контору обычного коммерческого предприятия, за письменным столом, отгороженным от вошедших стойкой, сидел чиновник. Иначе его трудно было назвать, глядя на грязно-серый будничный костюм, обильно посыпанный у воротника перхотью, и кожаные подлокотники на рукавах. Лет ему было не более пятидесяти, выражение лица — скучающее, пальцы — в чернилах. Всей пятерней он почесал редкие седые волосы на шишковатом черепе и посмотрел на Гарда равнодушным взором.

— Присаживайтесь, — сказал он, выдержав паузу.

От всего увиденного на Гарда повеяло такой заурядной обыденностью, что настроение комиссара резко изменилось. На какое-то мгновение ему показалось даже, что нет никаких гангстеров и рэкетиров, что перед ним вполне миролюбивые люди и что они, извинившись — стоит только чуть-чуть прикрикнуть на них, — приведут живого и невредимого Майкла, объяснив его появление на острове тем, что ребенок заблудился, а это тихое учреждение из благотворительных побуждений подбирает заблудших.

Гард досадливо поморщился и тихо выругал себя: шалили нервы.

За его спиной астматически дышал старик. Чуть сбоку стоял Худой. Слева и справа подпирали стенки странные субъекты в форме, конечно же, не швейцаров, а самых настоящих охранников! Их оттопыренные карманы сняли последнюю иллюзию безмятежности.

Чиновник достал между тем из стола толстую папку в принялся неторопливо листать подшитые в ней документы, деловито слюнявя палец. Найдя что-то важное, он поднял глаза на Гарда и повторил:

— Садитесь, садитесь. Стесняться нечего.

Гард опустился в глубокое кресло.

— Итак, кто вы?—спросил чиновник.— Ваше имя?

Гард задумался, поджав губы, и одними глазами, не двигая головой, оглядел присутствующих, словно оценивая, стоят ли они того, чтобы он назвал им свое имя. Вопрос был прямой, отвечать тоже следовало прямо, но что? Может, совсем не отвечать? Но какое найти для этого оправдание? Или назваться Бобом Лангером? А вдруг они знают его или имеют его фотокарточку? Глупо.

— Я хорошо помню инструкцию, — сказал Гард. — Подобный вопрос мне может задать только шеф.

На лице чиновника отразилось сомнение: мол, черт его знает, может, и есть такая инструкция. Во всяком случае, он сделал вид, что ответ Гарда его удовлетворил.

— Допустим, — сказал чиновник. — А где груз?

— Наоборот, — сказал Гард, — я прибыл за грузом.

— Как понимать вас?

— Вышла ошибка...

— У нас ошибок не бывает, — перебил чиновник, и все вокруг заулыбались. — Можете прочитать.

И он, аккуратно разгладив ладонью бумагу, вынутую из папки, протянул ее Гарду. “Вылетаю слонихой, — гласил текст телеграммы. — Рейс шестнадцать десять двадцать седьмого. Стив”. И снова Гард удивился тому, что сообщение было передано с примитивной шифровкой да еще по цивильному адресу: “Дине Динст, отель “Холостяк из принципа”, остров Холостяков”.

— Ну-с, — улыбнулся чиновник. — Где же “слониха”?

— Не знаю, — сказал Гард с тупостью, делающей честь рядовому полицейскому, но не комиссару полиции. — Меня это не касается. Я выполняю поручение.

— Какое?

Он не спросил “чье”, вероятно, памятуя о том, что Гард все равно не будет называть фамилии.

— На этой неделе сюда был доставлен “слон”, — сказал комиссар, решив пользоваться их же терминологией. — Его нужно срочно вернуть.

— Мальчика? — удивился чиновник.

— Да, — сказал Гард.

— Майкла Честера?!

Они ничего не скрывали! Подобная откровенность могла быть свойственна лишь тем людям, которые не делают ничего предосудительного или уверены в абсолютном сохранении тайны. А такая уверенность возможна в двух случаях: либо они доверяют Гарду, либо решили не выпускать его из зоны никогда. Если так, значит, они располагают о нем большими сведениями, чем он может себе представить? Кошка — это они, мышь — это Гард? И сейчас их задача — установить каналы, по которым посторонний человек проник в зону? Они хотят разгадать истинную цель Гарда, чтобы обезопасить себя на будущее? Где же была совершена та роковая ошибка, которая раскрыла им карты комиссара полиции? Впрочем, гадать не имело смысла: Гард действовал вслепую, ошибок могло быть много.

Но вдруг они ему доверяют? Рассчитывать на это трудно, шансов почти никаких, но надо держаться до последнего.

— Имя ребенка мне неизвестно, — сказал Гард.

Чиновник всей пятерней почесал череп. Потом зевнул, постучав ладошкой по открытому рту.

— Та-а-ак, — сказал он. — Почему нас никто об этом не информировал?

— Откуда я знаю? Начальству виднее.

— Это верно, — согласился чиновник. Наступила продолжительная пауза. Разговор явно засыхал на корню, и это обстоятельство начинало раздражать комиссара. Уж лучше бы они спрашивали его с большим пристрастием, это помогло бы Гарду что-то понять, о чем-то догадаться, определить их истинное отношение к себе и выработать собственную тактику.

— Послушайте, — решительно сказал комиссар, — если вы не берете на себя смелость решить это дело...

— Чего вы кипятитесь? — перебил чиновник. — При чем тут смелость? Сначала подтвердите свои полномочия, а уж потом упрекайте в несмелости.

Что ж, резон был в этих словах.

— Разве недостаточно того, что я здесь? — сказал Гард, неожиданно вызвав дружный смех.

Смеялись все окружающие. Чиновник тоже. Потом сказал:

— Это не вы нас нашли, а мы вас. Ну ладно, продолжим. Итак, кто вы? Ваше имя?

Гард встал, и в то же мгновение несколько рук судорожно дернулись из карманов. Небрежным жестом отмахнувшись от пистолетов, комиссар спокойно сказал чиновнику:

— Мне это порядком надоело, не знаю, как вас...

— Бент, — подсказал чиновник, — Эммануил Бент.

— Проводите меня к шефу, я расскажу ему все.

— К шефу? — удивился Эммануил Бент и странно посмотрел на Гарда.

А ведь этот Бент и в самом деле был чем-то похож на старика Чарльза Бента из игротеки “Крути, малыш!”. Братья? Отец и сын? Очень интересно!

— За три года работы в этом почтенном учреждении, — сказал между тем чиновник, — я ни разу не видел шефа. А вы хотите к нему. Уж лучше сразу проситься на тот свет.

И вновь окружающие расхохотались.

— В таком случае, — садясь в кресло, сказал Гард, — вы не услышите от меня больше ни слова.

— И не надо, — миролюбиво согласился чиновник. — Вы и так не со мной разговаривали.

И он пальцем, измазанным чернилами, ткнул в микрофон, торчащий из письменного прибора в виде подставки для авторучек. Гард вынул пачку сигарет и закурил. Да, кстати: они ни разу его не обыскали! Впрочем, Гард тоже не обыскивал тех, в ком был уверен, что ничего лишнего у них все равно не обнаружишь. Своеобразный шик особо квалифицированных специалистов!

Итак, что будет дальше?

А пусть они сами думают! Относительная безопасность Гарду так или иначе обеспечена: пока они не выяснят его истинные цели н способ проникновения в зону, никто не посмеет пальцем тронуть комиссара. Пожалуй, на дданном этапе это единственный его козырь. Воспользоваться им? Или по крайней мере проверить его наличие? Вот взять сейчас и решительно направиться к двери. Стрелять не будут — это точно. Будут бить? Нет, непохоже. Эти двое, что подпирают стенку, такие громилы, что могут одним ударом свалить быка. Они не бьют. Они убивают! Чиновник будет вынужден их остановить. Старик не в счет, а Худой слишком худ. Попробуем!

Гард встал, повернулся липом к двери и спиной к чиновнику, решительным жестом отодвинул старика, отшвырнул Худого, но тут же почувствовал ва плече тяжелую руку громадного охранника.

— Не трогайте, — спокойно произнес Гард, даже не поворачивая головы. — Это опасно. Я выполняю задание, мне некогда точить с вами лясы. Или немедленно ведите к шефу, или я сам пойду! Ну?

— Внимание! — раздался вдруг чей-то голос, грудной и мягкий, принадлежащий то ли мужчине-тенору, то ли женщине-контральто. — Прошу всех сесть! — Голос шел из репродуктора, установленного под потолком в углу комнаты, и все, не исключая Гарда, тут же ему повиновались. — Я попрошу вас, Бент, приготовить господина и доставить его ко мне по форме “четыре-А”.

— Вас понял, — сказал Эммануил Бент. Он нажал на крохотном пульте какую-то кнопку. Через минуту в стене отворилась потайная дверь, и в комнату вошел человек в белом халате. В руке он держал шприц, наполненный какой-то жидкостью. Не задавая никаких вопросов, он точно определил Гарда и подошел к нему.

— Руку, — коротко сказал он комиссару. Гард без колебаний засучил рукав. Последнее, что он запомнил, была короткая боль от укола.

 
Глава 11. ТОРЕАДОР, СМЕЛЕЕ В БОЙ!

Таратура вернулся к двум часам дня. Честер отсутсгвовал. Ключ от его номера, как заметил инспектор, благополучно висел внизу у портье.

Чертыхнувшись, Таратура отправился в тир, чтобы как-то убить время, и за полтора часа, в полном одиночестве, забрал почти все призы, вызвав у владельца восторг, граничащий с инфарктом. Последнюю серию он бил из лучевого ружья, двумя первыми выстрелами подняв на дыбы медведя, а следующими сорока восемью не только не выпустив его из круга, называемого “заколдованным”, но и не дав опуститься на передние лапы.

— Вообще-то профессионалы у нас не играют, — сказал тучный владелец тира, смахивая со лба пот. — Это равносильно тому, как если бы я был обжорой и спорил с вами, что могу съесть двадцать бифштексов.

— Действительно двадцать? — спросил Таратура.

— Но не в такую жару, — скромно ответил хозяин.

Призы Таратура, однако, взял: ящик отличного вина, специально доставленного из Вероны, и пистолет, отличающийся от настоящего тем, что он стрелял пластмассовыми шариками.

Инспектор был чертовски зол.

Собственно, дело он сделал: прошел пешком весь тоннель и добрался до массивных ворот, обитых стальными листами. А что делать дальше — не знал! Стучать кулаками в ворота и требовать, чтобы их открыли? Зачем? Или явиться туда во главе полицейского отряда? А может, терпеливо ждать возвращения Гарда? Или идти к нему на помощь каким-нибудь иным, тайным, способом? Но нужна ли Гарду эта помощь? И когда? Действовать ли вместе с Честером ила держать Фреда в резерве?

У Таратуры не было программы, и это его злило.

Как ни крути, а комиссар, вероятно, все же дал промашку, если так плохо договорились между собой “три холостяка”. А тут, как на грех, пропал Честер, и посоветоваться было не с кем. Разумеется, Таратуре и в голову не приходило, что Фреду Честеру тоже не может прийти в голову, если бы он взялся искать Таратуру, что инспектор после такой поездки может полтора часа проторчать в тире.

Отпустив дюжего парня, притащившего ящик вина, Таратура наскоро принял душ и вышел из номера. Приближалось обеденное время. На секунду задержавшись у соседней двери, за которой жила высокая блондинка, — там не было, кстати, никаких признаков жизни, — инспектор подумал, что, пожалуй, стоит сменить тактику. Если девица оттуда, ее следует взять на мушку, как последнюю возможность прицелиться во врагов Гарда. “Это даже хорошо, — подумал Таратура, — что она из шайки!”

А если нет?

В ресторане, стены которого были сделаны из двойного стекла и наполнены плавающими в морской воде рыбами, инспектор сел так, чтобы видеть всех входящих и выходящих, дабы не пропустить Честера и, возможно, блондинку. Постепенно “аквариум” наполнялся, забегали официанты, заиграла какая-то музыка, и разговор, восклицания, звон бокалов слились в общий нестройный гул, столь характерный для подобных заведений.

Есть не хотелось. Инспектор ограничился двойным стерфордом, холодным клубничным пуншем, порцией черной икры и какой-то мясной ерундой, залитой красным вином. Когда появился Фред, все столики были заняты. Честер, недолго думая, подошел к Таратуре.

— Не возражаете? — сказал он, берясь за спинку стула.

Инспектор кивнул головой в знак согласия: “знакомство” с Честером было необходимо и между тем в данной ситуации выглядело вполне естественным.

— Где ты был? — первым спросил Честер, изобразив на лице равнодушно-вежливую улыбку, более соответствующую словам, звучащим примерно так: “Журналист Честер, позвольте представиться”.

— Миллионер Таратура, — судя по виду, ответил инспектор, который на самом деле сказал:— Я был в тире.

“Знакомство” состоялось. Можно было говорить несколько свободней.

— Куда увезли Гарда? — спросил Честер, ничем не выражая своего нетерпения.

— В северную часть острова, — вежливо ответил Таратура. — Там у них что-то вроде резиденции.

— Тебя видели?

— Не думаю. Но что нам делать дальше?

— Что! — искусственно улыбнувшись, сказал Фред. — Великие детективы! Вы бы еще сами надели на себя наручники и заткнули себе рты кляпами!

— Не ори, — нежно улыбнувшись, сказал Таратура, делая вид, что слова собеседника его искренне умилили. — Орать вы все горазды. Что ты предлагаешь?

— Я? — спросил Честер. — Немедленно...

— Очаровательная девушка, не правда ли? — вдруг перебил Таратура, сливая на этот раз в нечто целое и свой вид и то, что он произнес вслух.

Честер оглянулся. В “аквариум” вошла “блондинка из кордебалета” и, несколько помешкав, присела за столик к мужчине с рыжими бакенбардами Честер удивился про себя столь неожиданному повороту в разговоре, тем более что Таратура был известным женоненавистником, воистину стопроцентным холостяком.

— Н да, ничего, — согласился Фред, окинув блондинку равнодушным взором.

— Итак, что ты предлагаешь?

— Немедленно действовать! — произнес Фред.

— Понятие растяжимое, — сказал Таратура — Что значит “действовать”?

— Если по крайней мере стрелять, то не в тире!

— Что ты имеешь в виду?

— Поднять на ноги местную полицию.

— Нельзя, — твердо сказал Таратура — Сохранение нашего инкогнито есть гарантия безопасности Гарда. Ты это понимаешь?

— А ты понимаешь, — возразил Честер, — что у них теперь не только Майкл, но и Дэвид?

— Пока мы бессильны.

— Но Гард не сумеет договориться с ними по-хорошему'

— Ты плохо знаешь шефа.

— Я?! Ну, дорогой инспектор...

— Зови меня лучше сеньором.

— Ладно, что предлагаешь ты?

— По крайней мере подождать до утра.

— А утром?

Подошел официант, и Таратура, подмигнув Честеру, кивнул головой в сторону, где сидела блондинка. Честер опять оглянулся. Рыжие бакенбарды безостановочно двигались, блондинка смеялась, она определенно не скучала.

— Сеньор, — мрачно заметил Честер, — вы, кажется, опоздали, или вам придется наращивать бакенбарды.

Когда официант, иронически усмехнувшись, отошел, Фред вопросительно посмотрел на Таратуру:

— Ну, что будет утром?

— Она, — сказал Таратура.

Честер не понял.

— Она, — повторил инспектор. — Она приведет нас к Гарду.

— Ты в своем уме? — серьезно спросил Честер. — Что ты мелешь? Эта блондинка имеет к ним такое же отношение, какое я к морским свинкам! Обыкновенная...

— Не торопись Я в этом далеко не уверен

Собственно, доводы давно уже были исчерпаны с двух сторон, а голые эмоции являются источником для бесконечного спора.

Когда они, вежливо раскланявшись, покидали ресторан, уговорившись встретиться утром на пляже, блондинки не было. Сопровождаемая рыжими бакенбардами, она удалилась минутой раньше, бросив на Таратуру призывный взгляд из-под прекрасных голубых ресниц.

Весь вечер Таратура не отпускал блондинку далеко от себя, став ее тенью. Со стороны могло показаться, что молодой и красивый джентльмен, атлетически сложенный и, вероятно, богатый, без памяти влюблен в красавицу, но обладает редкой в наше время скромностью и стеснительностью, а потому вздыхает на расстоянии, не в силах сделать ни одного решительного шага ни к ней, ни от нее.

Инспектор учитывал при этом, что, если блондинка действительно имела тайное задание, связанное с ним, она могла считать, что цель почти достигнута или по крайней мере ее достижение облегчено, поскольку не сыщику приходилось выслеживать своего подопечного, а подопечный, “клюнув на удочку”, сам ходил за сыщиком по пятам.

Сначала они посетили “корриду”, где каждый желающий, заплатив десяток леммов, имел возможность помериться силами с кровожадным быком, обладающим злобным характером, весьма угрожающим видом и натуральной величиной, хотя сделанным из резины. Вооружившись шпагой, хозяин рыжих бакенбардов тоже вышел на арену и под музыку, сопровождаемый азартным подбадриванием собравшихся и, конечно, блондинки, пытался поразить междуглазье быка, что давало единственную возможность остановить его порыв Бык был напорист, им управлял на расстоянии сметливый служитель “корриды”, и увертываться от него было чрезвычайно трудно Четырежды рыжие бакенбарды опрокидывались на мягкую, сделанную из гуттаперчи поверхность арены, прежде чем бык взревел трубным голосом, чем-то напоминающим клаксоны президентской машины, и повалился на колени, как бы прося прощения за столь вольное обращение с миллионером. Публика проводила бакенбарды хохотом и овацией, блондинка тоже была в восторге, хотя и оглянулась на Таратуру, сидящего тремя рядами выше, словно желая сказать ему “Тореадор, смелее в бой!”

Ночное казино “Не в деньгах счастье” встретило их напряженной тишиной, взрываемой периодическими криками и возгласами, в которых гораздо чаще звучало разочарование, чем радость. Блондинка, даже не примериваясь, в первом же зале привычно поставила на цифру “13”, очень быстро проиграла, но рыжие бакенбарды, сделав широкий жест, освободили ее от уплаты денет. Расхохотавшись, красавица непринужденно щелкнула своего кавалера по носу, отчего бакенбарды на мгновение стали дыбом, а нос приобрел цвет свеклы, затем она великодушно поцеловала своего спутника в щечку и увлекла его во второй зал, где ставки были в два раза выше.

Таратура, хотя и был азартным человеком, редко играл в рулетку, справедливо полагая, что счастье, конечно, не в деньгах, когда они есть. Но тут, увидев вертушку, по которой бегали звери, он с вызывающим видом поставил сразу двадцать леммов — все, что у него было в наличии,— на слона.

Именно на слона! И впился глазами в блондинку.

Красавица затаила дыхание

Звери бежали по кругу, и когда они остановились перед “охотником”, выстрелом из мнимого ружья был сражен, увы, не слон, а бегущий следом за ним шакал.

Таратура переглянулся с красавицей.

Нет, огорчения она не испытывала, как, впрочем, не испытывал его и инспектор Скорее, проиграв, они оба выиграли, поскольку нашли наконец друг друга, что совпадало с целями, которые каждый из них преследовал.

Подозрения инспектора подтверждались — к некоторой его досаде. Он представил, как могла бы сложиться в других условиях его курортная жизнь, если бы красивая блондинка не состояла членом преступной организации.

Было три часа ночи. Обладатель рыжих бакенбардов что-то шепнул своей спутнице, она с явным сожалением посмотрела в сторону Таратуры и согласно кивнула головой.

К выходу они направились втроем. Таратура шел чуть впереди и, чтобы не вызывать лишних подозрений у хозяина бакенбардов, первым сел в такси и поехал в отель. Отъезжая от казино, он видел, как следом двинулась машина, в которую села блондинка со своим пожилым спутником.

До половины пятого ночи инспектор напрасно прислушивался, стоя у двери своего номера соседки не было В эту ночь она в отель так и не вернулась.

С утра Честер был на пляже, на том самом месте, которое оставил сутки назад. Когда Таратура, войдя по пояс в воду, глазами пригласил Честера следовать за собой, Фред нехотя поднялся и полез в море. Ему вообще ничего не хотелось ни купаться, ни загорать, ни есть, ни спать, ни даже жить на этой подлой земле. Все раздражало Честера, начиная с таинственного вида инспектора и кончая погодой, опять прекрасной и солнечной. Он страдал от невозможности помочь Майклу и Гарду, от незнания того, что с ними происходит, от собственного бессилия. То, что Таратура потерпит фиаско в своих планах относительно блондинки, было ясно Честеру еще вчера. Он не знал, где провел вечер инспектор, но первые утренние часы на пляже показали Фреду, что Таратура явно разочарован: блондинки и след простыл Не появлялся и человек с мольбертом, не было видно таинственного героя Вайс-Вайса, а время неумолимо приближало тот критический час, когда следовало принять хоть какое-нибудь решение.

Вода была теплая, как подогретое пиво, и Честер, брезгливо поморщившись, поплыл вслед за Таратурой. Метрах в пятидесяти от берега он догнал инспектора, и оба они легли на спины, причем Таратура положил руки под голову, словно под ним была тахта.

— Понимаешь, она куда-то исчезла, — сказал инспектор.

— Меня это не интересует. — Честер безостановочно работал ногами, чтобы удержаться на поверхности — Что, если повторить фокус с полотенцами?

— Без меток?

—• Ну и что? — сказал Честер — На метки они посмотрят с расстояния в два метра. Мы успеем их взять!

— Зачем?

— Но ведь что-то надо делать! — в полном отчаянии воскликнул Честер.

— Конечно, являться туда открытым образом и без каких-либо знаний о них глупо, — вроде бы соглашаясь, произнес инспектор, — Но полотенца...

— Я больше не могу, Таратура, — сказал Фред. — Неужели ты не понимаешь, что нервы мои на пределе?

— Плывем к берегу — Инспектор медленно двинулся назад — Ладно, я попробую дурацкие полотенца... Будь начеку, но раньше времени ничего не делай. В крайнем случае останешься один. Это лучше, чем мы вляпаемся оба.

Через несколько минут Таратура уже сидел перед полотенцами, выложенными крестом, напряженно вглядываясь в каждого, кто проходил или останавливался рядом. Честер, прикуривая сигарету or сигареты, лежал на песке близко от инспектора, в любую минуту готовый вскочить на ноги и голыми руками хватать за горло преступника, не думая при этом, какое впечатление на окружающих произведут его действия и будут ли у него шансы остаться в живых после столь бурной атаки.

Увы, на всем пляже лишь два человека пребывали в состоянии напряженного ожидания, готовые к бою, а не к наслаждению: Честер и Таратура.

Блондинка появилась внезапно, первым ее увидел Фред. Она была в открытом купальнике ярко-голубого цвета с белыми квадратами, в темных круглых очках, закрывающих не только глаза, но почти все лицо, а в руках она держала большой надувной мяч, с которым, вероятно, собиралась идти в воду. Пройдя с десяток метров в сторону моря, она вдруг остановилась, посмотрела на Таратуру, на два полотенца, откровенно выложенных крестами, затем перевела взгляд на свой мяч и решительно изменила направление. Таратура встал от неожиданности, а Честер замер, и оба они, стремительно оглядевшись, попытались определить, кто подстраховывает блондинку, которая, конечно же, не могла работать без страховки. Но нет, явного ничего не было видно, потому что преступники, вероятно, действовали осторожно.

Остановившись в метре от инспектора, блондинка улыбнулась ему, как старому знакомому, и, несколько растягивая слова, как это делают капризные дети, сказала:

— Простите меня, пожалуйста, нет ли у вас резинового клея?

И протянула Таратуре мяч, словно бы подтверждая необходимость своего обращения, хотя мяч явно был целым и в клее не нуждался.

Честер слышал все, что сказала блондинка, и теперь напряженно ждал ответа Таратуры, который не имел права ошибиться в этот кульминационный момент. И хотя пароль ему не был известен, он должен был сказать сейчас нечто такое, что задержало бы блондинку, во всяком случае, не спугнуло ее.

А Таратура молчал!

Он смотрел на красавицу расширенными глазами, вероятно, потрясенный ее обращением, обрадованный — и одновременно огорченный! — тем, что она все-таки проявила себя как недруг, хотя весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро он только и ждал — и не ждал! — этого момента, надеялся — и не надеялся! — на него, боялся, что он не случится, и не хотел, чтобы он был. “Говори что-нибудь! — мысленно кричал ему Честер. — Не будь истуканом!” В глазах блондинки тоже мелькнуло то выражение, которое она подарила инспектору во время “корриды” и которое он перевел как “Тореадор, смелее в бой!”.

— Есть клей, — произнес наконец Таратура, — У меня есть резиновый клей, но он в машине. Вы не пройдете со мной?

Блондинка долгим взглядом посмотрела в голубые глаза инспектора и поджала губы, выразив этим свое сомнение или по крайней мере нерешительность. И когда Честер уже подумал было, что все лопнуло, что нужно просто хватать преступницу и крутить ей руки, она улыбнулась и кокетливо произнесла:

— Это далеко?

Таратура без слов показал в сторону набережной, где действительно стоял его “Бюик”, приготовленный на всякий случай еще с утра.

И они пошли.

Фред следовал за ними на расстоянии десятка шагов. Он видел, что Таратура уже обрел свою обычную уверенность, не суетился и спокойно вел блондинку, придерживая ее под локоть. На набережной было немного людей, но, к сожалению, почти все мужчины оборачивались на красавицу, что осложняло задачу инспектора. Он открыл переднюю дверцу “Бюика”, сел в машину, пригласил блондинку последовать его примеру, что-то сказав ей с улыбкой, отчего она весело расхохоталась, и незаметным движением руки приоткрыл заднюю дверцу. Для Фреда? Конечно, для Честера, чего там раздумывать!

В то мгновение, когда Фред стремительно прыгнул в машину, Таратура включил зажигание, и Бюик” бешено рванулся вперед. Блондинка воскликнула: “Ого!” — но Честер, сжав ей плечи, выдохнул:

— Тихо!

Она молчала Все двадцать минут, что они ехали по шоссе, она не произнесла ни единого слова и только время от времени посматривала на Честера, как будто хотела понять, зачем он здесь. По всему было видно, что первое замешательство, если оно и имело место, быстро прошло. Легко совладав с нервами, блондинка не без любопытства ждала развязки.

Через двадцать минут Таратура съехал с шоссе на обочину, чтобы не мешать машинам, идущим на север. Выключив зажигание, он протянул блондинке пачку сигарет — она поблагодарила, но отказалась, — закурил сам и произнес:

— Теперь поговорим. Кто вы?

— А вы? — сказала блондинка.

Таратура переглянулся с Честером и пожал плечами:

— Мы... так. Люди. Пока это не имеет значения.

— Надеюсь, джентльмены? — улыбнувшись, спросила блондинка.

— Хм! — Таратура явно смутился.

— В таком случае, представьтесь первыми, тем более что вы избрали столь оригинальный способ знакомства.

Инспектор прищурил глаза, с подозрением взглянув на блондинку.

— Вы продолжаете играть, — сказал он. — Не советую. Ответьте на мой вопрос: кто вы?

— Сюзи.

— Я спрашиваю не имя. Меня интересует...

— Ах, вот что! — перебила блондинка, вроде бы догадавшись. — Да, вы не ошиблись: я дочь миллионера. Но денег с собой никогда не ношу. Очень сожалею, господа.

— Мы не грабители, — мрачно сказал Таратура. — И вы это прекрасно знаете.

— Так что же вам нужно? — искренне удивилась она, словно исчерпала основные мотивы странного поведения мужчин.

Инспектор строго нахмурил брови:

— Нас интересует, почему вы установили за мной слежку.

— Я? За вами?! — В ее голосе прозвучали нотки искреннего возмущения. — Вы называете это “слежкой”?!

— Потрудитесь ответить! — серьезно сказал Таратура. — И перестаньте играть. Мое терпение не вечно.

— Ну, знаете!..— Блондинка схватила сигарету и с жадностью закурила. — Вы полагаете, я обязана отвечать на вопрос, унижающий мое женское достоинство?

— Да, — твердо сказал Таратура. — Тем более что достоинство тут ни при чем.

— И еще в присутствии этого господина? — Она показала на Честера. — Так будет вам приятней?

— Это мой друг, — сказал Таратура.

— А что, если я откажусь? “Крепкий орешек”, — подумал Честер.

— Послушайте меня, Сюзи, — произнес Фред, посчитав необходимым вмешаться. — Если вы та, за того мы вас принимаем, вы наш враг, и тогда извинений не потребуется. Но если мы ошиблись, вы поймете нас в конце концов и простите сами. Итак: какой целью вы сняли номер в отеле, соседствующий с номером моего друга?

Вероятно, только сейчас блондинка осознала серьезность происходящего или сделала вид, что осознала? Она глубоко, даже с надрывом вздохнула и повторила вопрос Честера:

— Зачем сняла номер? Извольте случайно, господа. Хотя вас, — она повернулась к Таратуре, — я заметила еще в самолете. Мне показалось.. Вы произвели на меня... Я решила... Но позвольте об этом не говорить Обстановка не соответствует тому, что я могла бы сказать.

Честер понимающе кивнул головой, а Таратура сделал вид, словно признания блондинки его не волнуют и не касаются.

— Благодарю вас, — сказала Сюзи, имея в виду Честера. — А вот отель .. Я всегда останавливаюсь в “Холостяке из принципа” вот уже несколько лет подряд, хотя могла бы жить у отца, но вы знаете, на этом острове лучше находиться подальше от родственников.

— Кто ваш отец? — спросил Таратура.

— Эдмонт Бэйл.

— Владелец “Ум хорошо, а кларк лучше”?

Блондинка улыбнулась:

— Это он сам придумал. Лично я считаю наоборот. Но позвольте спросить, господа, за кого вы меня приняли?

Честер вновь переглянулся с Таратурой.

— Это неважно, — сказал инспектор и, движимый какими-то новыми соображениями, вдруг спросил: — А кто этот странный человек с рыжими бакенбардами, который вчера сопровождал вас с таким постоянством? — Он хотел добавить :— “И скоторым вы ушли из казино, так и не вернувшись ночью в отель”, — но удержался.

— А почему странный? — сказала блондинка.

— Так, — промямлил Таратура. — Он уродлив и несколько староват.

Блондинка смерила инспектора презрительным взглядом, но на губах у нее блуждала кокетливая улыбка. Она возрождалась прямо на глазах, эта красавица, как птица феникс!

— Вас это очень интересует?

Таратура пожал плечами, мол, что значит очень?

— Это и есть мой папа.

— Правда? — смутившись, но не скрывая облегчения, сказал Таратура.

— Ну и прекрасно, — заметил Честер. — Я почти верю вам, Сюзи Бэйл, но еще один крохотный вопрос: почему вы попросили клей, если мяч был целым?

Потупя прекрасные глаза в голубых ресницах и, не глядя на инспектора, блондинка сказала:

— Я не успела сделать дырочки... Но послушайте, — произнесла она, вновь воодушевляясь, — как я могу вас называть?

— Фред Пупкинс, — сказал Фред. — А моего друга зовут Арно Брамапутра.

— Вот это да! — воскликнула блондинка. — Обожаю приключения, в которых действуют герои с такими фамилиями! Вы из полиции?

— С чего вы взяли? — опешил Таратура.

— Нет, мне просто так хочется, — мечтательно заявила блондинка. — Чтобы на острове стряслось что-то невероятное и чтобы красивый полицейский детектив раскрыл страшное преступление!

В третий раз за последние десять минут переглянулись Честер и Таратура.

— Знаете, — продолжала блондинка, — здесь очень скучно! Когда вы пригласили меня в машину, я сразу почувствовала, что сейчас случится что-то необычное. Особенно после того, как в машину сели вы! — Она показала на Честера.

— Почему же? — спросил Фред.

— Вы были лишним.

Честер расхохотался, но Таратура сохранил невозмутимость.

— Поехали отсюда, — предложила вдруг блондинка. — Недалеко здесь зона, и нас могут случайно подстрелить.

Мужчины встрепенулись и даже затаили дыхание, как это делают охотники, боясь спугнуть зверя.

— Что вы сказали? — почему-то шепотом произнес Таратура.

— Я говорю, нас могут подстрелить, — как ни в чем не бывало повторила Сюзи.

— Кто?! — не удержался от восклицания Честер.

—— Неужели вы не знаете? — удивилась блондинка. — Вы, наверное, на острове впервые?

— Я спрашиваю, кто?! —заорал Честер, окончательно теряя терпение. — Кто может подстрелить?!

— О боже! — смутилась блондинка. — Что с вами, господин Пупкинс? Вам страшно?

— Послушайте, Сюзи, — все так же шепотом произнес Таратура. — Вы помянули о зоне. Что вам известно о ней, говорите же!

Блондинка странно посмотрела на мужчин.

— Об этом знают все жители острова! — сказала она. — И даже многие курортники! Говорят, что в этой зоне уже два с половиной года то ли шпионов делают из людей, то ли людей делают из шпионов...

 
Глава 12. КОНТРАТАКА

Очнулся Гард, почувствовав боль в руке. Перед ним стоял человек в белом халате, держа пустой шприц. И так как последнее, что запомнил комиссар, находясь в “конторе”, был тоже человек в белом халате и такая же боль в руке, ему показалось, что между двумя видениями не прошло и секунды, — они как бы слились в нечто целое, не разделенное временем. Однако Гард скоро понял, что это не так: и врач был другой, и комната другая, и не было в ней чиновника Эммануила Вента со своими приближенными, и сам Гард уже не сидел в мягком кресле, а полулежал на диване.

Да, это был, конечно, второй укол, которым его привели в сознание. Сколько же времени он находился в забытьи? Комиссар взглянул на часы, но обнаружил, что они исчезли. Странно. Украсть их не могли, ситуация исключала такую возможность, тем более что бумажник, сигареты и зажигалка были на месте. Значит, часы изъяли нарочно, чтобы комиссар не мог вести временной отсчет, который помог бы ему определить, как далеко он находится от “конторы”. Кто знает, может, его вообще перевезли на другой конец земли, если между уколами прошли сутки? В таком случае рассчитывать на помощь Честера и Таратуры уже нельзя. Н-да... Впрочем, не стоит отчаиваться: маскировать время и расстояние имеет смысл лишь тогда, когда они незначительны.

Препарат, вероятно, обладал очень сильным действием, но совершенно не отражался на памяти и на способности размышлять. Неприятные ощущения, вызываемые обычным наркозом или снотворным, в данном случае отсутствовали, и Гард чувствовал себя скорее отдохнувшим и посвежевшим, чем усталым. Каждое слово, произнесенное им или услышанное от других до первого укола, тут же всплыло в его памяти.

— Морфинил? — сказал Гард, откровенно разглядывая пустой шириц и памятуя о том, что именно этот редкий препарат был обнаружен у Боба Лангера и преступной троицы, возглавляемой Юджином Харри.

Человек в халате ничего не ответил. Удостоверившись в том, что комиссар пришел в себя, он молча удалился. Когда за ним бесшумно закрылась дверь. Гард пожал плечами, как бы говоря: ну и бог с тобой, не хочешь разговаривать — не надо. Гард понимал, что за ним могут тайно наблюдать, и потому решил вести себя непринужденно и естественно, как человек, попавший к “своим”, а не в плен к противнику.

Затем он огляделся.

Окон не было. Небольшая комната была со вкусом обставлена мебелью, ультрамодные линии которой гармонично сочетались с полузабытой стариной. Пастельные тона обивки, пуфики на диване, декоративный камин в углу, драпировка на стенах и приглушенный зеленый свет, льющийся неизвестно откуда, превращали комнату скорее в дамский будуар, нежели в прибежище гангстеров. Во всяком случае, обстановка здесь разительно отличалась от подчеркнутой деловитости “конторы” и еще раз напомнила Гарду о пропасти, которая пролегла между ним и обычной жизнью.

Рядом с диваном стоял низкий журнальный столик с газетами многих стран, небрежно разложенными чьей-то рукой как бы в подтверждение самых пессимистических предположений Гарда. Он встал, наклонился над столиком и, подумав, “естественно” выбрал “Мир пять минут назад”, а не какой-нибудь “Нью-Йорк таймс”. Пробежав глазами первую страницу, печатавшую информацию о главных мировых событиях, — на кой они черт рядовому исполнителю гангстерской шайки? — комиссар с гораздо большим интересом углубился в чтение уголовной хроники. Итак, министр внутренних дел Воннел, комиссар Вутс и инспектор Моргинс награждены орденами “Знак Льва и Львицы” за “блестящее”, как было написано в газете, и “оперативное” расследование двух запутанных дел, связанных с исчезновением Ут Доббс и Рони Фишер. Прекрасно! Значит, Мердок точно выполнил указание Гарда, и интервью с Джином Моргинсом было, вероятно, напечатано в одном из предыдущих номеров. Что еще? Очередное ограбление Национального банка. Так и написано: “очередное”, поскольку грабители раз в месяц, как за зарплатой, приходили в банк. Конечно, они действовали не без помощи банковских работников, но комиссар Вутс, которому было поручено это дело, предпочитал искать воров за границей, свалив на международную полицию вину за неуспех. Что еще? Взгляд Гарда скользнул по черной траурной кайме, окружавшей... Что такое?! Мердок?! Погиб?! “Случайный выстрел при чистке оружия”?! На какое-то мгновение комиссар даже забыл о том, что его замешательство может быть обнаружено, но тут же взял себя в руки. Повернув еще страницу, он невидящими глазами уставился на фотографию какой-то красотки, чего-то там рекламирующей, продолжая думать о том, как же так нелепо погиб инспектор Мердок — отличный детектив, способный человек, умный, решительный, верный, на которого можно было положиться, как на самого себя. Случайна ли смерть инспектора? Или его убили? Кто и зачем? Ответы на эти вопросы определяли многое в нынешнем положении Гарда. Успел ли Мердок сообщить Президенту о его опасной миссии? Впрочем, какие могут быть сомнения: конечно, нет! Контрольный срок истекал в двенадцать часов дня 2 июня, — какое же сегодня число, черт возьми?! —а Мердок, судя по сообщению, погиб на следующий день после прощания с Гардом. Значит, никакой подстраховки в Нью больше нет. Одна надежда — на Таратуру и Честера. Не дай бог, если преступники выйдут на их след! Не дай бог, если они сами полезут к ним в лапы! Ситуация...

— Красотками интересуетесь? — раздался вдруг мягкий, грудной голос.

Гард не слышал, как отворилась дверь Перед ним стояла женщина. “Час от часу не легче! — поду мал комиссар. — Только этого недоставало!”

Собственно, уютный будуар должен был подготовить Гарда к явлению “таинственной незнакомки”, а не “таинственного незнакомца”, и такая мысль подсознательно мелькала у него, когда он разглядывал комнату, но как-то не задержалась, проскочила мимо, и потому реальность потрясла его больше, чем можно было предположить.

— Красотками? — не понял сначала Гард, но тут же сообразил, что имела в виду незнакомка. И тогда он бросил на столик газету с изображением полуголой девицы и почти профессионально произнес: — А что? Недурна!

С одной стороны, Гард невольно сыграл себе на руку, произведя на даму недвусмысленное впечатление, но, с другой стороны, был этим внутренне бесконечно смущен.

Незнакомка плавно пересекла комнату и, присев на мягкое кресло напротив Гарда, улыбнулась. Она была определенно хороша собой. Темно-лиловое платье плотно облегало ее стройную маленькую фигуру. На плечи тяжело падали волнистые каштановые волосы. Никакой косметики на матовом лице, хотя отчетливо были видны морщинки вокруг умных глаз. Высокий, чистый лоб. Удивительная грациозность и естественность движений. Возраст? Гард никогда не умел угадывать женские годы. Он вообще терялся перед женщинами, не умея ни допрашивать их, ни вести с ними светские беседы.

— Давайте знакомиться. Дина Динст. С кем имею честь?

Глубокий, грудной голос приятно контрастировал с миниатюрной фигуркой. Гард приподнялся с дивана, кивнул головой и снова сел.

— Я хотел бы видеть шефа, — сказал он.

Дина Динст очаровательно улыбнулась.

— Я уполномочена представлять шефа, — сказала она. И, вероятно, оставив надежду выяснить имя своего собеседника, по крайней мере на этом этапе разговора, без паузы добавила. — Итак, чего вы хотите?

Чего хотел Гард? Немногого. Он хотел выяснить, с каким ведомством имеет дело, кто его шеф, чем оно занимается и какова судьба Майкла Честера и еще ста сорока девяти детей.

Гард сказал:

— Вышла ошибка, мадам. Я уже докладывал вашему помощнику. Могу повторить.

Гард старался быть лаконичным, поскольку актер из него был неважный и убедительно сыграть гангстера он все равно не мог. Главное — не проявлять чрезмерного интеллекта, мало сочетающегося с ролью заурядного порученца.

— Повторите, — предложила Дина Динст. Комиссар вздохнул: мол, надоело мне это дело!

— Вышла ошибка, мадам, — сказал он по возможности равнодушным голосом — Мне велено доставить груз обратно — мальчишку то есть.

— Кем ведено?

— А тем, кто мне приказывает, — схитрил Гард. — С грузом что-то напутали.

— Что именно?

— Черт его знает! С каким-то кодом.

Дина Динст с любопытством вскинула на Гарда глаза.

— Вам даже известно о коде?

— Я пользуюсь доверием, — сказал комиссар, “скромно” опуская ресницы.

И тут же он пожалел, что так опрометчиво помянул код. Очевидно, это считалось большой тайной, о которой не всем было дано знать. В другой бы ситуации Гард объяснил мадам, что даже самые страшные государственные секреты рано или поздно становятся известны большому кругу посторонних лиц, поскольку секреты сами себя не охраняют, а охраняются живыми людьми, и, стало быть, утечка информации возможна Эти слова могли бы показаться ей убедительными, и то обстоятельство, что сидящий перед нею рядовой порученец что-то знает о коде, не вызвало бы у нее подозрения. Но комиссар промолчал: умное оправдание выдавало его с головой, а глупо оправдываться все равно не имело смысла. Пусть думает, как хочет! — такая “философия” по крайней мере была характерна для Боба Лангера и Юджина Харри, когда Гард безуспешно обрушивал на них доводы, основанные на логике.

— Так, — кратко резюмировала Дина Динст. — А какова судьба девочки, которую должны были доставить вашим рейсом?

— Откуда я знаю? — добродушно ответил Гард. — Доставкой занимаются другие. Я выполняю более сложные поручения.

Его тупости мог позавидовать сам министр Воннел.

— Значит, не знаете. — Дина Динст задумалась. — Имя девочки вам известно?

— Нет.

— А ребенка, которого вы должны забрать? Гард подумал: “Еще перепутают!”

— Майкл Честер.

— Кто вам назвал это имя?

— Эммануил Бент, вы же слышали, — сказал комиссар.

— Прекрасно. — Дина Динст даже повеселела. — Когда вам следует возвращаться?

— Сегодня же! — твердо сказал Гард. — Если я не выполню поручение, мне голову снимут, мадам, и даже вы не поможете.

Дина Динст вновь с любопытством посмотрела на Гарда. “Каким же я кажусь ей болваном, — подумал комиссар, — если она точно знает, что я не тот!”

— Вернуть ребенка невозможно, — улыбнувшись, сказала Динст.

— Почему? — внутренне холодея, произнес Гард. — Дайте мне мальчишку, три ампулы морфинила — и все дела!

— Мальчик уже в работе!

Не сдержавшись, она звонко рассмеялась От этих слов и от сопровождающего их хохота у Гарда мучительно закололо в пояснице. Пересилив себя, он изобразил на лице полное равнодушие.

— Ну что ж, тогда я вернусь на континент, доложу, как есть, а вы, мадам, расхлебывайте сами.

— Вам нечего беспокоиться, — сухо заметила Дина Динст. — Мы уже доложили.

Вот оно что! Пока он спал, они, конечно, связались со своими людьми в Нью, получили исчерпывающую информацию, и разговор, который вела сейчас с Гардом эта женщина, имел, вероятно, единственную цель — разведывательную. Она тоже его прощупывала, как он прощупывал ее, но с несравненно большим эффектом: Гард был слепым, Дина Динст — зрячей

Фигуры в игре постепенно занимали свои законные места. Скоро должен был наступить момент, когда обе стороны, закончив разведку, перейдут в решительное наступление. Но прежде Гард все же обязан сделать еще одну попытку выкрутиться малой кровью. И он пустил последний пробный шар.

— Да, дело серьезное, — сказал он, словно бы размышляя вслух. — Не знаю, чего вы там доложили, но мне точно известно: если мальчишка не будет доставлен, возможны крупные неприятности.

— Какие же? — с интересом осведомилась Дина Динст.

— Вмешательство официальных органов, — четко произнес Гард, явно нарушая границы избранного амплуа, но теперь это, кажется, уже не имело значения.

— Зачем вам заботиться о том, что не входит в ваши обязанности? — с улыбкой сказала Дина Динст.

— Вы так думаете? Хорошо. Тогда мое дело сделано Мне что? — вновь прикинулся Гард. — Дали мальчишку — порядок, не дали — уеду без него.

— Нет, дорогой мой, — поправила Дина Динст. Ее глаза вдруг стали стеклянными, остановившимися — Билет на обратный путь вам не понадобится.

— Интересно! — сказал Гард, хотя понял, что игра кончилась.

Он закурил, даже не спрашивая разрешения у дамы. Более определенно выражать своего отношения к последним словам Дины Динст не имело смысла: ими не все было сказано, и потому час комиссара еще не пробил. Он перейдет в контратаку лишь после того, как станет ясно, какими о нем сведениями располагает Дина Динст. Теперь торопиться некуда. Гард и так совершил слишком много ошибок, проникая в зону, но он не мог их не совершать, поскольку действовал наугад. Отныне любая ошибка становилась смертельной.

— Вы можете не разыгрывать простачка, а говорить со мной серьезно? — сказала вдруг Дина Динст, опуская руку в маленький карман платья.

— Могу, — неожиданно согласился Гард. — Но при одном условии.

— Я слушаю.

— Вы будете стрелять лишь после того, как нам двоим все будет ясно.

 
Глава 13. ЧЕРНЫЙ ХОД

Таратура не вошел, а вбежал в номер к Честеру, стремительно заперев за собой дверь. Он был возбужден, но Фред знал, что инспектор способен удерживать в себе заряды любых калибров, не выпуская их до тех пор, пока сам не посчитает нужным. Спросить сейчас Таратуру “Что случилось?” и рассчитывать на ответ было равносильно тому, чтобы надеяться на получение пива из автомата, в который не собираешься опускать десятилеммовой монеты

— Опять купался? — сказал Честер, взглянув на мокрую голову Таратуры. — Когда шеф вернется, я расскажу ему, какой роскошный уик-энд устраивал себе его помощник.

— И не забудь добавить, — попросил Таратура, — что я не просто купался, а в обществе очаровательной островитянки.

Это было уж слишком.

— Послушай, Дон-Жуан! — вскипел Честер — Мне так же хочется шутить, как тебе быть серьезным!

Таратура улыбнулся своей глупой, обезоруживающей улыбкой:

— Во-первых, не Дон-Жуан, а Ромео.

— Каждый Ромео начинал или заканчивал Дон-Жуаном!

— А, во-вторых, что тут плохого? Быть может, Фред, ты и бывал на таких островах, как этот, а я никогда. Неужто мне нельзя лишний раз искупаться в море? Если бы ты знал, Фреди, как часто я мок под дождем, месил грязь и ползал по вонючим чердакам и подвалам! Когда мы устроили большую охоту на Кирилла Шолли, я целый час плыл в канализационной трубе с пистолетом в зубах. Ведь ты не поверишь мне, если я попытаюсь тебя убедить, что не люблю плавать в канализационных трубах?

— Кончай трепаться. Сегодня ты чрезмерно болтлив.

Честер вновь лег на кушетку, на которой валялся с самого утра и которую, судя по всему, не собирался оставлять до вечера.

— Ты беспокоишься о Гарде, — сказал Таратура. — Я тебя понимаю Но знаешь, что в этот момент больше всего заботит шефа?

— Что?

— Правильнее сказать: кто? Мы с тобой! Он больше всего боится, что нас переловят Тогда и ему крышка. Три трупа в море и заметка в “Прекрасном одиночестве”: “Незадачливые яхтсмены”. Ты не помнишь, Фреди, на какие сутки всплывают покойники? В холодной воде, кажется, на девятые. А в теплой?

— Иди к черту! — сказал Фред Таратура присел к нему на кушетку и доверительно, почти шепотом сообщил:

— Она замечательная девчонка, эта Сюзи Бэйл! Нет, ты согласись, у нее очаровательная мордашка! А?

— Иди к черту!

— Плавает отлично, — продолжал задумчиво Таратура — У нее акваланг Мы решили вечером плыть вместе. К Гарду.

— Что?! — Честер вскочил с кушетки, как ужаленный — Что ты сказал?!

— Могу повторить. — Улыбка исчезла с лица Таратуры. Он, кажется, говорил серьезно, хотя в его глазах еще сверкали искорки смеха. — Я размышлял так. К сожалению, нам неизвестно, легальна или нелегальна организация, расположенная в зоне. Если это действительно “центр” по подготовке разведчиков, то почему до сих пор не вернулся комиссар полиции Дэвид Гард с Майклом в руках и тремя билетами на самолет и не сказал нам с тобой шепотом, чтобы мы на всякий случай забыли, с кем имели дело? Стало быть, нелегальная?

— Ну?

— Что “ну”? Не знаю! Вот об этом и стоит потолковать с Гардом.

— По радио?

— К черту радио. Надо встретиться и поговорить.

— Не строй из себя идиота! За последнее время ты так вжился в этот образ, что вас невозможно разделить!

— Благодарю, — сказал Таратура — Я давно догадываюсь, что вы, сеньор, прекрасного обо мне мнения. Однако теперь есть возможность проникнуть в зону.

— И потерять свободу? Ты же сам говорил, что мы чуть ли не единственная гарантия безопасности Гарда!

— А почему ты решил, что мы отправимся туда вместе? И кто сказал тебе, что я собираюсь расставаться со свободой? Потому-то речь и идет о черном ходе.

— Рискованно.

— За элементы риска мне дополнительно платят сто двадцать кларков в неделю.

— Хорошо. Что ты придумал?

— Тут я, признаться, ничего не придумал. Вернее, я придумал, что надо прямо спросить Сюзи, не знает ли она, как проникнуть в зону.

— Ты объяснил — зачем?

— Да. Я сказал, что там затерялся мой приятель, и этого ей было достаточно.

— Ну?

— Она ответила, что не знает И добавила, называя меня Арно “Арно, — сказала она, — я часто плаваю с аквалангом. В четырех милях от пляжа, за мысом, в море выходит какая-то труба.. ”

— Ну?

— Пожалуйста, не нукай. Я сразу вспомнил канализацию, но Сюзи сказала, что из трубы идет чистая вода. Правда, подогретая. “Не сваримся ли мы в этой трубе?” — спросил я. Она ответила, что вроде бы не должны свариться. Тогда я спросил, точно ли эта труба идет из зоны. Она сказала, что точно не знает, но больше неоткуда. И тогда я стал уговаривать ее показать мне эту трубу.

Таратура умолк. Честер жадно закурил сигарету.

— Уговорил?

— Конечно, она боится. Она сказала, что в прошлом году два курортника случайно забрели в зону, их застрелили без всякого предупреждения, когда они постучались в стальные ворота. Скандал замяли. Официальная версия была такова, что будто бы они нарвались на шального бандита.

— Ты все же уговорил?

— Уговорил, — улыбнулся Таратура. — Ей хоть и страшно, но любопытство пересиливает. Кроме того, я. Одним словом, сам понимаешь.

— Хвастун ты, инспектор, но молодец! — восхищенно сказал Честер. — Когда же?

— Сегодня в пять часов. Я поручил ей достать акваланги.

— Я с вами

— Ну уж нет! — сказал Таратура. — Ты будешь нашей общей гарантией безопасности.

Честер молча подошел к Таратуре, положил ему руку на плечо и посмотрел прямо в глаза Конечно, Фред больше не мог, его нервы были на пределе. Кроме того, Таратура представил себе, какие глупости натворит Честер, оставшись один хотя бы на сутки. Уж лучше пусть будет перед глазами.

— Ладно, Фреди, — сказал инспектор. — Еще один акваланг я выиграю сейчас в тире Так менее подозрительно. Выйди в коридор. Никого нет? Я исчезаю. В пять на пляже, у нашего места! Понял?

За ним захлопнулась дверь.

Они плыли кильватерным строем: Сюзи впереди, за ней Таратура, Честер — замыкающим. На пляже похохотали, подурачились для отвода глаз, потом, перемигнувшись, по очереди нырнули и ушли в море. За мысом они вынырнули, поставили шнорхели, чтобы не расходовать воздух в баллонах, и поплыли дальше. Честер пристегнул купленный накануне вечером подводный фонарь. Он колотил его по правому боку, мешая плыть. Чтобы не отставать, Честер посматривал иногда вперед и замечал большое, увеличенное маской тело Таратуры, его синие ласты, от мерных колыханий которых вихрилась вода, а еще впереди — черный купальник девушки. Она плыла кролем, обгоняла их, а потом, обернувшись, поджидала, медленно и плавно покачиваясь на одном месте.

Они проплыли минут сорок, когда Сюзи внезапно нырнула и, мелко перебирая ластами, вертикально ушла в глубину. Дно здесь было ниже и опускалось круче. Честер видел, как Сюзи развернулась у дна, зависла, оглядываясь вокруг, потом, резко оттолкнувшись ногами, быстро пошла наверх, показывая поднятым пальцем, чтобы и они всплывали.

Три головы появились над водой почти одновременно. Сюзи выплюнула загубник.

— Теперь совсем близко, — сказала она, — метров тридцать, вон там, у самого берега.

Таратура и Честер пригляделись. Земля была совсем рядом. Они уже прошли всю бухту, открывающуюся за зеленым мыском. Здесь берег был крутой, голый. Отполированные прибоем скалы стояли стеной, лишь кое-где маленькими островками торчали из воды камни.

— Плывите за мной, а когда я вам махну, включайте баллоны, и пойдем вниз Ты не потерял свою пилку? — Сюзи посмотрела на Таратуру.

“Они уже на “ты”, — отметил про себя Честер. — Современные темпы!” Таратура улыбнулся под маской и похлопал себя по бедру, где у него висела маленькая ножовка с красной ручкой. Слева, у другого бедра, висел отличный нож для подводной охоты: Таратура не поленился накануне и теперь имел недурную экипировку, за счет, разумеется, хозяина тира.

Сюзи тихо ушла под воду. Маленький фонтанчик с хриплым свистом вырвался из ее шнорхеля. Таратура и Честер последовали за ней.

Действительно, проплыв метров тридцать — сорок, девушка дала сигнал к погружению. Они переключили акваланги на питание от баллонов и начали медленно погружаться. У Честера сдавило лоб. “Ничего страшного, — подумал он, — пройдет”. На глубине около двадцати — двадцати пяти метров Сюзи обернулась и протянула вперед руку, указывая направление. Теперь они плыли уже плотнее друг к другу, и Честеру некогда было разглядывать дно. Солнечные лучи проникали и сюда, и если бы камни были светлые, тут, наверное, было бы совсем светло, но темно-бурые скалы и водоросли скрадывали свет, рождая таинственный голубой сумрак. “В приключенческих фильмах в таких местах звучит электронная музыка”, — подумал Честер.

Сюзи опять пошла чуть ниже и опять протянула вперед руку. Глянув в указанном ею направлении, Честер увидел какое-то черное овальное пятно, перечеркнутое аккуратными светлыми полосами. По мере того как они приближались к этому пятну, все заметнее становилось движение воды, идущей навстречу мягкими теплыми волнами. Они были уже совсем близко, и теперь легко было разглядеть черное отверстие трубы и решетку из стальных прутьев в мизинец толщиной. Из трубы действительно шла теплая вода. Но не горячая, а именно теплая, градусов тридцать: течение было не сильным, но заметным, словно дул теплый ветер из аэр-кондишена. Таратура коснулся плеча Сюзи и ткнул пальцем вверх. Потом обернулся к Честеру. Журналист кивнул: понятно, всплываем.

— Нас тут не пристрелят? — Это были первые слова Таратуры, когда они поднялись на поверхность.

— Не знаю, — просто ответила Сюзи.

— Мы под скалой в мертвой зоне, — сказал Честер, обводя взглядом береговые скалы.

— Будем надеяться, — пропыхтел Таратура. — Теперь я принимаю командование. Фред и Сюзи, вы остаетесь здесь, но так, чтобы вас не было видно с берега. Акваланги отключите, будем экономить воздух. Когда я перепилю решетку, позову вас Фред, не вздумай ухаживать за Сюзи...

— Она пойдет с нами? — спросил Честер. Сюзи кивнула головой, не ожидая, что ответит Таратура.

— Тогда поторапливайся. — Фред похлопал инспектора по маске.

Таратура скрылся под водой. Прошло, кажется, не менее двадцати минут, прежде чем голова Таратуры заплясала на волнах. Он начал говорить, еще не отдышавшись, и выстреливал слова короткими очередями:

— Пилить трудно... упереться не во что... Ну, пошли! Фонарь не потерял?.. Я впереди, потом Фред, а ты сзади...— Он подмигнул Сюзи. — Держимся кучей, чтобы не потеряться...— Таратура быстро вставил загубник и, повернув переключатель акваланга, первым скрылся под водой.

Честер секунду помедлил, взглянул еще раз на Сюзи, которая без голубых ресниц и пышной прически казалась ему сейчас совсем не похожей на девицу из кордебалета, а была вполне нормальной девушкой спортивного склада, — надо же, как естественность меняет человека в лучшую сторону! — и последовал примеру Таратуры. Следом ушла под воду Сюзи.

Труба была широкая, метра полтора в диаметре, плыть было легко, и Таратура только изредка касался руками стенок, скользких на ощупь. Честер отставал, ему мешал фонарь, не говоря уже о том, что движение замедлялось из-за течения в трубе.

Они проплыли метров сто, когда Таратура остановился и поднял вверх палец. Честер и Сюзи отчетливо услышали шаги над своей головой. Да, там кто-то ходил. Один раз им даже послышались голоса. Слова разобрать было невозможно, но Таратура мог поклясться, что слышал разговор двух мужчин. Потом все стихло. Пловцы двинулись дальше. Вскоре плывущий впереди инспектор опять остановился и прислушался. Он уловил какой-то странный звук — бульканье не бульканье, скорее журчание, плавно повторяющееся, словно кто-то помешивал в огромной кастрюле большущей ложкой. Таратура осторожяо двинулся дальше. Звук нарастал. Вода стала заметно теплеть, хотя, увлеченный звуками, Таратура не сразу это почувствовал. “Теплая вода — это прекрасно, — успокоил себя Таратура. — Меньше расходуем кислорода!” Но, честно говоря, спокойствие не приходило, и по мере нарастания звуков Таратура тревожился все больше. “Втянет в какой-нибудь насос и изрубит на куски! — подумал он и оглянулся. — Сюзи, наверное, не стоило брать с собой...”

Не успел Таратура сделать и пяти гребков, как труба кончилась. Он почувствовал, что стенки ушли в стороны, под ногами тоже не было ослизлой вогнутости, разом изменился тон звука. Таратура всплывал медленно. Он знал, что Честер и Сюзи тоже поднимаются, но не слышал их: все заглушало шипение и журчание. Он всплыл первым. Со всех сторон его окружала темнота. Внизу голубел фонарь Фреда. Вот и он. А вот и Сюзи. Луч фонаря, поднятого над водой, уперся в серую бетонную стену.

Честер медленно повел луч.

Они находились в круглом зале метров десяти в диаметре, со сводчатым потолком, расположенным довольно высоко над водой. Вынули загубники. Воздух, застоявшийся, спертый, видно, что этот воздушный колокол редко проветривался. Почти все пространство зала занимали какие-то трубы, идущие сверху, из сводчатого потолка. Они были не толще водопроводных, но было их очень много, и стояли они густо, как бамбуковая заросль. Таратура хотел ухватиться за одну трубу, но тут же отдернул руку: труба была горячая. В противоположном от них конце зала находилось то, что издавало тревожащий звук. Это была вполне мирная крыльчатка, очень похожая на вращающиеся двери, которые делали в старых гостиницах. Позеленелые концы ее больших, не меньше дверей, лопастей, на которых повисли обрывки водорослей, медленно, с тяжелым всхлипом вращались, перегоняя воду, которая с журчанием обтекала частокол труб.

— Поняли? — шепотом спросил Таратура.

— Что-то вроде теплообменника, — сказал Честер тоже шепотом. — Гоняют воду и охлаждают эти трубы.

— Похоже, мы в огромном автомобильном радиаторе!

— Смотрите! — перебила Таратуру Сюзи и показала рукой на стену позади них.

Все обернулись. Честер повернул фонарь. Над водой, как балкончик, висела маленькая площадка, подобная тем, какие делают снаружи зданий для пожарных. Из воды на площадку вела лесенка, а прямо напротив нее в серой бетонной стене ясно угадывался темный квадрат двери.

Таратура, не говоря ни слова, подплыл к лесенке и поднялся на площадку. Сюзи последовала за ним и присела на большой кусок брезента, свернутого в рулон и, вероятно, кем-то забытого на площадке. Для Честера места уже не было, он встал на лесенке, освещая дверь.

— Ну, что я говорил! — торжествующе зашептал Таратура. — Вот вам и черный ход!

— Тише! — перебила Сюзи. — Слушайте...

— Внимание, говорит главный пульт! — раздался за дверью сухой, ровный голос. Он был слаб, звучал откуда-то издалека и сверху, но все отчетливо слышали слова. — Даю предварительную на разгерметизацию. Сброс давления до семи атмосфер в блоке “М” начинать только после остановки центрального насоса!

Голос умолк.

— Все ясно, — шепотом сказал Таратура. — Это дверь, которую мы искали. Весь вопрос, как в нее войти.

Никаких ручек, даже выступов не было.

— Она открывается изнутри и к нам, — сказал Честер.

— Откуда вы знаете? — спросила Сюзи.

— Здесь, где мы находимся, избыточное давление, — прошептал Честер. — Ведь мы явно ниже уровня моря. Значит, чтобы открыть дверь, надо уравнять давление снаружи и внутри.

— Пожалуй, ты прав, — прошептал Таратура. — Или искать другую дверь?

— Поплыли домой, — робко попросила Сюзи.

— Погоди, крошка, — перебил Таратура. — Общая схема нам ясна. Ничего, как видите, страшного нет. — Он внимательно разглядывал кусок брезента, на котором сидела Сюзи. — Все очень просто, я бы сказал, даже примитивно!

И Таратура изложил в нескольких фразах свой план: если с помощью брезента навести пластырь на то отверстие, через которое они всплыли и через которое уходила подогретая вода, движение этой воды, по существу, прекратится, она перегреется, теплообменник перестанет срабатывать, и дверь, по мнению Таратуры, легко откроется.

С пластырем справились довольно быстро и заняли места на лесенке и площадке Легкое противодавление, создаваемое рабочей крыльчаткой, удерживало брезент на трубе Поскольку стока воды не было, ее уровень в камере поднимался, но ненамного. Честер погасил фонарь Он вновь сидел на лесенке. Таратура шептался с Сюзи на площадке и через каждую минуту просил Честера окунать в воду ногу и проверять, насколько она нагрелась.

Вода грелась довольно медленно, но грелась. Минут через тридцать было уже горячо. Честер понял, что температура приближается градусам к пятидесяти. Стало душно и по-настоящему жарко, но они терпели.

Вдруг за дверью раздался уже знакомый сухой голос автомата:

— Внимание, говорит центральный пост. Перегрев во втором контуре реактора. Посту 73 снять температуру во втором контуре.

— Ага! — тихо завопил Таратура. — Дошло наконец!

В этот момент тон звуков в зале, к которому они уже привыкли, изменился. Честер зажег фонарь, и они увидели, что крыльчатка стала вращаться гораздо быстрее. Под ними ходили маленькие волны кипятка, а брызги достигали ног Честера.

— Все идет по расписанию, — сказал Фред — Они разогнали крыльчатку, чтобы увеличить теплосъем, но если брезент выдержит, ничего у них не выйдет.

— Слушай, — сказал Честер Таратуре, — а ведь у нас еще одна неувязочка получается. Если дверь открывается сюда, в камеру, то, когда она начнет открываться, она прижмет нас, и придется прыгать в кипяток.

Сюзи жалобно пискнула.

Таратура молчал Потом сказал:

— Значит, так. Если дверь начнет открываться, Сюзи станет за дверь, а я побеспокоюсь, чтобы она не очень широко раскрылась. Ты, Фред, на всякий случай..

— Внимание, говорит центральный пост, — перебил Таратуру голос за дверью — Немедленно устранить перегрев во втором контуре реактора!

— Ну, теперь можно ждать гостей, — сказал Честер — Однако встреча будет чересчур жаркой, — добавил он, вытирая пот со лба. — Слушай-ка, — он дернул Таратуру за ногу, — а если сюда нагрянет целая ремонтная бригада, человек десять, что тогда?

— Перекидаем всех в кипяток и полезем наверх, — бодро отозвался Таратура.

— Тихо! — перебила Сюзи.

Наверху что-то щелкнуло, раздался какой-то скрип, звуки каких-то движений, опять щелчок, потом шипение Тарагура начал срывать водонепроницаемый мешочек со своего пистолета.

Потом они услышали тяжелые шаги над головой — кто-то спускался к двери.

— Кажется, один, — прошептал Таратура на ухо Сюзи.

Заскрипел штурвал замка, толчок, и узкая щель света вспыхнула перед ним. И начала расширяться.

— Ну и баня тут, черт побери, — раздался спокойный, даже сонный голос, и в этот момент, скользнув из-за двери, Таратура уже приставил к груди говорящего дуло своего семизарядного “Шлеста”.

— Одна маленькая просьба, — тихо сказал Таратура, — где здесь можно обсушиться и выпить чего-нибудь прохладненького?

Потом, десятки раз вспоминая этот эпизод, и Честер и Таратура говорили, что все их планы, рассчитанные на внезапность и неожиданность, провалились в первый же миг встречи с незнакомцем. Он не только не выказал никакого страха, замешательства, паники, напротив, он привел в полнейшее замешательство всю тройку, ответив на вопрос Таратуры совершенно спокойно, так спокойно, будто не только ожидал встретить за дверью голого человека с пистолетом, но и был уверен, что этот человек ждет его.

— Наверху есть сифон с холодной водой, — сказал незнакомец, даже не взглянув на пистолет. — Но погоди немного, сперва надо узнать, отчего тут все греется.

У Таратуры отвалилась челюсть. Такой встречи он не ожидал. Спокойно отстранив рукой пистолет, незнакомец попробовал шире раскрыть дверь.

— Осторожно там девушка, — промямлил Таратура.

— А,— сказал ремонтник, — понятно. — Он заглянул за дверь — Иди сюда, чего там стоять. — И он пропустил Сюзи в шлюз.

Ничего не понимающий Честер зашевелился на своей лесенке

— Вон вас тут сколько! — сказал ремонтник таким тоном, словно увидел муравьев на чайном блюдце. — Но отчего же все таки греется? — спросил он задумчиво.

— Внимание! Говорит главный пульт! Аварийный режим перегрева второго контура реактора! — раздалось откуда-то сверху, но гораздо громче, чем из-за закрытой двери — Пост 73, немедленно доложите, что у вас там происходит Вы слышите меня, пост 73?

— Слышу, слышу, — сказал ремонтник так, как обычно говорят самому себе — Ну отчего же все-таки греется?

— Это мы заткнули трубу, — сказал Честер со смущенной улыбкой, поднимаясь по лесенке.

— Чем? — спросил ремонтник — Брезентом?

— Да, — ответил Честер. — Вот, смотрите — Он дернул за веревку, подтянул мокрый брезент, от которого валил пар, и кипяток с бульканьем и свистом понесся в освободившуюся трубу.

— И правильно сделали, что заткнули, — невозмутимо сказал ремонтник. — Давно надо было заткнуть, чтобы все у них полопалось к чертовой матери.

Тут только Честер разглядел его. Ему было за пятьдесят Довольно грузный, длиннорукий, он был одет в рабочий комбинезон, чистый, но мятый, просто жеваный, и застиранную голубую рубашку Лицо его, несколько одутловатое, припухшее, походило на лицо только что разбуженного человека, да и по глазам можно было понять, что он лишь недавно встал.

— Вас тут трое? — спросил ремонтник.— Или больше? — И, не дождавшись ответа, сказал Честеру: — Брось брезент на лестницу и пошли наверх - жарко тут.

Таратура со своим пистолетом, а за ним Сюзи с Честером полезли по скобам вверх. Ремонтник затворил за Фредом дверь, повернул штурвал замка и крикнул вверх Таратуре:

— Там у люка красная кнопка Нажми и отворачивай люк!

По свисту воздуха и боли в ушах Честер понял, что из шлюза стравливают воздух Потом что-то щелкнуло наверху, заскрипело, и стало заметно светлее: Таратура открыл люк. Он высовывался осторожно, держа наготове пистолет. И первое, что он увидел, были зеленые глаза, тревожные и злые, смотревшие прямо на него: на стуле у пульта лежал кот. Таратура огляделся по сторонам. Это была небольшая, очень чистая круглая комната. Посредине стоял пульт, довольно маленький и с обычными, ничем не примечательными шкалами, циферблатами, кнопками, тумблерами и штурвальчиками. Два стула на винтах, маленький шкафчик, и ничего больше. Стены отделаны кремовым пластиком, светильники упрятаны в потолок. Короче, в высшей степени скромная обстановка.

Следом за Таратурой поднялась Сюзи, затем Честер и, наконец, ремонтник. Сняли акваланги и прислонили их к стене Таратура обошел пульт с пистолетом в руках, оставляя мокрые следы на пластике Сейчас в этой обстановке он выглядел очень глупо в плавках с дурацким пистолетом, но и девать пистолет ему было некуда С голых капало, на полу образовались пятна и подтеки, вся пультовая стала выглядеть какой-то неопрятной. Кот с брезгливым возмущением осматривал мокрых людей.

— Нет ли у вас чем вытереться? — робко спросила Сюзи.

— Есть, — ответил ремонтник и достал из шкафчика полотенце, не сказать чтобы свежее, но терпимое.

Сюзи начала отжимать волосы. Честер подумал, что теперь, когда после всей этой бездны волнений и приключений они достигли наконец желанной цели, никто не знает, что делать дальше. Все ждали схватки, борьбы, перестрелки, а оказались в каком-то мирном купальном павильоне.

— Ну, что же, — сказал Честер, переминаясь с ноги на ногу, — давайте знакомиться. — Он протянул руку ремонтнику: — Фред.

— Очень рад Вальтер Шиз, — буркнул ремонтник и сунул руку

Сделав книксен в купальнике, представилась Сюзи. Таратура переложил пистолет в левую руку и тоже поздоровался, назвав себя. Помолчали Шиз подошел к пульту и долго рассматривал какую-то шкалу.

— Порядок, — сказал он то ли самому себе, то ли коту, но, во всяком случае, не гостям — Пошла вниз.

— Температура? — участливо спросил Честер.

— Ага, — ответил Шиз.

Вновь помолчали

— А где мы, собственно говоря, находимся? — наигранно легкомысленным тоном спросил Таратура.

— Пульт 73,—спокойно ответил Шиз.

— Внимание, говорит главный пульт, — раздалось из динамика. — Пульту 73 доложить о причинах перегрева!

Шиз лениво пошел к пульту. И следов замешательства нельзя было заметить у него, хотя чувствовалось, что докладывать ему неохота.

— Говорит пульт 73, — глухо сказал Шиз. — Перегрев произошел из-за закупорки отводящего трубопровода.

— Какой еще закупорки? — раздраженно спросил динамик. — Чем закупорился ваш трубопровод?

— Брезентом,—сказал Шиз и замолчал.

— Как могла закупориться полутораметровая труба брезентом? — недоумевал главный пульт. — Вы что, специально ее затыкали?

— Я не затыкал, — сказал Шиз.

— А кто затыкал?

— Двое парней и девчонка, — сказал Шиз.

— Какие парни? Какая девчонка? Откуда вы знаете? — кипятились на главном посту.

— Знаю,— сказал Шиз и замолчал.

Таратура водил пистолетом и не знал, что ему делать. Честера вся эта откровенность совершенно вышибла из седла. Сюзи почувствовала, что ноги ее не держат, и опустилась на стул, где лежал кот. Раздался громкий, хриплый вопль.

— Кто у вас там вопит? — запросил главный пост.

— Ивэн, — ответил Шиз.

— Какой Ивэн? — теперь уже вопил главный пост.

— Кот, — объяснил Шиз.

— Сумасшедший дом! — После этих слов динамик щелкнул — главный пост отключился.

— Зачем же вы....—начал Таратура, но Шиз перебил его.

— А пошли они все к дьяволу! — с досадой сказал он. — Зря мы вытащили брезент, пусть бы у них вся эта чертовщина распаялась ко всем чертям!

— Какая чертовщина? — осторожно спросил Честер.

— Вся. И большой купол тоже, — сказал Шиз.

— А что это за большой купол? — спросил Честер.

— Ну, купол такой... В общем, долго рассказывать, — сказал Шиз. Было ясно, что никакие соображения секретности его не сдерживают, просто ему не хочется объясняться.

— А что тут вообще происходит? — в лоб спросил Таратура.

— Где? — не понял Шиз.

— В зоне, — сказал Честер.

— Тут вся эта чертовщина, но самое главное, — он сделал паузу и многозначительно поднял вверх палец, — самое главное, что я, старый дурак, им помогаю делать синеньких. — И Шиз горестно покачал головой.

— Каких таких “синеньких”? — спросил Честер.

— Ну, как вам сказать...—Шиз развел руками. — Синенькие — это синенькие.

— Это люди? — спросил Таратура.

— Да какие к черту люди! — рассердился Шиз.— Нет, мы зря вытащили брезент. Надо было кончать с этим делом.

— Сколько человек работает в зоне? — спросил Таратура.

— Человек тридцать. А может, сорок. А может, четыре тыщи, — сказал Шиз.

— Вы не знаете, где наш товарищ, который попал сюда вчера? — спросил Честер.

— Сидит в кабинете этого дьявола, — сказал Шиз.

— Какого дьявола? — спросил Честер.

— Динст.

— Это далеко? — спросил Таратура.

— Не очень.

— Туда можно пройти?

— Можно. Через главный пост. Но там охрана. Три человека.

— А где же остальные?

— Наверху. Человек десять в ЛАФИЗе...

— Что это за ЛАФИЗ? — спросил Честер.

— Лаборатория. Хирургии и физиологии. Или физиологии и хирургии, черт ее знает... А какого черта вы меня спрашиваете? — вдруг возмутился Шиз. — Если вы хотите взорвать всю эту зону к чертовой матери, я вам помогу, а допрашивать себя не позволю!

— Ну, что вы, — сказала Сюзи, — вы так интересно рассказываете.

— Тогда другое дело, — смирился Шиз.

— Понимаете, нам очень надо увидеть нашего друга, — сказал Честер. — Для этого мы и...— он кивнул на люк, — и были вынуждены вас потревожить.

— Понял, — сказал Шиз. — Пошли.

— Куда? — спросил Таратура.

— К вашему приятелю.

— А охрана? — спросил Таратура.

— Так у тебя же есть эта штука. — Шиз кивнул на пистолет — Перестреляй их всех к чертовой матери!

— Стрельбу поднимать вряд ли стоит, — осторожно возразил Честер. — Их надо разоружить и, может быть, связать.

— Валяйте вяжите, — разрешил Шиз.

— А чем? — спросила Сюзи. Честер и Таратура начали беспомощно озираться по сторонам.

— У меня есть резиновые трубки, — сказал Шиз.

— Не годится, — сказал Таратура.

— Есть провод, — предложил Шиз.

— Давай провод, — сказал Таратура.

Шиз достал из шкафчика моток провода.

— Кусачки взять? — спросил он.

— Бери кусачки, — сказал Таратура.

— Надо взять кусачки, —кивнул Шиз. — У них на пульте микрофон для переговоров с верхом.

— А наверх как поднимаются? — спросил Честер.

— Есть два лифта, — сказал Шиз.

— Их можно отключить? — спросил Честер.

— На главном пульте проще простого, — сказал Шиз.

— Отлично, — сказал Таратура. — Итак, я их держу, Фред и Сюзи вяжут, а ты, — он обернулся к Шизу, — вырубаешь лифты и отключаешь связь с верхом.

— Это мне ничего не стоит, — сказал Шиз.

— Сюзи, — сказал Таратура, — ты начнешь психическую атаку...

 
Глава 14. УЛЬТИМАТУМ

— Так вот, — сказала Дина Динст, — у нас накопилось много сомнений относительно вас, и пока мы их не разрешим, вам придется воспользоваться нашим гостеприимством. Впрочем, не исключено, что вы сами захотите помочь нам, и тогда дело будет исчерпано. Улавливаете то, о чем я говорю?

— Стараюсь, — сказал Гард.

— Отлично Свои сомнения я изложу вам в той последовательности, в какой они накапливались, причем позволю себе быть откровенной. (“Еще бы! — подумал Гард. — Волк тоже имеет право на откровенность с козленком!”) Во-первых, дорогой мой, ваше прибытие к нам вопреки инструкции не было подтверждено телеграммой. Во-вторых, вы не остановились в том отеле, где обязаны останавливаться наши люди. В-третьих, вы не знаете пароля, хотя в вашем распоряжении были полотенца с метками. Только случайность позволила нашему агенту набрести на вас и доставить в зону. Кстати сказать, вы очень позабавили наших сотрудников своим нелепым крестом, но это так, к слову. В-четвертых, находясь в зоне, вы должны любому “зоннику” по первому требованию называть свое имя, и никакой инструкции, запрещающей это делать, не существует. В-пятых, наш филиал в Нью уже ответил на запрос, сообщив, что с Майклом Честером никакой ошибки нет и что никому не поручалось сопровождать его обратно. В-шестых, дорогой мой, обнаруживая незнание элементарных правил, вы одновременно поразительно осведомлены в таких вещах, которые неведомы не только рядовым, но и старшим агентам. Вы помянули код, существование которого известно только шефу, мне и двум самым верным людям. Улавливаете?

Гард промолчал.

— Но это еще не все. Ваше появление на острове совпало с некоторыми печальными для нас событиями. Девочка, которая должна была прибыть тем же рейсом, каким прилетели вы, — странное совпадение! — не прибыла и не передана нам на аэродроме. В газетах уже помещена идиллическая фотография: ребенок в объятиях счастливой матери. Дураки, разве в этом счастье? Полиция объявила фамилии двух рэкетиров, якобы укравших ребенка, но мы проверяем сейчас, каким образом рэкетирам удалось перехватить девочку у наших агентов. Но дело не только в этом. Дело в том, что агент, долженствующий сопровождать ребенка сюда, исчез! Кроме того, пропали еще три наших сотрудника, участвовавших в операции по изъятию девочки. И вот, представьте, в этот сложный момент появляетесь вы! Повторяю: без уведомления, без знания пароля, без имени, с надуманной версией... Достаточно? Или вам мало?

Ей трудно было отказать в логике.

— Таким образом, — продолжала Дина Динст, — я прихожу к выводу, что вы не тот человек, за которого себя выдаете.

Верно! — неожиданно согласился Гард.

— Быстрое признание делает вам честь, — улыбнулась Динст. — Кто же вы? И какова ваша цель? Надеюсь, мы поладим?

Гард встал, и рука Дины Динст дернулась из карманчика. Дуло крохотного пистолета холодно смотрело на комиссара.

— Я люблю рассуждать, прохаживаясь, — успокоил Гард собеседницу. — Не пугайте меня и себя этой штучкой. Давайте лучше пофантазируем. Могу я быть агентом конкурирующей фирмы, желающей получить кое-какие ваши секреты?

— У нас конкурентов нет и быть не может, — сухо сказала Дина Динст, не убирая пистолета.

— Предположим. А что вы скажете, если я специальный представитель шефа, которому поручено проинспектировать вашу бдительность?

Глаза Дины Динст сощурились, она напряглась, сомнение пробежало по ее лицу.

— Вот произнесу сейчас нечто такое, — продолжал Гард, — что будет выше всех паролей, и вы поймете, что я не только сильнее вас, но и старше по должности. А?

Гард почти физически ощущал, как инициатива переходит к нему. Она молчала: ни слова в ответ, одно ожидание. Но обе руки. уже легли на колени, пальцы сжимали друг друга, нервно перебирая фаланги, как четки.

Пройдя из угла в угол комнаты, Гард выдержал паузу, а затем, мысленно сказав себе: “Ну, пора в решительную атаку!” — продолжал:

— Но дело еще серьезней, дорогая моя Дина Динст, нежели вы можете себе представить. Я не сотрудник конкурирующей фирмы, не представитель шефа и даже не агент иностранной разведки. Я очень опасный для вас человек, мадам. И не только для вас. Для шефа тоже. Для всей вашей фирмы. Мое имя Гард. Дэвид Гард, комиссар полиции, разрешите представиться!

И Гард поклонился.

Она не сделала ни одного движения, не дрогнула ни единым мускулом. “Вот это выдержка! — восхищенно подумал комиссар. — Если вернусь живым и невредимым, непременно наберу в помощники одних женщин!” Ее реакция вполне удовлетворила Гарда, подтвердив некоторые его догадки. Это была реакция хоть и мужественного, но врага, а если она враг комиссару полиции, значит, она представляет не государственное учреждение, санкционированное правительством, а частную лавочку. Хуже было бы, если бы она вдруг расхохоталась, дав понять, что ей куда спокойней иметь дело с родной полицией, нежели, к примеру, в иностранной разведкой. Она боялась Гарда, хотя и не показывала вида, что боится.

— Итак, дорогая моя, прошу вас помнить: я не частный детектив, и когда я действую, это происходит с ведома властей. Улавливаете? О том, что я здесь, там известно. — Комиссар показал пальцем на потолок. — Если до определенного дня и часа от меня не будет вестей, машина придет в действие, и вам придется иметь дело с новыми гостями, которые, как вы отлично понимаете, уже знают к вам дорогу. Короче говоря, я советую вам торопиться. Прежде всего познакомьте меня с тем, что делается в вашей “зоне”. А для начала представьте меня шефу. Вот так.

И Гард, повернувшись, пошел к двери.

— Сядьте! — вдруг приказала Дина Динст. Комиссар остановился, посмотрел на нее.

— Повторяю: сядьте! — В руках у женщины вновь блеснул пистолет.

— Не делайте глупостей, Дина Динст, — спокойно произнес Гард, продолжая стоять. — Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.

— И тем не менее сядьте!

Она была неумолима, и Гард понял, что, если он сделает еще один шаг, ее нежный пальчик нажмет курок.

— Вы хотите пригрозить мне электрическим стулом или газовой камерой? — с презрением сказала Дина Динст. — Человек, который занимается тем, чем занимаюсь я, уже ничего не боится. Запомните это, комиссар Дэвид Гард! И сядьте. Я не могу позволить вам выйти из этой комнаты, будь вы самим президентом. Но кое в чем вы правы, комиссар. И потому будете представлены.

— Шефу?

— Возможно.

 
Глава 15. КУПОЛ

Захват центрального поста по своей стремительности и эффективности мог претендовать на место в антологии путчей и мятежей.

Пройдя двумя длинными чистыми и светлыми коридорами, Шиз и полуголая тройка остановились у двери с номером 001. Все дальнейшее продолжалось не более двух минут. Сюзи открыла дверь и вошла в комнату, очень похожую на комнату Шиза, только все здесь было побольше: пульт побольше, шкаф, и винтовых стульев не два, а шесть, и еще столик был. Кота, правда, не было. За пультом сидел симпатичный молодой человек в синем комбинезоне и голубой рубашке. У стены за маленьким столиком двое в форме охранников играли в нарды. Больше никого в пультовой не было.

Так вот, Сюзи вошла в своем черно-желтом купальнике с полотенцем через плечо, тряхнула мокрыми золотыми кудряшками и не спеша пошла к пульту. Молодой человек оглянулся на нее и остолбенел. Двое застыли над своими фишками, как громом пораженные, выкатив глаза и открыв рты. Сюзи подошла к пульту, взяла полотенце и не спеша стала обматывать его вокруг головки микрофона, торчащего на тонком стебле. А все смотрели, не мигая, на то, что она делает, и молчали. И только когда Сюзи уже навернула все полотенце, молодой человек сглотнул и выдавил из себя:

— Э... э, простите, вы, собственно...

— Встать! — Таратура с пистолетом в руках уже появился в комнате. — Руки! Всем повернуться лицом к стене! Живо!

И все встали, и подняли руки, и повернулись лицом к стене. Совершенно молча. Честер, бросив на пол моток провода, прошлепал босиком к охранникам и вытащил у них из кобур пистолеты.

— Забери и вон там, — сказал Таратура и кивнул в сторону двери. Там стояли два автомата.

— К чертовой матери! — С этими словами Шиз перекусил несколько проводов на пульте. — И чтобы ни один дьявол не опустился в эту преисподнюю! — Он вырубил электропитание лифтов. — Порядок, — сказал он. — А теперь надо взорвать все остальное. Слушай, — он обернулся к Таратуре, — а на черта нам их вязать? Давай их просто запрем в аккумуляторной.

— Они там ничего не сумеют натворить?

— Могут напиться кислоты, — сказал Шиз. И еще через минуту Таратура и Честер, вооруженные автоматами, уже заперли своих пленников в кисло пахнущей каморке, где на стеллажах заряжались аккумуляторы.

— Очень чистая работа, — сказал Таратура. — Пошли к Динст.

— Я возьму полотенце, — сказала Сюзи.

— Зачем? — улыбнулся Таратура.

— Возьми, возьми, — сказал Шиз, — это мое полотенце.

Честер ловил себя на том, что ему кажется, будто они в салоне корабля. Однажды редакция еженедельника “Зеркало галактики” послала его на Бермуды, где проходил всемирный конгресс паразитов, которые называли себя членами союза “праздных”. Требовалось написать восторженный репортаж под заранее придуманным заголовком “Исполины отдыха”, и Честер согласился — это было вскоре после свадьбы и ему не хотелось, чтобы Линда сразу почувствовала великолепие бедности. Так вот тогда он плыл на огромном океанском лайнере с точно такими же коридорами во втором классе. Вот такой же был свет матовых плафонов, и чистота, и двери кают с такими же золотыми номерками. Честер боялся морской болезни, но лайнер совсем не качало, как не качало и тут. Но он постоянно ощущал, что находится не на суше: чуть заметно подрагивало и что-то низко гудело, и где-то очень далеко работала большая машина. Здесь было так же. Он сначала не обращал на это внимания, но теперь ему стало совершенно ясно, что внизу работает какой-то громоздкий механизм. Была еще одна деталь, которая напоминала Честеру бермудский лайнер: голые Таратура и Сюзи. Там тоже по всему пароходу шлялись эти голые, которые загорали на верхних палубах и барахтались в купальных бассейнах.

Шиз остановился и дернул ручку одной из дверей.

— Заперли, черти! — с досадой произнес он. — А что запирать? Как будто в этом чертовом подземелье можно что-нибудь спереть.

— Наверное, — предположил Таратура, неуклюже забросив очередную удочку, — можно украсть синеньких?

Шиз обернулся:

— Синеньких? Э, нет... Синеньких украсть никак нельзя. Все, что хотите, но не синеньких.

— Почему? — спросила Сюзи.

— Потому что нельзя, — сказал Шиз, и все поняли, что больше он ничего не скажет. — Итак, тут заперто. Можем пройти по галерее Д, если там не отключены лифты.

Они повернули в коридор налево и стали взбираться по винтовому трапу.

— Ты знаешь, что обиднее всего? — прошептала Сюзи, взяв Таратуру под руку, когда они первыми достигли галереи. — Ты будешь смеяться, но обиднее всего, что ни Мэги, ни Каролина не поверят ни единому моему слову! И будут правы! Это же черт знает что такое! Это же не какой-нибудь пикник в пещере, это же... не знаю, как и назвать! Это приключеньище!

— Как бы тебе не пришлось пожалеть об этом, — усмехнулся Таратура.

— Никогда! — с жаром прошептала Сюзи. — Единственное, о чем я пока жалею, так это о том, что не было стрельбы, и ты очень глупо выглядишь со своим пистолетом.

— Не торопись, — успокоил ее Таратура. — Без этого тоже не обойдется...

Лифты в галерее были отключены. Шиз опять начал чертыхаться, поносить всех и вся и ругался бы, наверное, очень долго, если бы не Честер, который перебил его вопросом: есть ли еще какой-нибудь путь к Гарду. Шиз задумался.

— Вообще-то есть, — медленно сказал он, — но лучше туда не ходить.

— Опасно?

— Да нет, просто страшно.

— Э, дружище, — мягко сказал Таратура. — Так не пойдет. Это не разговор серьезных людей.

— Никакие опасности нас не страшат! — храбро добавила Сюзи.

— При чем здесь опасности, — вдруг совсем тихо сказал Шиз. — Плевать я хотел на все опасности, черт их задери совсем... Это просто страшно. Если можно туда не ходить, я туда никогда не пойду.

— Куда? — спросил Честер.

— В купол.

— Но ведь другой дороги нет?

— Вроде нет...— Шиз почесал затылок. — Ну, я вас предупредил. Дело ваше, но, даю слово, по доброй воле я бы туда не пошел.

Они снова спустились по винтовому трапу, прошли каким-то светлым и пустынным коридором и остановились перед массивной дверью со штурвалом, которые обычно устраивают в атомных газоубежищах. Шиз повернул штурвал и потянул дверь на себя. Она тяжело отошла. Честер хотел шагнуть первым, но Таратура остановил его, тронув за плечо.

— Погоди, Фреди, — сказал инспектор. — Эта штука просится туда первой. — Он кивнул на пистолет в своей руке, и Честер .посторонился, хотя Шиз ни словами, ни выражением лица не выдал собственного отношения к сказанному Таратурой.

За дверью был небольшой бункер и вторая дверь — точь-в-точь, как первая. Теперь уже Таратура, легонько звякая о штурвал пистолетом, повернул его и потянул дверь. Полоска сине-сиреневого сумрака за дверью раздвигалась все шире и шире. После яркого света коридоров пространство за дверью показалось им поначалу совсем темным, хотя темноты вовсе не было. Ровный, мягкий, мертвый сине-сиреневый свет заливал открывшуюся перед ними картину.

И еще до того, как мозг сказал Фреду Честеру, что он видит, еще до этого жуткого мгновения синий свет сжал его сердце, и все существо Фреда наполнилось неосознанной и нестерпимой тоской...

Они стояли у подножия гигантского прозрачного купола. Трудно сказать, каковы были его истинные размеры. Круг в основании имел, очевидно, диаметр около ста пятидесяти метров, находился внутри огромной залы, как они догадались, внутри кратера потухшего вулкана. Вокруг на разной высоте шли три кольцевых балкона. Они стояли как раз на нижнем из них. В стены и потолок зала, окружающего купол, были вмонтированы синие светильники, создающие гнетущий полумрак. Неподалеку от них нижний балкон расширялся, и там приглушенным светом светились какие-то маленькие лампочки, не сразу можно было понять, что там пульт. Вся полусфера купола — серебристо-синяя, прозрачная — была гладкой, без следов какого-либо монтажа.

Честер слегка отстранил рукой Таратуру и шагнул вперед, чтобы лучше рассмотреть, что же находится внутри купола. Впрочем, видно все было отлично и так.

Там двигались синие люди.

В их облике не было ничего страшного, в чертах лиц—ничего уродливого, просто они были синими. Главное было не в цвете их кожи, а в том, как они двигались, как смотрели и общались друг с другом.

Бывают такие кошмарные сны, когда ты медленно идешь или летишь, всем существом ожидая впереди какую-то смертельную опасность, понимая, что каждое движение твое гибельно, и все-таки не можешь остановиться. В эти секунды беззвучный крик отчаяния переполняет тебя, но и крикнуть ты не в состоянии. Подчиняясь незримой воле, ты уже не властен над собой, своим телом, своей жизнью, из-за этого и бьет тебя мелкая дрожь, и капли холодного пота разом выступают на теле.

Так вот, эти синие люди двигались, как привидения, они были, словно призраки, бестелесны, и, казалось, надо крикнуть, ударить в звенящий гонг, чтобы они вдруг встрепенулись, сбросили с себя вязкий дурман и взглянули друг на друга, как смотрят люди.

Честер поймал взгляд девушки, стоящей за прозрачной преградой ближе других к нему, и увидел в ее глазах долгий, привычный и одновременно удивленный ужас. Это не был взгляд затравленного животного, запуганного или лишенного рассудка человека, она не боялась сейчас чего-то конкретного, не страшилась никакой реальной опасности, взгляд ее был человечен и разумен, и это было самое страшное!

Все обширное пространство под куполом, совершенно ровное, было покрыто не то крупным сиреневым песком, не то опилками и напоминало цирковую арену. В этой пустыне не видно было ни зданий, ни хижин, ни каких-либо признаков жилья, как не видно было никаких следов человеческой утвари: мебели, посуды, одежды. Синие люди были прикрыты серебристыми то ли плащами, то ли комбинезонами. Многие из них просто стояли молча и одиноко, другие медленно передвигались с места на место без видимой цели. Можно было заметить несколько темнеющих групп. Ближайшая такая группа вдруг распалась, расплылась — они ходили так, что слово “плавание” подходило здесь больше, чем слово “ходьба”, и Честер увидел, что они окружили аккуратную компактную машину величиной с бочонок, довольно замысловатую, похожую одновременно и на автоматическую межпланетную станцию и на кассовый аппарат. Потом он заметил еще несколько таких штук вдалеке. Все отошедшие от машины держали в руках длинные, тонкие белые полосы, с виду очень похожие на бумажные ленты, и медленно их ели, глядя куда-то в пространство. Честер подумал вдруг, что все эти синие больше всего похожи на оживших покойников.

— Боже мой, боже мой!

Он услышал тихий шепот и обернулся. Сюзи, не отрываясь, во все глаза смотрела на обитателей купола.

— Пойдемте отсюда, — предложил Шиз.

— Сколько их здесь? — спросил Таратура.

— Может, сто. А может, и двести, — нехотя ответил Шиз.

Честер окинул взглядом все пространство под куполом. Да, тут было, наверное, человек двести молодых мужчин и женщин. Странным казалось и то, что, живя на ограниченном пространстве, они принимали такие позы, что создавали зримую иллюзию совершенного одиночества: одного синего человека отделяли от другого многие и многие мили. Разглядывая дальние фигуры, Честер заметил вдруг, что некоторые из них двигаются чуть живее, энергичнее, как бы преодолевая в себе этот кошмар медлительности. Честер всмотрелся пристальнее и увидел, что эти более быстрые существа вроде бы меньше других, — перспектива сферы искажала масштаб расстояний? Просто они дальше от Честера?

И вдруг, как молния, ударила в голову страшная мысль: это дети! И, поняв это, Честер, словно сорвавшись с привязи ужаса, мотнулся по кольцевому балкону вокруг сферы к противоположному краю купола.

— Куда! — крикнул Таратура, но Фред не слышал его, он несся, что было сил, и под сводом огромного зала громко билась дробь его бега.

Таратура бросился следом. Он не поспевал за журналистом, хотя был неплохим бегуном. Честер обогнал его метров на пятьдесят, потом вдруг остановился, рванулся вперед. И, распластав руки, упал на синий прозрачный купол, и все они — подбегающий с пистолетом в руке Таратура, оцепеневшие на месте Сюзи и Шиз — услышали страшный, душераздирающий вопль:

— Майкл!!!

Зал загудел, и со всех сторон понеслось каркающее эхо:

— Айкл! Айкл! Айкл!

И тут Таратура увидел Майкла. На нем был такой же серебристый комбинезончик или плащ, а сам мальчик стоял один, неподалеку от края сферы. Синева кожи не исказила и не изуродовала его черты, это был тот же Майкл, только синий, вернее, густо-голубой. Он просто стоял, опустив ручонки, ничего не видя и не слыша, и смотрел куда-то поверх купола, поверх фигуры отца с тем выражением привычного и спокойного ужаса во взгляде, который и был здесь до боли невыносимым.

Когда подошли Сюзи и Шиз, Честер все еще лежал на куполе, мертво распластавшись, как будто он упал на этот синий шар с какой-то неоглядной высоты. Таратура тронул его за плечо:

— Встань, Фреди. Надо идти. Здесь мы не сделаем ничего.

— Дай мне пистолет, — глухо сказал Честер, поднимаясь. — Я расколочу этот колпак.

— Ни черта не сделаешь пистолетом, — тихо проворчал Шиз. — Пули его не возьмут. А потом, этого делать нельзя, вы их убьете... Всех... К чертовой матери...

Он двинулся по кольцевому балкону, Сюзи за ним, Таратура, взяв под руку Честера, пошел следом. Честер продолжал оглядываться на Майкла, но ребенок стоял, не двигаясь, не меняя выражения ужаса на лице.

— Вот, — сказал Шиз, когда они подошли к нише с огоньками, которую Честер вначале принял за пульт. — Смотрите сами.

Это был демонстрационный щит с множеством приборов. Под каждым из них были аккуратные таблички, но они ничего не объясняли Честеру.

Плавными волнами катилась на зеленом экране светящаяся кривая: “Уровень радиации в поясах”. Прибор с надписью: “Время суток”, — и цифры, составленные из светящихся точек: “24 часа 18 минут”. “Что за чепуха, — подумал Таратура. — Как это может быть? Наверное, 0 часов 18 минут?”

И вдруг Честер увидел: “Давление под куполом” — 6 миллибар! “Температура под куполом” — минус 94° С! Он не мог вымолвить ни слова, не мог даже перевести дух. Если эти стрелки не врут, там, под куполом, была ледяная пустота. Как они могли жить там?!

— Пошли, — сказал Шиз.

— Я останусь здесь, — сказал Честер.

— Это бессмысленно, —тихо произнес Таратура. — Ты ничего не добьешься, Фреди. По крайней мере здесь. Мы еще вернемся сюда...

 
Глава 16. СМЕНА ВЛАСТЕЙ

— Надеюсь, мне не придется долго ждать? — сказал Гард после того, как Дина Динст признала его право разговаривать с шефом. — Времени у меня, да и у вас тоже, в обрез.

— Возможно, — неопределенно ответила Динст. — Теперь все зависит от шефа. Наберитесь терпения.

Ну что ж, ждать так ждать, решил Гард, хотя, собственно говоря, ничего другого ему не оставалось.

Оии уселись в разных концах комнаты на почтительном расстоянии друг от друга и замолчали. Прошло пять минут, затем десять.

— Скажите, мадам, — прервал Гард молчание, — почему вы не доверяете меня своим людям и сами исполняете роль охранника? Вам больше нечего делать?

— Вы слишком хитры и опасны, — коротко ответила Динст.

Да, в нелегкую ситуацию попал комиссар полиции, пожалуй, такого в его практике еще не было: пленник собственных пленников! Хотя, конечно, профессия сыщика только тем и хороша, что, в какое бы отвратительное положение он ни попадал, всегда можно утешить себя представлением о еще более худшем.

Гард снова взглянул на Дину. Ее рука уже не сжимала судорожно браунинг в кармане, а спокойно лежала на подлокотнике кресла. Но взгляд был прикован к комиссару.

Быть может, именно в этом и заключается в настоящий момент его единственный козырь? Он может расслабиться, до конца сбросить с себя напряжение, освободить свой мозг от каких бы то ни было раздумий, тревог и предчувствий, стряхнуть с себя мучительность ожидания и просто СУЩЕСТВОВАТЬ, даже уснуть — вот взять сейчас и уснуть! — чтобы сохранить силы для самой решительной минуты, от которой будет зависеть его жизнь или смерть. Динст не сойдет с места — комиссар был в этом уверен, — а его странное поведение еще больше насторожит ее. Гард невольно улыбнулся этим мыслям, тут же отметив про себя, что даже улыбка играет не последнюю роль в психической атаке на Дину Динст. Затем он поудобней устроился в кресле и мгновенно уснул.

Когда он открыл глаза, все было так же, словно он проспал две минуты. Динст сидела на том же месте, в той же позе, и только глаза ее несколько потускнели.

Тогда Гард решительно и бодро встал — сама логика продиктовала ему, хорошо отдохнувшему, такое действие — и, машинально глянув на запястье левой руки, где когда-то были его часы, словно желая этим сказать, что время истекло, произнес:

— Извините, мадам, я вынужден принять свои меры, если...

— Что “если”? — сказала Дина Динст, и в ее голосе Гард уловил совершеннейшую опустошенность.

— Если вы немедленно не проинформируете меня о том, что здесь происходит.

Она устала. Или пришло к ней безразличие? Или она поняла, что теперь, когда до появления шефа остались считанные часы или минуты, можно позволить себе слабость перед этим сильным и решительным человеком? Посмотрев на часы, Дина Динст что-то взвесила про себя и сказала:

— Хорошо. Для разговора с шефом вам, пожалуй, даже будет полезно знать, чем мы занимаемся.

— Почему же раньше?..— начал было Гард, но Динст его перебила:

— Шеф на подлете, у нас есть около тридцати минут. Господа! — сказала она в крохотный микрофончик, торчащий на письменном столе. — Прошу вас, господа!

Открылась дверь, и в комнату вошли два человека в белых халатах, которые, очевидно, ожидали приглашения не одну минуту, зная при этом, для чего их вызвали. Увы, пока комиссар спал, Дина Динст, как говорится, не дремала.

Вошедшие сдержанно поклонились Гарду, один — совершенно лысой головой, хотя был явно моложе своего коллеги, другой — иссиня-черной шевелюрой, неприятно контрастирующей со старым, сморщенным лицом.

— Профессор Янш, — представила лысого Дина.— Профессор Биратончелли. Они еще раз поклонились. “Какие церемонии!” — подумал Гард.

— Надеюсь, мне нет нужды вам представляться. Приступим к делу,— сказал он сухо. — Меня интересуют дети, которые здесь находятся.

Профессор Янш слегка наклонил лысую голову к Дине Динст, что-то шепнул ей, она кивнула в ответ. Тогда он подошел к стенному стеллажу, отпер его, вынул кассету и привычно заправил ее в приставку стоящего в углу телевизора. Биратончелли сложил руки на груди, а Дина Динст показала Гарду рукой на кресло.

Кино? Этого Гард не ожидал. Он думал, что сейчас последует долгое или, возможно, короткое, но обязательно словесное объяснение, они освободятся от груза тайны, Гард примет на себя этот груз, затем начнет задавать вопросы, они будут уклоняться от ответов, пока не явится шеф и не скажет, что комиссару полиции теперь все известно, чего, мол, он еще хочет? И Гард скажет, что готов поверить словам, если увидит все собственными глазами, и вот тогда начнутся настоящие сложности — уходы и зигзаги, проволочка времени и увертки, и не будет этому ни конца, ни края. И вдруг на тебе, смотри, получай, как говорится, товар лицом!

Потрясающая, даже пугающая своей необъяснимостью откровенность.

Впрочем, что они хотят показать Гарду? Быть может, какой-нибудь видовой фильм братьев Ступак или последнюю комедию с участием Юм-Рожери? А потом скажут, что это было необходимо для психологической подготовки комиссара к серьезному разговору?

Засветился экран.

Гард сел, взяв сигарету.

И после первых же кадров, в отличном цвете показавших ему обитателей купола, сделалось комиссару как-то нехорошо от этих плавающих походок, от бумажных лент, которые они медленно и безучастно поглощали, от их застывших в привычном ужасе взглядов, от синевы их тел, сиреневости песка, безысходности поз, от всего кошмарного видения, смысл которого был непонятен Гарду, но античеловеческая противоестественность которого была явной, жутко и страшно поражающей мозг нормального человека.

— Хватит! — Гард больше не мог сдержать себя. Экран погас. Комиссар сидел в кресле, закрыв лицо руками. Профессора молча смотрели на него с леденящей душу безразличностью. Дина Динст ждала дальнейшей реакции Гарда.

— Смысл? — с трудом выдавил он из себя.

Они молчали.

— Я спрашиваю: смысл?! — почти вскричал комиссар. — Вы показали мне детей?! Это то, чем вы занимаетесь? Почему они синие? Зачем так едят? И так ходят? Зачем?! Что все это значит?

— Прежде всего, — с достоинством начал профессор Янш, — не получив ответа на эти вопросы, не торопитесь считать нас преступниками. Мы ученые, и...

— Не могу! — прервал его Гард, вскакивая с кресла. — Не могу потому, что похищение детей само по себе преступно и свидетельствует о преступности замысла! И не торгуйтесь, господа! Даже если вы крали детей для...

— Господин Гард, — вмешалась Дина, — не стоит произносить обличительные речи. Оцените реальность обстановки: мы здесь не подсудимые, а вы не комиссар полиции.

— Кто же я?

— Наш пленник, — с циничной откровенностью сказала Дина Динст. — Вы можете вновь стать комиссаром полиции лишь при одном условии: если поймете нас и примете нашу позицию. В противном случае...

Она вдруг умолкла, словно поперхнулась, и Гард, глядя на нее, понял, что за его спиной произошло нечто такое, что заставило Дину Динст обескураженно замолчать. Профессор Янш тихо попятился назад, а Биратончелли, подчиняясь какой-то силе, стал медленно поднимать руки кверху. Шестым чувством оценив ситуацию. Гард не обернулся, а, наоборот, приблизился к Дине Динст и сухо сказал:

— Положите руки на стол. Не двигайтесь. Вот так.

Потом он нагнулся, вынул из ее кармана браунинг и лишь тогда позволил себе обернуться.

В распахнутых дверях стояли почти голые Честер, Таратура и девушка, которую Гард где-то видел, но не мог сейчас припомнить, где именно.

— Очень кстати, — только и произнес комиссар деловым тоном; как будто появление его друзей было заранее запланировано и вот наконец осуществилось.

— Мы видели Майкла! — сказал Честер. — Он там, под куполом.

— Спокойно, Фреди, спокойно, — тихо произнес Гард. — Еще не все потеряно.

Таратура, одной рукой держа пистолет. Другой быстро ощупал карманы профессоров.

— Прошу сесть, господа! — сказал Гард. — Инспектор, внимательно следите за этой особой и пресекайте каждое ее движение. Не позволяйте ей ни до чего дотрагиваться! Здесь полно микрофонов, кнопок, клавиш и бог знает чего еще.

— Шиз! — позвал Таратура, и только сейчас в комнату как-то боком вошел электрик, стараясь не глядеть в глаза Дины Динст, словно боясь гипноза. — Будьте любезны, обеспечьте нам одиночество.

— У, дьявол! — пробурчал Шиз, явно адресуясь к Дине, но по-прежнему не глядя на нее. — К чертовой матери!

С этими словами, не скрывая удовольствия, он аккуратно, с большим знанием дела, перекусил кусачками провода под столом у Дины Динст, в торшере, где-то в углу комнаты и около дверей, а затем, сказав: “Да, чуть не забыл!”—в подлокотнике кресла, в котором уже сидела Сюзи.

Гард, ничего не понимая, следил за действиями Шиза, но Таратура глазами показал комиссару: не волнуйтесь, мол, так надо, это наш человек. Динст тоже наблюдала за электриком, поджав тонкие губы, и ничего, кроме брезгливости, ее лицо не выражало.

— Садитесь, садитесь, господа! — повторил Гард, поскольку Яшп и Биратончелли все еще продолжали стоять. — Теперь, как мне кажется, и вам будет легче говорить, и нам будет проще вас понять. Мадам, — перевел он взгляд на Дину Динст, — шеф явится одии или с сопровождающими? — Динст молчала. — Вы потеряли дар речи? Таратура, что вы предлагаете?

— А проще простого, — сказал вдруг Шиз. — Давайте посадим их всех в аккумуляторную! К чертовой матери!

— Эта дверь запирается? — спросил Таратура.

— Эта? — сказал Шиз. — А черт ее знает! Можно, наверное, и запереть.

Он стал возиться с дверью.

— Итак, господа, я готов выслушать вас,—произнес Гард.—Прежде всего, что вы делали с детьми и в каких целях?

Вероятно, профессора все еще оценивали обстановку. Биратончелли, правда, уже открыл было рот, чтобы ответить Гарду, но Янш остановил его коротким жестом.

— Мадам, — сказал он, обращаясь к Дине Динст, — вы позволите нам говорить?

— Я позволяю! — резко произнес Гард.— И не просто позволяю, а приказываю! Отныне вы исполняете только мои указания, пора бы это понять, господа!

Динст вновь промолчала. Биратончелли осторожно кашлянул:

— Простите, комиссар, но мы только ученые, перед нами была поставлена научная задача, и мы решали ее...

— Какая?

— Сначала, господин комиссар, мы пытались с помощью генной хирургии искусственным образом изменить структуру генов, но проблема оказалась чрезвычайно сложной, я могу объяснить, почему...— Он сделал паузу, ожидая санкции комиссара на объяснение, но она не последовала, и тогда профессор продолжил: — Короче говоря, профессором Яншем, моим коллегой, была выдвинута идея работать с уже сформировавшимся человеческим организмом, и прежде всего с молодым.

— С детьми?

— Да, главным образом.

— Вивисекция? — спокойно сказал Гард, но у каждого из его друзей при этом резко участилось сердцебиение.

— Не совсем так, — вмешался профессор Янш. — Перед нами вообще не ставилась задача создания “недочеловеков”, мы не руководствовались расовыми теориями. Мы...

— Мы занимались скорее селекцией, господин комиссар, — добавил Биратончелли. — Генетическими манипуляциями.

— Цель?

— Цель? — переспросил Янш. — Но мы только ученые, мы не касались практических целей эксперимента.

— А научная цель? — спросил Гард. — Что вы жуете резину? Вам не хватает слов? Вы забыли родной язык? Вы можете сказать коротко и ясно: чего вы добивались?

— Хорошо, — решился Биратончелли. — Я скажу. Перед нами была поставлена задача вывести особую породу людей.

— Для чего?

— Вот дьяволы! — сказал Шиз. — Перестрелять бы их всех к чертовой матери!

Профессор Янш недоуменно пожал плечами и посмотрел на Гарда, как бы ища у него, интеллигентного и умного человека, сочувствия и понимания, на которое не мог рассчитывать, имея дело с таким тупицей, как Шиз. Но Гард не ответил “пониманием” Яншу, чем откровенно его смутил.

— Мы в сложном положении, комиссар, — извинительным тоном начал Янш. — Мы всего лишь ученые, и когда нам говорят: сделайте так, чтобы люди могли жить при температуре минус сто градусов по Цельсию, обходиться без кислорода и выдерживать давление в шесть миллибар, для нас это чисто научная проблема! Нам совершенно безразлично, в каких практических целях ставится эксперимент. Научный интерес поглощает нас до такой степени, что, право же, мы перестали бы называться учеными, если бы думали о политике! В чем виноваты мы, господин комиссар? В том, что определили оптимальный вариант человеческого организма для производства опытов? Что провели несколько пробных экспериментов, давших блестящие результаты? Ни один экземпляр, господин комиссар, у нас не погиб! Разве это не наша заслуга?..

Он что-то еще говорил, что-то доказывал и объяснял, приводил резоны, но ни Гард, ни его товарищи не могли постигнуть значения слов, хотя все произносимые слова были им знакомы. Они сидели с расширенными зрачками, как будто всем им одновременно вкапали в глаза атропин, и каждый чувствовал, что окружающие предметы постепенно видоизменяются, теряют свои границы и очертания, а откуда-то изнутри подступает к горлу тошнота.

— Экспериментальный период мы завершили полтора года назад и тогда же перешли на поточное производство, создав совершенно идеальные условия для операций, как на детском, так и на юношеском организме! — на возвышенной ноте закончил профессор Янш.

Гард с трудом сбросил с себя оцепенение. Динст улыбалась. Эта ведьма, конечно, все понимала: и то, какое жуткое впечатление производили слова профессора на Гарда и его друзей, и как эта нормальная человеческая жуть не понимается гениями — гангстерами от науки. Затем она бросила короткий взгляд на свои часы — взгляд, который, как правило, редко ускользает от внимания окружающих. Не пропустил его и Гард. “Так, — решил он, — надо действовать”. И отозвал в сторону Фреда Честера.

— Фреди, с минуты на минуту здесь будет шеф, — сказал комиссар тихо, чтобы никто не мог услышать его слов. — Один он будет или со свитой, я не знаю, как не знаю и того, что станет с нами в следующее мгновение. Кто-то из нас должен немедленно уйти отсюда, выбраться на волю и оповестить мир о случившемся...

— А Майкл?

— Доверь его мне, Фреди. И уходи. Немедленно. Сейчас же! Ты знаешь, как выйти отсюда?

— Он поможет, — сказал Фред, кивнув на Шиза.

— Секунду, — сказал Гард и повернулся к профессору Яншу. — Профессор, дайте мне кассету! Да-да, вон ту!

Профессор Янш безропотно подчинился, и кассета с фильмом перешла в руки Честера.

—- Здесь все, — сказал Гард. — Теперь иди.

Прежде чем расстаться. Честер и Гард обменялись долгими взглядами, в которых была и надежда, и страх друг за друга, и уверенность в правильности того, что каждый из них делал и еще должен сделать. И Честер, сопровождаемый Шизом, ушел.

Буквально через минуту, даже меньше, через тридцать секунд. Гард только успел зажечь сигарету, поехал в сторону книжный шкаф.

В образовавшемся проеме стоял генерал Дорон.

 

 
Глава 17. ФИЛОСОФИЯ ТУПИКА

Дорон стоял, засунув руки в карманы пиджака, и медленно обводил присутствующих взглядом. На его лице не было ни страха, ни выражения агрессии, оно было спокойным и чуть усталым. По всему чувствовалось, что пришел Хозяин. Недосягаемость его ощущалась во всем облике, уверенной позе, в нахмуренных бровях и мудром взоре, полном озабоченности. Казалось, он откроет сейчас рот и скажет: “Ну, что вы тут без меня натворили, щенки шкодливые, лупить вас некому?”

Люди в комнате пребывали в состоянии потрясения. Гард и Таратура — от неожиданности, профессора и Дина Динст — от привычного подобострастия перед шефом, которого они видели, вероятно, так же часто, как затмение солнца, а Сюзи — просто за компанию, глядя на остальных и подтверждая существование небезызвестного “феномена паники”.

Выждав несколько мгновений, Дорон вошел в комнату, нажал какую-то кнопку, и книжный шкаф без звука встал на прежнее место. Но этот шаг генерала был как бы шагом с пьедестала в общество равных ему людей, и Гард пришел в чувство.

— Господин генерал, — сказал он севшим от волнения голосом, но достаточно четко, — я не скрою удивления вашим появлением, но если вы действительно шеф данной организации, я вынужден вас арестовать.

Пистолет в руке Таратуры дрогнул, чуть приподнялся и замер, нацелившись в грудь генерала.

— Вижу, — спокойно сказал Дорон. — Я тоже не думал, что, поручая вам безобидный розыск младенца, приготовлю себе столь приятную встречу. Поздравляю, комиссар. Что касается ареста, то я, как член Тайного Совета, пользуюсь неприкосновенностью, и это должно быть вам известно. Так, комиссар?

— Нет, не так, — окрепшим голосом сказал Гард. — Статья 274-я, пункт 7-й “Уложения о задержаниях” дает мне право арестовать любого человека, независимо от его чина и должности, если он застигнут на месте совершения преступления.

— Во-первых, — с улыбкой возразил Дорон, — не вы меня здесь застигли, а я сам сюда явился. Во-вторых. почему вы считаете преступным то, что здесь происходит?

— Для меня это бесспорно, генерал.

— Вы никогда не отличались торопливостью, не изменяйте себе и на этот раз. Дорогая, — Дорон повернулся к Дине Динст, — вы как-то странно выглядите. Приведите нервы в порядок и дайте нам бутылочку стерфорда. Вам, господа, — Дорон посмотрел на профессоров, — тоже досталось от комиссара? Я с удовольствием отпустил бы вас из этой комнаты, но комиссар, вероятно, будет против, а потому присядьте в кресла и подождите своей очереди. Вы Таратура? — Генерал внимательно оглядел инспектора. — Так я и понял, хотя ваш мундир выглядит несколько современней, чем следует. Надеюсь, вы понимаете шутки. Пожалуйста, будьте осторожны с пистолетом, с ним шутить как раз не стоит. А с вами, милочка, мы не знакомы...

— Сюзи Бэйл, — словно загипнотизированная, произнесла девушка и сделала книксен.

— Дочь Эдмонта Бэйла?! — воскликнул Дорон, обнаруживая феноменальную память на имена и фамилии. — Очень приятно! Вот не ожидал, что вы служите в полиции! С вашим отцом у меня связаны кое-какие милые воспоминания...

Он даже вздернул подбородок и посмотрел на потолок, как бы прокручивая в своей памяти то, что было связано с отцом Сюзи Бэйл. “Ну и актер! — подумал Гард. — Талантище!” Комиссар уже окончательно взял себя в руки, раскурил погасшую сигарету и взглядом показал Таратуре, чтобы тот отошел к дверям и держал в своем поле зрения всю компанию.

— Ну что же, комиссар, — произнес Дорон, покончив с воспоминаниями. — Не пора ли нам сесть и поговорить откровенно, тем более что обстановка вполне благоприятная? Прошу.

Он первым сел, нет, не развалился, а именно сел, строго и аккуратно, как полагается военному, в кресло. Рядом, на низком журнальном столике, уже освобожденном от газет, появилась бутылка стерфорда и пара бокалов — Дина Динст действовала быстро и бесшумно, как хорошо вышколенная прислуга.

— Я не хочу, комиссар, чтобы разговор велся в форме допроса, меня устраивает беседа, и потому позвольте мне начать первым. — Дорон налил в бокалы вино, сделал маленький глоток и жестом пригласил Гарда следовать его примеру. — Прежде всего, если вам не успели сказать, я коротко изложу суть дела. Вы видели наших пациентов?

— Да, — сказал Гард,

— Вам объяснили смысл нашей работы?

— Нет, — сказал Гард.

— Напрасно. Это успокоило бы вас. Дело в том, что мы готовим покорителей Марса.

— Не понял, — сказал Гард.

— Но я еще не все объяснил, — улыбнулся Дорон, делая очередной глоток стерфорда. — Мы пришли к выводу, что проще изменить структуру человеческого организма, чем изменять структуру планеты. Люди, прооперированные нами, способны жить в марсианских условиях без охранительной аппаратуры и скафандров. Собственно говоря, они уже сейчас так живут, ведь Купол — это точная копия Марса...

— Простите, генерал, — сказал Гард, вставая. — Есть одно внеочередное дело, решив которое мы сможем продолжать нашу беседу. Я прошу вас, если слово “прошу” вам приятнее слышать, чем “требую”, немедленно вернуть мне Майкла Честера — сына журналиста Честера.

— Да, мне доложили о главной причине вашего появления в “зоне”, — спокойно сказал Дорон. — Охотно выполню вашу просьбу. Если это возможно, — добавил он через паузу. — Дорогая, в какой стадии ребенок?

— В стадии “С”, — быстро ответила Динст.

— Н-да...— Генерал почмокал губами. — Профессор Янш, возможно что-нибудь сделать?

— Из стадии “С”, господин генерал, никто не возвращается, — донесся из угла бесстрастный голос.

У Гарда упало сердце.

— То есть как это, — сказал он, — не возвращается?!

Дорон отодвинул недопитый бокал стерфорда, взял сигарету из гардовской пачки и закурил. Дина бросила на него тревожный и удивленный взгляд, потому что никогда не видела генерала курящим.

— Видит бог, — со вздохом произнес Дорон, — я бы вернул ребенка, но... есть вещи, которые сильнее нас. Такие процессы, как смерть или распад личности, необратимы. Производимые у нас операции относятся к их числу.

Возникла напряженная пауза, в течение которой Гард пытался осмыслить услышанное.

— Значит, люди, — сказал он, — находящиеся под Куполом, не могут из-под него выйти? Никогда?!

— Они уже не люди, — тихо ответил Дорон. — Они не дышат земным воздухом, не едят нашу пищу и не пьют нашу воду. Единственное место, пригодное для их жизни, — Купол. Такова реальность, комиссар, с которой и вы и я вынуждены считаться.

— Их нельзя освободить?!

— Освобождение этих существ в том смысле, в каком это понимаете вы, приведет их к неминуемой гибели.

— Но ведь это чудовищно! — воскликнул Гард — То, что вы сделали, хуже убийства! Вы оторвали их от семей, подвергли калечащей операции, обрекли на вечное заточение! Вы лишили их Земли! Какой нормальный рассудок способен это понять и оправдать?!

— Успокойтесь, комиссар, и выслушайте меня! — Дорон тоже повысил голос. — Давайте разберемся по порядку. Во-первых, у нас есть взрослые люди, которые дали добровольное согласие на операцию.

— Не верю! — перебил Гард — Вы их принудили, или обманули, или...

— Мы их купили, комиссар, — откровенно сказал Дорон. — Ну и что из того? Мы заплатили их семьям большие деньги, получив взамен не просто глаза, сердца или почки, которые, как вы знаете, сегодня продаются и покупаются во всем мире, как обыкновенные овощи, а людей целиком. Это просто дороже стоит...

— Но дети?! Вы же их крали!

— Да, крали. В тех случаях, когда были уж очень подходящие экземпляры, а контакта с родителями нам установить не удавалось. Но большинство детей мы покупали, поймите это, комиссар! Они были проданы нам под прикрытием рэкетирства!

— Боже мой! — сказала вдруг Сюзи, и генерал резко повернулся в ее сторону.

— Вы еще ребенок, моя крошка, чтобы разбираться в жизни, — сказал Дорон — Спросите у комиссара, сколько тысяч родителей оставляют своих младенцев на пороге родильных домов и благотворительных учреждений!

— Их вынуждают обстоятельства, — сухо сказал Гард.

— Меня тоже. Или вы считаете, комиссар, государственную необходимость менее уважительной, чем семейную?

— Мораль не оправдывает таких родителей.

— Но относится к ним с пониманием. Уже хорошо! — парировал генерал — А что вы скажете по поводу тех случаев, когда родители сдают детей в круглогодичные интернаты? По пять, по десять лет дети живут в эдакой казарме, в глаза не видя папаш и мамаш, но госпожа мораль и даже господин закон не осуждают таких родителей! Скажите, крошка, у вас повернется язык назвать их выродками?

— В ваших словах звучит желание оправдаться, — сказал Гард — Вы сами понимаете противоестественность содеянного!

— Нет, Гард, я не оправдываюсь, я просто хочу убедить вас не делать глупости. — Дорон внимательно посмотрел на Гарда, затем поочередно ощупал взглядом всех присутствующих. Он явно чувствовал себя на коне и хотел проверить по выражениям лиц окружающих, так ли это, или его приподнятость — кажущаяся, обманчивая, не соответствующая истинной расстановке сил Оставшись довольным сделанным обзором, Дорон продолжал: — Вы говорите, Гард, что мы калечим детей. Звучит страшно, но так ли обстоит дело в действительности? Совершили ли мы преступление, делая операции? Следите за моей мыслью. В свое время существовали компрачикосы, которые, кстати, находились под покровительством одного из английских королей, забыл его номер, но это не столь важно Папы римские тоже не брезговали их услугами...

— Простите, генерал, — сказал Гард, — я уступил вам, отказавшись от допроса, уступите и вы, отказавшись от популярной лекции.

— Я не выгадываю спасительных минут, комисcap, — спокойно произнес Дорон — Ничего не подозревающая охрана по-прежнему наверху, и ей в .голову не придет спуститься сюда без вызова Вы можете позволить себе роскошь выслушать меня, что, кстати, в ваших же интересах.

— И все же, генерал, прошу вас покороче.

Дорон сощурил глаза. Инициатива, которую он теперь держал в руках, позволяла ему оценить слова Гарда как дерзость, а дерзостей он не любил. И не прощал. С каким бы удовольствием Дорон распорядился бы сейчас заткнуть глотку этому комиссаришке полиции! Увы, такой момент еще не наступил, не говоря уже о том, что Таратура с каменным и совершенно непроницаемым лицом стоял в дверях с пистолетом в руке, а пуля этого “кретина”, как мысленно назвал его Дорон, была пока еще сильнее и убедительнее всяких слов.

— Хорошо, — сказал генерал, — я постараюсь. Я хотел лишь заметить, комиссар, что компрачикосы самим фактом своего существования должны побудить вас задуматься над двумя вещами: законы не всегда осуждали их, а что касается морали, то и эта штука весьма и весьма относительная.

— Мы живем в двадцатом веке, — сказал Гард, — и я могу напомнить вам, что суд в Нюрнберге покарал фашистов за опыты над людьми.

— Ах, комиссар, — возразил Дорон. — Терпимость по отношению к компрачикосам в принципе кажется мне более справедливой.

— Не могу согласиться с вами, генерал.

— Увы, именно поэтому вы никогда не будете президентом и даже министром внутренних дел. Вы не умеете принимать беспощадные решения.

— Полагаю это своим достоинством, а не недостатком.

— Как знать! Но ладно, — сказал Дорон, — оставим наш историко-политический спор. В конце концов я не фашист и тем более не представитель компрачикосов. Я просто взял максимум, чтобы вам легче было оценить минимум. Ведь дети, находящиеся у нас, отнюдь не жертвы компрачикосов! Они физически и психически здоровы, не уроды и даже не неврастеники, как многие дети в метрополии. Синий цвет кожи? Ну и что? Есть люди с белой, желтой, красной, черной кожей — никого это не пугает. Видите, я далеко не расист. Так о каком калечении вы говорите, Гард? Что треступного в самом факте операции, которая не более болезненна, чем удаление аппендицита?

— Не верю, генерал, — жестко сказал Гард — У этих детей психика не может быть нормальной.

— С чьей, простите, точки зрения? С вашей? Но, с точки зрения этих детей, ваша психика тоже кажется изуродованной! Вопрос чрезвычайно сложен. Оба мы, вероятно, сойдемся на том, что у здешних охранников — душа цепной собаки, так?

— Что верно, то верно, — согласился Гард.

— А ведь никакой операции они не подвергались! Это жизнь, обыкновенная жизнь нас всех оперирует. Согласитесь, комиссар, с тем, что главное — синхронизировать человеческую психику с конкретными условиями жизни, чтобы, не дай бог, не было патологического рассогласования, так?

— Пожалуй.

— Утверждаю: у наших прооперированных детей психика полностью соответствует условиям, в которых они сейчас живут. И, смею вас заверить, эти условия ничуть не хуже, а даже лучше тех, в которых живут десятки и сотни тысяч детей за пределами “зоны”. Подождите, комиссар, не торопитесь, — остановил Гарда генерал, уловив его желание возразить. — Я сам скажу, что вы думаете. Вы хотите сказать: они заключены в тюрьму и не могут покинуть Купол? Но миллионы крестьян никогда не покидают своих деревень, нисколько от этого не страдая! Для наших же обитателей “тюрьма” скоро раздвинется до размеров целой планеты... Вы хотите сказать: они несчастны? Лишены земных благ? Пребывают в тоске по “родине”, не знают любви, не ходят на бега и не играют в азартные игры? Дорогая Дина, достаньте любую кассету из цикла Ф-15! Посмотрите, Гард, десятиминутный фильм из жизни “затворников”. Эти пленки не проходят отбора, потому что они не предназначены для посторонних глаз. Вы можете им верить. С вашей проницательностью вы и без моей подсказки легко отличите инсценировку от документа. Смотрите, комиссар, как чувствуют себя ваши подзащитные!

Дорон, выключив свое красноречие, театральным жестом показал на уже светящийся экран телевизора. Пошли кадры. Знакомые комиссару синие дети. Вот они учатся, вот читают, купаются в бассейне, обедают, показывают друг другу язык, ссорятся, проказничают, упражняются в гимнастическом отсеке. То и дело среди них появляются взрослые люди в скафандрах, — к ним дети относятся спокойно и привычно, как к воспитателям или учителям. Мелькнула лысина профессора Янша в прозрачном стеклянном колпаке. Съемки дотошно, с академической протокольной точностью фиксировали все происходящее, и важное и десятистепенное. Автоматический оператор с такой же скрупулезностью, добросовестностью и бездушием мог бы снимать поведение бактерий на предметном стеклышке микроскопа или рост кристаллов в автоклаве.

Гард оторвал взгляд от телевизора и огляделся. Сон не сон, явь не явь, но абсурдность ситуации поколебала на мгновение реальность происходящего. Неужели это сидит Дорон, и на столе перед ним — стерфорд? А это — Дина, целиком поглощенная действием на экране? И девушка в купальном костюме, на коленях у которой почему-то лежит полотенце? А там, у дверей, — Таратура с пистолетом в руке? Это он, не мигая, смотрит фильм? И эти два профессора, приосанившиеся и гордые, словно только что совершившие подвиг, они тоже существуют? Как и сам Гард?

А на экране течет чужая, неправдоподобная и между тем потрясающе нормальная жизнь тех, кто уже не может называться людьми, кто вырван из этого реального мира. И тихо вокруг, ни звука, кроме детских голосов, идущих с экрана, каких-то пискляво-квакающих, нелепых, инопланетных, вероятно, “синхронизированных с новыми условиями жизни”, как сказал бы Дорон...

Чушь какая-то! Абракадабра! В которую его, Гарда, человека нормального и умного, насильно заставляют верить.

— Убедились? — спросил Дорон, словно подслушав гардовские мысли, когда Дина выключила телевизор.

— Я уже видел один фильм, — сказал Гард, — У тех детей было выражение ужаса на лице и плавающие походки, они ели какие-то ленты.

Дорон поднял глаза на Дину:

— Вы показали, вероятно, фильм из цикла Ф-8? Не все так просто, комиссар. Те дети находились еще в первых трех стадиях, от “А” до “С”, но в конечном итоге.. Разве они выглядят несчастными?

— Нет. И это, пожалуй, страшнее всего.

— Что именно? — не понял генерал — Что люди ко всему привыкают? Что смиряются с самыми невероятными условиями жизни? Но ведь критерий счастья — в человеке, а не вне его! Если им хорошо, то почему вы за них должны называть это “плохо”?

— Простите, генерал, не могу и тут с вами согласиться. Это же дети, несмышленыши! Мы, взрослые, определяем для них меру счастья и несчастья. И то, что над ними совершено насилие, что их человеческую жизнь заменили искусственной, — преступно!

— Вы слабый философ, Гард, — со вздохом произнес Дорон — И, как мне кажется, плохой педагог. Какой ребенок сам себя формирует как личность? Разве мы, воспитывая детей, не насилуем их волю, разве спрашиваем, какими они хотят быть? Конечно, психофизические задатки у всех людей более или менее разные, ну, так и марок стали сколько угодно! Важно то, что общество заинтересовано в стандарте, и оно добивается этого помощью семьи, школы, казармы, церкви Мы штампуем психологию детей, как рамы автомобиля. Я, как и вы, тоже продукт общественной технологии, но мы же с вами не кричим на весь мир, что наши личности изуродовали, что мы, когда были детьми, подверглись насилию! Почему же вы, комиссар, наше оригинальное вмешательство в формирование личности считаете преступным, а старомодную и далеко не совершенную методологию общества — правомерной? Уж будьте логичны, Гард!

— Да, я могу согласиться с вами, что общество несовершенно Но из этого вовсе не следует, что, пользуясь его несовершенством, можно творить вообще черт знает что! Эдак мы оправдаем и убийства, и кражи, и вивисекцию, и... даже то, что позволили себе вы и ваши профессора.

Дорон был потрясающе терпелив!

— Скажите, комиссар, вы никогда не задумывались над тем, почему вас, собственно, держат в полиции?

Гард удивленно посмотрел на генерала:

— Нет, не задумывались, — констатировал Дорон. — А ведь вы при всей своей ортодоксальности противоречите естественному ходу вещей...

— Какому ходу и чем именно?

— Ну, своей старомодной рыцарской честностью, жаждой справедливости, желанием покарать зло... Кому все это нужно? Вы нам мешаете, Гард, а мы вас терпим! Почему, спрашивается? Да потому, что, когда нет справедливости в большом, должна быть справедливость в малом, чтобы создавалась общая видимость справедливости. Должен быть клапан, дорогой мой Гард, чтобы этот несовершенный мир не взорвался! И вы, карая маленькое зло, покрываете зло большое Вот ваша истинная роль, как бы горько вам ни было это слышать. Поэтому вас и держат в полиции, а не гонят вон, хотя вы по несносности своего характера уже не раз наступали нам на больные мозоли... Вам кажется, что вы стоите на страже закона? — Гард подавленно молчал. — Что без вашего участия общество превратится в джунгли? Наивный вы человек! В своем мундире порядочности вы стоите в самом центре джунглей и думаете, что ваш мундир облагораживает все общество! А он только обманывает его, создает иллюзию порядка и справедливости. Вы думали когда-нибудь о том, для кого законы изданы? И стоят ли они того, чтобы их охраняли? И от кого охранять? Нет, дорогой мой Гард, обращайтесь со своими законами, как вам угодно, но нас, издавших эти законы, лучше не трогайте. Мы живем по другим правилам, если угодно, по правилам джентльменской игры. Мы издали законы для других, а сами в них просто играем, вы это понимаете? Вы наше оружие, комиссар, а не оружие против нас! А то, что я сейчас вынужден соблюдать правила игры, объясняется вовсе не тем, что вы комиссар полиции и олицетворяете собой закон. Отнюдь! Вы просто затыкаете мне глотку силой. Через минуту пистолет окажется в руках моего помощника, и тогда я заткну глотку вам. При чем тут закон, который вы так ревниво охраняете? Давайте исходить не из того, что преступно в этом мире и что не преступно, а из того, кто из нас сильнее. В данный момент сильнее вы, — вот мне и приходится вас убеждать .. Как видите, я откровенен с вами, надеясь на то, что вы умный человек и понимаете, что в конечном итоге тягаться со мной вам будет трудно. Теперь — к делу. Уж больно мы заговорились.

Дорон уже был полным хозяином положения, это чувствовали все. Пистолет в руках Таратуры выглядел пережитком прошлого.

— Что я хочу от вас? — сказал Дорон, словно Гард был его машинисткой, а он собирался продиктовать ему некий текст — Я хочу из врага превратить вас не просто в постороннего человека, а в своего единомышленника.

— Скорее в соучастника, — мрачно сказал Гард.

— Об этом я уж не мечтаю! — улыбнулся Дорон. — Во всяком случае, я хочу, чтобы вы прониклись той целью, ради которой затеян весь эксперимент. Думаете, у меня не было сомнений — запускать его или не запускать? Были. Но если бы не я начал это дело, начал бы кто-то другой... Итак, существует несколько аспектов решаемой нами проблемы. Прежде всего национальный. О нем я говорить не буду, вам и так ясно, что нация, первой колонизировавшая другую планету, получает огромные преимущества. Другой аспект чисто человеческий расширение сферы жизни, овладение новыми энергетическими источниками, — словом, то, что демагоги и журналисты называют победой разума.

— Во имя чего? — спросил Гард.

— Во имя прогресса! — торжественно ответил Дорон. — Разумеется, есть и личный аспект, мой собственный, но он вам понятен - человек, осуществивший такую программу, становится полновластным хозяином, по крайней мере колонизированной планеты. И есть еще один аспект, тоже личный, который касается наших будущих марсиан. Эти люди, не попади они к нам, были бы простыми клерками, рабочими, рядовыми интеллигентами. Они вели бы рутинную жизнь, имели бы рутинные радости и огорчения, а в конечном итоге к ним пришло бы полное, гробовое забвение. Теперь же их ждет судьба первых колонистов — суровая, трудная, но прекрасная и героическая, полная романтики Их имена будут золотом вписаны в историю, я бы сам согласился быть среди них, если бы не земные заботы Вот почему, кстати сказать, и наша дорогая Дина отдала своего ребенка профессору Яншу..

Гард потрясение вскинул на Дину глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда объясните мне, генерал, почему вы так страстно желаете сделать меня единомышленником?

Дорон понял с полуслова.

— Вы хотите спросить, чего я боюсь? — произнес он все с той же нестерпимой откровенностью, которая преследовала Гарда в этой “зоне” с первого шага. — Извольте. Я боюсь разглашения моей тайны, но вовсе не среди широких масс народа. Тут я все рассчитал: народ мне не помешает, я знаю его психологию раба, скорее он мне поможет. Я боюсь равных себе, комиссар! Потому что, узнав об этом деле, они начнут меня бояться. И сорвут эксперимент.

— Что же тогда будет? — спросил Гард.

— Плохо будет, — с необычайной простотой ответил генерал — Они приведут в действие тот самый формальный закон, который вы олицетворяете, и посадят меня в тюрьму, благо кое-какие формальные основания для этого есть. “Зону” они прикарманят, поделят между собой, у нее будет не один шеф, как сейчас, а десяток или полтора. Или просто ее уничтожат, если не смогут договориться, это очень легко сделать — нажатием одной кнопки Но как бы там ни было, сорвется эксперимент или осуществится, моим пациентам нет дороги на Землю: либо на Марс, либо на тот свет, либо вечное заточение в этом инкубаторе.

— Н-да, — сказал Гард. — Ну, а я тут при чем?

— От вас зависит решение вопроса. Уничтожить вас я сейчас не могу — простите за циничное признание. А живой вы нужны мне как единомышленник. Безвыходное положение, комиссар!

— Тупик.

— Да, тупик. И у вас тоже.

Они умолкли.

— Мне трудно, как никогда, — признался через некоторое время Гард. — Увы, генерал, единомышленник из меня все же не получается, хотя вам трудно отказать в логике. Я плохо спорил с вами, но не потому, что был согласен. Общество, в котором я живу, до такой степени несовершенно, что не подсказывает мне убедительных аргументов против мракобесия. Больше того, оно скорее аргументирует ваши доводы, чем мои возражения, и оно стоит того, чтобы вы существовали и делали свое черное дело. И я действительно оказываюсь в тупике, генерал! Я ничего не могу поделать ни с моим обществом, ни с вами, я способен лишь на маленькое конкретное добро, а оно заключается в том, чтобы спасти жизнь несчастным обитателям Купола. Сто пятьдесят детей, в числе которых сын моего друга и ребенок Дины Динст — ваши заложники. И не только ваши! Они как бы заложники всех пороков нашего общества — я давно это понял, генерал, но я на что-то надеялся, искал лазейку, позволял вам выговориться до конца... — Гард подошел к столику, взял бокал и одним махом опрокинул его содержимое в себя. Затем сказал, слегка поморщившись: — Ладно, давайте исходить из того, что мир все же будет оповещен о случившемся.

— Как вас понимать? — резко спросил Дорон.

— Здесь был журналист Честер, — устало сказал Гард. — А теперь, как видите, его нет...

Генерал, еще не веря своим ушам, остервенело огляделся вокруг, словно хотел убедиться, что Честера действительно нет, и вдруг с силой ударил кулаком по столу. Бутылка стерфорда, подпрыгнув, перевернулась. Но уже в следующее мгновение Дорон смеялся, да, он смеялся!

— Какой” прекрасный, но чрезвычайно глупый ход! — проговорил он сквозь приступ смеха. — Ну и концовка! Надеюсь, вы понимаете это, комиссар? Теперь-то вы согласны с тем, что в интересах того же маленького Честера старшему Честеру следует молчать?

Гард стоял, склонив голову, словно ему на затылок тяжело давила чья-то рука.

Успокоившись, Дорон сказал:

— Это резко меняет ситуацию. Давно ушел Честер?

— Что вы хотите предложить? — спросил Гард.

— Догнать его. Вернуть.

— И дальше что?

— Уговорить молчать! — сказал Дорон. — Я гарантирую вам безопасность, я сделаю его и вашу жизнь безбедной, я...

— Честер уже покинул “зону”, генерал, — перебил Гард. — Кроме того, я уверен, он не поддастся на ваши уговоры.

— Так.. — Дорон хрустнул пальцами рук, затем произнес, как бы говоря сам с собой: — Разгром типографий левых газет не поможет, есть печать других стран. Но дело даже не в этом. Члены Тайного Совета все равно узнают... Так. Вы можете сказать мне, где будет находиться Честер?

— Он мой друг, — коротко ответил Гард.

— Как вы старомодны! — поморщился Дорон. — Ладно, позвольте мне отдать наверх кое-какие распоряжения.

— Какие именно?

— Я хочу помочь вам и вашим спутникам как можно быстрее оказаться на материке. Только вы, комиссар, способны остановить Честера, потому что вы понимаете, как это необходимо ему же, и только вы знаете, где его можно найти. Выходите сами из своего тупика! Если вы действительно хотите сохранить жизнь детей...

 
Глава 18. А ЖИЗНЬ НЕ СТОИТ И ЛЕММА...

— Линда? Это Дэвид,

— Слышу.

— Новости есть?

— Увы.

— Знаете, я сбился с ног.

— Ах, Дэвид!

— Тот звонил?

— И опять не назвался.

— О Фреде никому не слова. Вы слышите, Линда?

— Слышу. Скажите мне правду о Майкле.

— Нужно держаться, дорогая.

— Я не ребенок, Дэвид.

— Могу повторить, он жив. Остальное потом.

— За что вы меня мучаете?

— Я позвоню позже.

— Ах, Дэвид!

Честер как в воду канул. Он мог вернуться в Нью одновременно или чуть раньше Гарда, но розыски, организованные комиссаром, дали пока нулевой результат. В конце концов Фред должен был явиться домой или хотя бы позвонить жене, и Гард уже в пятый раз беспокоил Линду.

Конечно, Честер, молодчина, он прекрасно законспирировался, понимая, что имеет дело с опасным противником. Но если он знает, что Гард уже в городе, скрываться от комиссара глупо, а если он думает, что Гард еще в “зоне”, давно пора поднимать тревогу Впрочем, не исключено, что Фред еще сам не выбрался с острова А вдруг он застрял в трубе, сидит там со своим Шизом и ждет помощи? Или, что еще хуже, и помощи уже не ждет?!

Комиссар не на шутку волновался.

Возле квартиры Честера, перед входом во все без исключения редакции газет, на аэродромах и у Дома Президента — всюду были расставлены посты, держащие прямую связь с дежурным по управлению. Сам комиссар объездил на машине любимые и наиболее посещаемые Честером кабаки, побывав даже в “Указующем персте”, с которым Фред разругался больше года назад.

Таратура был оставлен на острове: вдруг Честер еще там и ему понадобится какая-нибудь помощь! Сюзи находилась с инспектором, и Гард был спокоен хотя бы за то, что сведения о “зоне” никуда не просочатся.

В четыре дня позвонил Дорон, тоже вернувшийся в Нью. Словно отчитываясь перед Гардом, он сообщил, что его люди проверили списки лиц, покинувших за последние сутки страну, но фамилии Честера не обнаружили.

— Вы сами понимаете, — сказал генерал, — это еще ни о чем не говорит.

— Проверьте трубу, через которую “зона” сбрасывает воду в море, — посоветовал Гард после некоторого раздумья.

— Вот как? — сказал Дорон. — Хорошо, проверим.

— С участием Таратуры, — добавил Гард. — Я дам ему соответствующие указания.

Еще через час Дорон сообщил (через минуту это же подтвердил Таратура), что в трубе “чисто”. “Слава богу”, — подумал Гард.

— Он не мог покинуть “зону” еще каким-нибудь путем? — спросил Дорон.

— Вам лучше знать эти пути, генерал, — ответил комиссар.

В четверть шестого раздался звонок из канцелярии президента:

— Говорит Джекобс. Вы, Гард?

— Точно.

— Так я и думал. Будьте здоровы

И трубка дала отбой

Гард немедленно соединился с Джекобсом и спросил старика, чем вызван его странный звонок.

— Обычная история, — ответил секретарь президента — Какой-то сумасшедший или подвыпивший весельчак сообщил мне по телефону, что вы попали на острове Холостяков в трудное положение и что вас нужно выручать. Как вы понимаете, комиссар, я благодарен вам за то, что вы в Нью.

“Это, конечно. Честер.. Но боже мой, — подумал Гард, — как он неумело действует!”

— Интересно, — переходя на шутливый тон, сказал комиссар, что бы вы делали, не окажись я на месте?

— Раскошелился бы на свечку, — мгновенно ответил Джекобс.

— А серьезно?

— На две свечки!

Да, старину Джекобса голыми руками не возьмешь.

— Дэвид? Линда.

— Да-да, я слушаю.

— Не помешала?

— Напротив. Что-нибудь случилось?

— Этот опять звонил.

— Не обращай внимания

— Мне надоело. Ничего, если я скажу, что Фред приехал?

— Линда, он действительно приехал?

— Я так скажу, чтобы он отстал.

— Лучше не обращай внимания.

— Дэвид, я увижу Майкла?

— Он жив, и это все, что я могу вам сказать.

Вскоре позвонил Дорон:

— У вас есть новости?

— Есть просьба, генерал, — сказал Гард. — Оставьте в покое Линду Честер. Она уже на пределе. Ваши люди ее замучили.

— Хорошо, я подумаю, — сказал генерал. — А...

— Новостей нет, — перебил Гард.

— Никаких?

— Абсолютно.

— Давайте договоримся о главном, — произнес Дорон металлическим голосом. — Или я могу вам доверять, или не могу Ситуация не терпит неясностей в этом вопросе.

— Я к вашим услугам, генерал, — сказал Гард.

— Почему вы не сообщаете мне о звонке из канцелярии президента?

Гард не сразу нашелся, что ответить.

— Но вы и так знаете об этом, — сказал он через паузу.

— Разумеется! Ведь анонимный звонок Джекобсу мною организован!

Гарду пришлось сделать еще одну паузу.

— Вы проверяли меня, генерал?

— Отдаю долг вашей удивительной догадливости.

— Благодарю за комплимент, — сказал Гард. — Откровенно говоря, я хочу сам иметь дело с Фредом Честером, а уж потом доложить вам о результате.

Дорон не ответил.

Ночью Гард был в управлении, поддерживая связь со всеми постами. Уже не в первый раз, работая как бы заодно с Дороном, он одновременно действовал против него, оберегая от генерала предмет их общих забот. Это создавало дополнительные трудности, поскольку комиссар “простреливался” с двух сторон, занимая все ту же “круговую оборону”: там, где были его люди, непременно находились люди Дорона.

Черт возьми, как не хватало комиссару Мердока!

Таратуре больше не было смысла торчать на острове, и Гард отдал ему распоряжение возвращаться домой.

— Одному? — спросил инспектор.

— Вместе, — сказал Гард, подумав о том, что Сюзи Бэйл с большим успехом сохранит тайну, если будет при Таратуре.

В семь утра в полицейское управление приехал Дорон. Без предупреждения. Даже без выяснения того, на месте ли комиссар. Невероятно, но это так: член Тайного Совета лично посетил комиссара Гарда! Он вошел в кабинет, даже не взглянув на оторопевшего сержанта, и бросил на стол Гарда утренний выпуск “Все начистоту” — левой газеты, издающейся на средства подписчиков.

— Первый ход сделан, — резко произнес Дорон, — важно не допустить второй!

Гард увидел громадный заголовок, шапкой стоящий на полосе: “Верните моего Майкла!”. Быстро пробежав глазами статью, комиссар понял, что это, собственно, даже не статья, а анонс к ней, сделанный второпях, на одном дыхании. Честер, по всей вероятности, не имел времени на тщательное обдумывание материала, он просто кричал! Кричал о том, что его маленький Майкл живет на острове Холостяков в таинственной “зоне”, возглавляемой таинственным “шефом”, что у бедного мальчика синяя кожа, что ему и многим другим детям, находящимся под зловещим Куполом, сделана операция, и что он, Фред Честер, собственными глазами видел “леденящую душу” картину и теперь свидетельствует перед читателями ее достоверность. О том, как был украден Майкл, как нашел его Честер и с чьей помощью, что представляет собой Купол, что за профессора, орудующие в “зоне”, и прочие подробности, газета обещала рассказать читателям в следующих номерах. Тут же следовал призыв: “Подписывайтесь на нашу газету!” А под призывом была опубликована в цвете фотография ребенка с синим лицом: ребенок жевал бумажную ленту и смотрел на читателя взором, полным ужаса. Это был, конечно, увеличенный и матрицированный кадр из фильма, унесенного Фредом из “зоны”.

— Мне удалось блокировать часть тиража, — сказал Дорон, — но дело теперь не в этом. Люди уже знают. Со слухами даже я бессилен бороться. Впрочем, положение пока не столь катастрофическое...

— Минуту, генерал.

Гард взглянул на схему постов, вызвал по селектору “девятого” и спросил его, как получилось, что Честер вошел в здание редакции незамеченным.

— Не входил, комиссар, — ответил “девятый”. — Если Фред Честер не сделал себе пластической операции, то не входил!

— Хорошо, — сказал Гард. — Удвойте внимание.

— Я слушаю вас, генерал.

— У меня есть возможность, — энергично начал Дорон, — превратить сообщение Честера либо в розыгрыш, либо в бред. сумасшедшего, либо в анонс научно-фантастического рассказа. Но дальнейшие разоблачения вашего друга, его следующие публикации...

“Какие разоблачения? — подумал Гард. — Фреду ничего же не известно... Правда, с ним Шиз, но много ли знает рядовой электрик? Быт “синих” людей, образ жизни, какие-то случаи, истории, способ их охраны, фамилии профессоров, некоторые подробности о Дине Динст, — что еще? Впрочем, и это не мало...”

— Джин выпущен из бутылки, — сказал Гард, словно бы подведя черту под своими размышлениями.

— Чепуха! — воскликнул Дорон. — Я все улажу. Мне важно, чтобы Тайный Совет не узнал истинных целей эксперимента и чтобы мое имя нигде не фигурировало. Кстати, ваше имя тоже пока не задето. — Генерал посмотрел в глаза Гарда. — Скажите, комиссар, что знает и чего не знает Честер? Я задаю глупый вопрос? Возможно...

— Он не один, генерал, — сказал Гард.

— Да, я знаю, с ним ушел сотрудник “зоны”. Но есть сведения, которые недоступны даже Динст! Буду откровенен с вами, комиссар. Если бы я мог убрать вас всех одновременно, я бы так и сделал, — и кончен бал! Увы, я понимаю, что Честер — гарантия вашей безопасности, как вы — его. И еще этот ваш Таратура с девчонкой. И мой сотрудник Шиз.. (“Ни при каких обстоятельствах, — подумал Гард, — нам нельзя оказываться всем вместе!”) Короче говоря, — продолжал Дорон, — я вновь протягиваю вам руку, комиссар. Действуйте! Теперь все зависит от вас. Уговорите Честера замолчать! Вы-то, надеюсь, понимаете, что его болтовня приведет к гибели двухсот с лишним людей? Мне их не жалко, они уже не люди, но вы...

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал Гард, вставая. — Но именно я сделаю, генерал. Не вы.

Через два часа у входа в редакцию “Все начистоту” группа, возглавляемая Таратурой, спокойно и аккуратно взяла Шиза. При задержании электрик произнес только одну фразу, и то лишь тогда, когда увидел за рулем машины инспектора Таратуру: “Хорошо, что это ты, черт возьми!” Когда его привезли в управление и ввели в кабинет Гарда, он был совершенно невозмутим.

— Сначала я думал, — сказал он, — что ребята от шефа, даже испугался.

— А вам известно, кто ваш шеф? — улыбаясь, спросил Гард.

— Черт его знает! — ответил Шиз. — Не Дорон?

Комиссар опешил:

— Откуда у вас такие сведения?!

— Фредик сказал. Он парень головастый.

— Линда?

— Давид! Боже мой, куда вы запропастились! Я с ума схожу, а вам...

— Линда...

— Как будто меня не существует! После этой ужасной статьи, после фотографии, — как вы могли, Дэвид! Неужели это мой сын?!

— Линда...

— Что они сделали с Майклом? Я не узнала его! Куда мне идти? Где этот Купол? Я немедленно...

— Линда!

— Но что я могу сделать одна? Бедная, несчастная женщина... Где Фред? Если он печатает статьи, то почему...

— Линда, дайте хоть слово вымолвить!

— Что толку от ваших слов?! До каких пор вы будете морочить мне голову?!

— Успокойтесь, Линда! А Фред — вот он, рядом. Можете с ним говорить!

Дитрих кошачьей походкой вошел в кабинет Дорона.

— Ну? — коротко спросил генерал.

— Сожалею, но... Гард исчез.

Дорон молча смотрел на Дитриха.

— В четырнадцать двадцать семь он выехал с Таратурой из управления, — продолжал секретарь, — и мы его потеряли.

— Прекрасно, — сказал генерал. — Честера еще не нашли, а Гарда уже упустили. Представить всех к орденам?

Дитрих не пошевелился, выражение его лица не изменилось. Казалось, никакие чувства не были ведомы этому человеку: ни страх, ни сострадание, ни ненависть, ни любовь. Автомат, вся сила которого — в безропотном автоматизме. Но Дорон, вероятно, все же отлично знал своего секретаря, если по каким-то совершенно неуловимым признакам понял, что тот сказал еще не все.

— Ну? — снова произнес генерал.

— В шестнадцать ноль четыре Гард звонил жене Честера. Сначала он сам говорил с Линдой Честер, затем трубка была передана Фреду Честеру.

Дорон всем телом подался вперед.

— К сожалению, генерал, — спокойно сказал Дитрих, — они звонили из машины комиссара.

— Содержание разговора?

— Общие слова. — Дитрих протянул Дорону маленькую кассету с магнитофонной пленкой. — Если угодно, запись здесь.

Генерал раздраженно махнул рукой, и кассета легла в бездонный карман Дитриха. Дорон с минуту отбивал указательным пальцем барабанную дробь по столу.

— Плохо, Дитрих, — вдруг просто сказал генерал. — Ох, как плохо!

Дитрих закрыл глаза и не открывал их до тех пор, пока Дорон не отдал распоряжение:

— Холла и Рейдинга! И сами побудьте здесь. Вы мне потом понадобитесь.

Ближайшие помощники генерала уже два часа томились в приемной...

— Фреди, давай еще раз обдумаем все сначала.

— О, господи!

— Я не могу тебе запрещать, не могу от тебя требовать, поэтому прошу.

— Если бы я не знал тебя, Дэвид, то решил бы, что ты подослан Дороном.

— Это близко к истине, но не меняет существа дела. Есть логика, есть здравый смысл...

— Хорошо, давай обдумаем.

Они сидели в небольшой комнате, обставленной вещами, давно вышедшими из моды. Как по линиям на пне, по этим вещам можно было определить, сколько десятков лет минуло с той поры, когда кончилось благополучие этого дома. Впрочем, делать специальные изыскания не было нужды, так как Шиз, которому принадлежала квартира, был тут же. Он сидел в высоком “тронном” кресле, по-королевски уронив голову на грудь, и задумчиво разглядывал торшер из массивного литого серебра. Немногословность Шиза, как полагал Гард, могла свидетельствовать либо об ограниченности его ума, либо, наоборот, о его мудрости. Шиз все еще оставался загадкой для комиссара, который так и не понял, почему этому странному человеку пришлось когда-то бросить насиженное гнездо, “заколотить” свою маленькую квартиру, закрыть вполне приличное и доходное дело и податься на остров Холостяков, чтобы приобщиться там к мрачной и таинственной “зоне”, а затем так же необъяснимо порвать с ней, то есть со своим будущим, и вернуться к прошлому. Массивный торшер вызывал, вероятно, у Шиза какие-то воспоминания, но какие именно, Гард не понимал, поскольку Шиз обронил вслух лишь несколько слов, дающих возможность предполагать все что угодно. Он сказал: “Наследство жены, черт бы ее побрал!” — и вновь умолк.

К “черту” Шиза Гард уже успел привыкнуть.

Конспираторы! Это же смех: перебраться с острова на материк и, не путая следов, почти на виду у всех, прямым ходом направиться в пустовавшую квартиру Шиза! Только абсолютная нелепость такого “хода” помешала Гарду (и, вероятно, Дорону) предположить его возможность.

Однако Дорон еще может хватиться, надо поторапливаться...

— Таратура, там все в порядке? — спросил Гард.

Инспектор, который был рядом, оторвался от окна, через которое он наблюдал узкий двор и аллею, ведущую к подъезду дома, и ответил:

— Как у Христа за пазухой, шеф.

— Отлично. Итак, Фреди, предположим, ты продолжишь свои разоблачения, назовешь все фамилии, адреса, даты. Беру невероятный с точки зрения логики вариант: тебе верят, общественность возмущается, правительство вынуждено принять меры, Дорона подвергают аресту. Что будет с Майклом и остальными детьми?

— Что? — сказал Честер.

— Они погибнут, как только их “освободят”. Значит, чтобы сохранить им жизнь, надо навечно оставить их в Куполе!

— Твое предложение? — с некоторым сарказмом в голосе произнес Честер.

Гард тяжело вздохнул:

— Увы, Фред, изменить что-либо в судьбе детей мы бессильны. Так не лучше ли предоставить событиям течь своим чередом? Марс — тоже планета, им будет там лучше, чем в Куполе, и по крайней мере не хуже, чем на Земле.

— Ты способен сказать все это Линде? — почти шепотом спросил Честер.

Гард не ответил.

— И зло, ты считаешь, не должно быть наказано? — продолжал Фред — И если завтра Дорону понадобятся новые “покорители” Марса, мы позволим ему покупать или красть новые человеческие жизни?

— Полагаю, — сказал Гард, — нам удастся получить от него гарантии прекращения дальнейшей деятельности “зоны”.

— Черта с два! — сказал вдруг Шиз — Его гарантия — пуля!

— Нет, Дэвид, — воскликнул Честер, — не могу с тобой согласиться! У любого яда есть противоядие Если срочно дать задание ученым, если привлечь к делу Чойза... Я не могу не надеяться на то, что они не вернут детям Землю! Не могу!

Честер нервно заходил по комнате.

— Реальность твоих надежд минимальна, — сказал Гард.

— Пусть! Но даже самый ничтожный шанс я обязан использовать. Ну как ты меня не понимаешь!

Гард тоже встал с кресла, тоже заходил из угла в угол, но, встречаясь на середине комнаты, они старались не задевать друг друга.

— Убивать всегда было легче, чем спасать от смерти, — жестко сказал Гард — Те же Биратончелли и Янш занимались перестройкой человеческого организма более десятка лет. Сколько десятилетий должно уйти на то, чтобы исправить зло?

— Согласен, — сказал Честер, — но что из этого следует? Необходимость смириться? Или все же испытать шанс на спасение?

— Мне трудно с тобой спорить, ты слишком заинтересованное лицо.

— Знаешь, Дэвид! — Фред сжал кулаки, но, быстро совладав с собой, только приблизился к Гарду и продолжал прерывающимся от волнения голосом: — А ты, выходит, человек менее заинтересованный? Ты хочешь сказать, что у меня там сын, а у тебя там сына нет? И поэтому я так отчаянно хочу вернуть детей к нормальной земной жизни? И это говоришь ты, поборник справедливости! Но можно ли в принципе защищать “чужую” справедливость, если стать на твою точку зрения? И “чужую” жизнь, “чужое” здоровье, “чужую” честь, — ты подумал об этом? Можно ли вообще бороться против зла, если исходить только из личной заинтересованности?

Таратура, забыв об окне, внимательно смотрел на Гарда, и даже Шиз прервал свое мрачное созерцание серебряного торшера.

Гард с жадностью закурил. Да, он имел дело с двумя правдами, одна из которых принадлежала Честеру, другая — Дорону. Как это ни парадоксально, но теперь, когда зло уже свершилось, в позиции Дорона тоже была логика, был резон, была тупая правда безвыходности. Кому же из них отдать предпочтение? — думал комиссар и вдруг понял, что решить этот вопрос “извне”, со стороны, стоя между Честером и Дороном, нельзя. Никакая “объективность” не может быть судьей в битве добра и зла, надо занять позицию, определить свое место: либо рядом с Честером, либо не рядом с ним, — и тогда не будет сомнений и противоречий.

— Так, — сказал наконец Гард — Таратура, вам следует немедленно и с соблюдением предельной осторожности переправить Линду Честер и Сюзи Бэйл ко мне в управление. Мы едем туда не теряя времени.

Совещание у Дорона кончилось через двадцать минут после того, как началось. От Холла и Рейдинга у генерала не было секретов, — так по крайней мере считалось, — и оба помощника испытали состояние, близкое к панике, когда Дорон ввел их в курс дела. Да, они читали публикацию журналиста Честера, да, они знали, что комиссар полиции самым невероятным образом проник в “зону” и открыл их тайну, но при всем при этом они не лишали себя надежд на то, что генерал обладает достаточными силами, чтобы пресечь дейтвия нежданных-негаданных противников. Когда же Дорон откровенно признался своим помощникам, что события стали выходить из-под его контроля, что дальнейший их ход зависит от того, какую позицию займут Гард и Честер, а их следы в настоящий момент утеряны, Рейдинг и Холл, не колеблясь, оценили ситуацию как предельно опасную.

План действия был разработан ими достаточно четко, он исходил из трех возможных вариантов.

Первый: Гард и Честер, объявившись в ближайшие десять часов (именно столько времени оставалось до выхода очередного номера “Все начистоту”), принимают сторону генерала Дорона.

И тогда:

отбой по всем каналам;

принятие мер, ликвидирующих последствия единственной честеровской публикации (вплоть до объявления Честера сумасшедшим или официального и публичного признания его в том, что статья опубликована в коммерческих целях);

установление постоянного наблюдения за лицами, так или иначе оказавшимися в курсе дороновских дел (то есть за Гардом, Честером, его женой Линдой, инспектором Таратурой, Сюзи Бэйл и, разумеется, Шизом), с тем чтобы через некоторое время, в наиболее подходящий момент, аккуратно и без следов всех уничтожить, по возможности одновременно;

тему “Космос” форсировать, хотя и сузить круг непосредственных исполнителей вдвое, увеличив во столько же раз охрану “зоны”.

Второй вариант:

Гард и Честер в течение ближайших десяти часов не дают о себе никаких вестей или, объявившись, открыто заявляют о непринятии стороны генерала Дорона.

Тогда:

немедленный разгром типографии и редакции “Все начистоту” (во всяком случае, за час до выхода тиража очередного номера) с поручением этого дела бригаде “Молния”;

немедленная ликвидация группы Гарда по ее первому обнаружению — любыми способами и любой ценой, дабы пресечь дальнейшие разоблачения, с поручением этого дела бригаде “Фильтр-1”;

уничтожение бригады “Фильтр-1” с поручением этого дела бригаде “Фильтр-2”;

уничтожение бригады “Фильтр-2” с поручением этого дела бригаде “Молния”;

немедленное установление контакта с членами Тайного Совета, которые, надо полагать, во имя спасения общества и государства благосклонно отнесутся к генералу Дорону, его приближенным и его делам, за что генерал уступит членам Тайного Совета часть своих интересов по программе “Космос”.

Третий вариант:

Тайный Совет не принимает предложения Дорона и в силу каких-то причин занимает позицию Гарда и Честера. Тогда:

срочный перевод капитала за границу;

ликвидация “зоны”;

взрыв Купола;

перевод в резерв сотрудников Института Перспективных проблем по списку № 1 с последующей работой на нелегальном положении; ликвидация остальных с поручением этого дела бригаде “Молния”;

организация отъезда Рейдинга, Холла, Янша, Биратончелли и, разумеется, генерала Дорона за пределы страны.

— Как видите, господа, — сказал, улыбаясь, Дорон, —у нас с вами нет безвыходных ситуаций Желаю успеха. Дитрих, останьтесь.

Когда ближайшие помощники генерала вышли, Дорон открыл сейф, покопался в бумагах и, повернувшись к Дитриху, протянул ему чек.

— Дитрих, — сказал генерал, — если случится третий вариант, вам следует позаботиться о профессорах и о себе. И все, Дитрих, — Генерал кивнул в сторону только что ушедших помощников.— Больше того, Дитрих, они, возможно, нам помешают. Вопросы есть?

По секретному статуту Комитета Дитрих, кроме секретарских обязанностей, исполнял обязанности руководителя бригады “Молния”. На чек он даже не взглянул, зная, что генерал хорошо платит, когда нужно хорошо платить. Дитрих стоял каменной статуей, невидящими глазами глядя перед собой. Он все понимал, он все мог предсказать, он все мог исполнить.

Одного не знал Дитрих: когда Дорону понадобится избавиться от самого Дитриха, кому он поручит это дело?

— Они осадили вас, как медведя в берлоге, — сказал Таратура. — Я насчитал по крайней мере человек двадцать! Ничего не боятся! Уж на что мои ребята работают грязно, — эти вообще не скрываются. Пошли, наверное, ва-банк...

Линда не слушала инспектора, она лихорадочно металась по квартире, собирая щетки, зубную пасту, какие-то разноцветные скляночки, потом открыла стенной шкаф и стала бросать в чемодан детские вещи.

— Зачем это? — спросил Таратура.

— Майклу, — коротко ответила Линда Инспектор не стал возражать, только пожал плечами.

— У вас один выход? — спросил он, когда Линда, безмерно устав от суеты, присела на краешек кресла.

— Не знаю. Я хожу в одну дверь.

— Нам лучше бы выйти в другую, — заметил Таратура. — Вы готовы?

— Там хорошо кормят? — спросила вдруг Линда.

— Где? В управлении?

— В Куполе.

— При чем тут Купол? Мы едем в управление. Так приказал комиссар.

— Он может приказывать только вам. Я спрашиваю: там хорошо кормят? Майкл очень любит спаржу, я должна захватить ему немного спаржи.

Таратура не стал спорить. Подумал: бедняжка, совершенно потеряла ориентацию, как бы это не кончилось для нее печально...

— Только, пожалуйста, побыстрее Нам давно пора быть на месте.

За машиной, в которой сидели Таратура и Линда, двинулись сразу два “мерседеса” Инспектор нарочно выбрал самый длинный, но относительно безопасный путь: через центр города “Вот они удивятся, когда я привезу их в полицейское управление!”

Линда полностью отключилась: за всю дорогу она не произнесла ни единого слова.

В редакцию “Все начистоту” Гард входил твердыми шагами. Он справедливо полагал, что людям Дорона никогда в голову не придет, что лежит в правом боковом кармане его пиджака, а сам факт появления комиссара в газете может быть истолкован Дороном как попытка уладить дело. Что же будет потом, когда все прояснится, — о боже, что будет потом! — лучше об этом не думать.

Только одной мерой предосторожности воспользовался Гард: он посадил к себе в машину трех здоровых полицейских, из числа тех, которых Честер называл “громилами”. Всякое могло случиться, тем более что, избегая Дорона, Гард потерял на какое-то время нить его логики.

Метранпаж провел комиссара в кабинет “лорда Аута”, редактора газеты, которого все звали “лордом Аутом” потому, что он всю жизнь стремился в лорды, но неизменно оказывался в ауте. На самом деле его следовало называть Беном Гарбузье, но этого, кажется, уже никто не помнил, даже он сам. Невероятно шустрый и многословный, утомительный, если его принимать в больших дозах, лорд Аут тем не менее был человеком смелым, рискованным, даже авантюрным, и этим снискал себе всеобщее уважение. “Лучше получить пулю в лоб, — говорил он часто, — чем благополучие в задний карман брюк”. До пули в лоб ему было еще далеко, но и до благополучия тоже.

— Комиссар! — воскликнул лорд Аут, поднимаясь навстречу Гарду из-за стола. — Дорогой комиссар! Ну и дело я заварил! А? Вам снилось такое? И это всего лишь начало, я добавлю еще столько перцу, что у всех будут гореть внутренности! Садитесь, пожалуйста, будьте как дома, вы пришли чрезвычайно кстати. Надеюсь, визит ко мне не связан с какими-нибудь неприятностями?

— Как знать, дорогой лорд, — добродушно ответил комиссар. — Пока не придут сами неприятности, мы порой даже не знаем, кто их автор.

Лорд Аут заразительно захохотал, но тут же, словно сняв одну маску и надев другую, стал серьезен.

— Между нами: куда-то исчез автор сенсации, уже давно пора засылать в набор его вторую статью. Вы же знаете, Гард, как я вам доверяю, — вы не поможете мне? Читатели сотрут редакцию в порошок, если завтра не получат второй порции!

— Эта порция у меня в кармане, — спокойно сказал Гард.

— Что?! —не понял лорд Аут — А какое вы имеете...

— Это несущественно. Важен факт. Только я хотел бы...

Гард оглядел кабинет, в котором они сидели, и редактор без слов понял этот взгляд.

— Не беспокойтесь, — сказал он, — здесь только те уши, которые не имеют языка.

— Тогда прочитайте при мне второй кусок, я хочу посмотреть на выражение вашего лица, дорогой лорд Аут.

С этими словами комиссар протянул статью Честера. Лорд углубился в чтение, и по мере того, как ему становились известны факты и, самое главное, фамилии действующих лиц, он все больше краснел, пыхтел и покрывался потом.

— Не может быть! — воскликнул он, снимая очки и вновь надевая их на крупный, мясистый нос. — Это же... это...—Ему не хватало слов, и он потряс рукописью над головой. — Гард, вы меня просто...

— Убиваю? — мрачно подсказал комиссар.

— Что? Как вы сказали? Наоборот! — воскликнул лорд Аут. — Вы меня вернули к жизни! Я давно ждал такого материала, я с детства, если угодно вам знать, мечтал о фитиле генералу Дорону.

— Когда вы были ребенком, дорогой лорд. Дорон еще не был Дороном.

— Ах, вы не понимаете иносказаний!

— Хорошо. Я рад, что вы рады. Но должен предупредить вас о возможных последствиях. С генералом шутки плохи, и если вы хотите...

— Не хочу! — перебил редактор.

— Но вы не дослушали до конца.

— Все равно не хочу! Жить? Сохранить богатство? Обезопасить себя? Не хочу! Знаете, Гард, сколько мне лет? Сколько бы ни дали, будет мало.

— В таком случае давайте подумаем о том, что сделать, чтобы газета с этим материалом нашла читателя, — предложил Гард. — Боюсь, что прежде чем вы наберете эту статью, к вам явятся гости с небольшими кастетами в руках.

— Н-да...— сказал лорд Аут. — Что же вы предлагаете?

— Гард, это хорошо, что вы позвонили сами, но почему с таким перерывом?

— Дела” господин генерал. Собственно, мне нечего было вам сказать, да и сейчас тоже, я просто демонстрирую вам свою дисциплинированность.

— Предположим, комиссар. И все же?

— Мне очень трудно с Честером, но я не теряю надежд.

— Где вы находитесь?

— В управлении.

— Честер с вами?

— Да, генерал.

— Сколько времени необходимо вам, чтобы дать окончательный ответ?

— Что вы молчите. Гард?

— Думаю. Десять часов, генерал.

— Нет, дорогой мой Гард. Будет поздно. Такой срок меня совершенно не устраивает. Больше того, назначение именно этого срока вселяет в меня некоторые подозрения. Мне нечего вас предупреждать, комиссар, но вы понимаете, что просто ждать я тоже не умею. Я привык руководить событиями.

— Хорошо, господин генерал. Восемь часов.

— Не торгуйтесь, комиссар.

— А что хотите вы?

— Вы думаете, генерал?

—Да.

— Я жду.

— Два часа, Гард. И ни минуты больше. Через два часа я вынужден открыть действия. Вы меня поняли?

— Чего уж тут не понять, господин генерал. Мне и самому надоело это неведение. До свидания.

— Если оно состоится...

Полицейский, сидящий в машине, которая стояла у главного входа в редакцию “Все начистоту”, принял телефонограмму, быстро расшифровал ее, выйдя из машины, стремительно поднялся на четвертый этаж — в кабинет лорда Аута. “В вашем распоояжении два часа”, — прочитал лорд Аут протянутую записку.

— Мы же договаривались о пяти! — с непосредственностью, достойной младенца, воскликнул редактор, обращаясь к полицейскому. Тот, недоуменно разведя руками, наградил лорда Аута глупой улыбкой. — Метранпаж! — заорал вдруг редактор. — Метранпаж!

В шесть часов вечера министр внутренних дел Воннел вызвал к себе для доклада комиссара Вутса. При их разговоре присутствовал только секретарь министра, но и этого было достаточно, чтобы в папку Тайного Совета легла стенографическая запись беседы:

ВОННЕЛ. — Вутс, с минуту на минуту может позвонить президент и вновь поинтересоваться сегодняшней статьей в этой паршивой газетенке.

ВУТС. — Вы говорите о стряпне Честера?

ВОННЕЛ. — Нет, я говорю о стряпне Честера!

ВУТС. — Так я же и говорю...

ВОННЕЛ. — Отвечайте по существу, комиссар, а то мы еще сутки не продвинемся ни на шаг: что вам известно по делу?

ВУТС. — В статье говорится о какой-то “зоне”, о каких-то опытах над детьми... Но ни одной фамилии и никаких адресов автор не приводит.

ВОННЕЛ. — Благодарю вас, но я и сам умею читать. Кроме того, что опубликовано в газете, вы знаете что-либо о “зонах” и опытах?

ВУТС. — Как вам сказать...

ВОННЕЛ. — Так и скажите!

ВУТС. — Нет, не знаю.

ВОННЕЛ. — А что я должен, по-вашему, отвечать президенту?

ВУТС. — Что все это выдумка журналиста.

ВОННЕЛ. — А если не так? А если окажется, что в этой таинственной “зоне” ведется подкоп под безопасность государства? Или процветает запрещенный законом бизнес? И я сяду в лужу? И хорошо еще, если мне придется всего лишь покраснеть перед членами Тайного Совета! Тогда что?

ВУТС. — Тогда скажете, что...

ВОННЕЛ. — Хватит гадать, комиссар. Лучше свяжитесь с редактором “Все начистоту” или с автором статьи, узнайте подробности и доложите мне.

ВУТС. — Можно исполнять?

ВОННЕЛ. — Вы еще здесь, комиссар? А я-то думал, что вы уже беседуете с лордом Аутом!

Линда пустыми глазами смотрела на мужа, и Фред не терзал ее словесными утешениями, понимая их бесполезность. Говорить им было, в сущности, не о чем: все, что мог на этом этапе Фред сказать Линде, он написал в статье, и теперь с тоской представлял себе, что будет с женой, когда ей станет известно содержание второго куска.

Они сидели в кабинете Гарда. Тут же была Сюзи Бэйл, — присутствие женщины, как думал Гард, смягчит положение Линды, — но напряженность не спадала, даже позы присутствующих говорили о том, что они находятся в ожидании чего-то, но чего? Что мог предложить супругам комиссар Гард? Вокруг все словно замерло, как перед взрывом бомбы замедленного действия, которую уже невозможно обезвредить. Поглядывая на часы, Гард тоже ждал наступления роковых минут, знаменующих собой истечение срока, данного Дороном.

Нет, генерал не беспокоил Гарда ни своими визитами, ни даже телефонными звонками. Он тоже замер в своей резиденции, и Гард понимал, что взрыв неминуем...

— Кто хочет кофе?

Линда все теми же пустыми глазами посмотрела на Гарда и ничего не ответила. “Не обойдется без врача, — подумал Гард, — Как бы не пришлось пользоваться услугами психиатра...”

И вдруг взгляд Линды наполнился содержанием — какой-то разумной мыслью, уже выстраданной, отшлифованной мозгом, рожденной не сейчас...

— Что ты хочешь сказать? — встрепенулся Фред.

— Я хочу к Майклу, — четко произнесла несчастная женщина. — Я хочу к нему в Купол.

— Линда, там нет Земли...

— Но там Майкл.

— И нет жизни...

— Но там Майкл.

— Я не могу лишиться еще и тебя...

— Пойдем вместе. Ведь там Майкл.

ПРЕЗИДЕНТ. — Что сие означает, дорогой Воннел?

ВОННЕЛ. — У меня еще нет официальных данных...

ПРЕЗИДЕНТ. — К чему формальности, когда речь идет о детях и о судьбе государства?

ВОННЕЛ. — Судьба нашей страны, господин президент, в надежных руках—в ваших! Я спокоен, пока вы...

ПРЕЗИДЕНТ. — Не будем отвлекаться, дорогой Воннел.

ВОННЕЛ. — Видите ля, господин президент, публикация журналиста Честера — вымысел, как доложили мне мои помощники. И именно по этой причине в ней нет фамилий и адресов...

ПРЕЗИДЕНТ. — Вы что-то путаете, Воннел. Есть и адрес: остров Холостяков, есть и фамилия: генерал Дорон, даже цель указана: покорение Марса...

ВОННЕЛ. — Где? Когда?! Впервые слышу...

ПРЕЗИДЕНТ. — Надо читать газеты, Воннел, тем более вам, уж коли вы отвечаете за охрану государства. Разве перед вами не лежит вечерний выпуск “Все начистоту”?

ВОННЕЛ. — Чего?! Простите, господин президент, но газетенка не имеет вечернего выпуска!

ПРЕЗИДЕНТ. — Что ж, по-вашему, я вас разыгрываю? Вроде бы нам не по чинам и не по возрасту... Через два часа состоится внеплановое заседание Тайного Совета. Подготовьтесь к нему, Воннел, и позаботьтесь, чтобы на заседании присутствовал генерал Дорон.

— Дитрих, Гарда! Из-под земли!

Впрочем, война объявлена, и объяснение с Гардом уже ничего не даст. Что может сказать ему Дорон? Что он считал комиссара порядочным человеком, — как странно оперировать этим термином в данной ситуации, во что поделаешь, если порядочность Гарда, нигде и никогда не запятнанная, и позволила генералу так дешево обмануться! — да, считал порядочным человеком, но теперь с удовлетворением констатирует, что Гард такой же мерзавец, как... как кто? Как все остальные? Как сам генерал Дорон?

Увы, разговор с комиссаром был бы бессмысленным.

Итак, ему удалось усыпить бдительность генерала. Всего на два часа. Как не понял этого Дорон, торгуясь с комиссаром по поводу часов! А ведь подозревал подвох. Ну и чутье у генерала! Но двух часов оказалось достаточным, чтобы выскочила вторая публикация!

Тираж вышел. Бригада “Молния” безнадежно опоздала. Счеты Дорон будет сводить потом, сейчас надо думать, как поступать дальше.

Уже был звонок от президента.

Уже последовал вызов на заседание Тайного Совета.

Уже объявился этот кретин Воннел.

И уже дежурят возле особняка Дорона люди Вутса.

— Генерал, у телефона комиссар Гард, — бесстрастным голосом объявил Дитрих.

— Вы его нашли или он сам?

— Он сам, — сказал Дитрих.

Помешкав, Дорон взял трубку:

— Что скажете, комиссар?

— Я обеспокоен только одним обстоятельством. Прошу выслушать меня, генерал, так как, по всей видимости, нам не скоро удастся встретиться и поговорить.

— Продолжайте.

— Я понимаю, что перед вами несколько возможностей, которые будут зависеть от хода событий. Не исключено, что вы предусмотрели вариант с уничтожением Купола и “зоны”.

— Предположим.

— Вы знаете меня, генерал. Так вот, я обещаю вам, что выйду из игры, если дети останутся живы. В противном случае...

— Ну? Продолжайте.

— В противном случае я лично найду вас, где бы вы ни были, и лично рассчитаюсь с вами.

— Угроза?

— Да. Предупреждение.

— А что значит “выйду из игры”?

— Вы обратили внимание на то, что и во второй публикации Честера не упомянута моя фамилия? Это я настоял. Будут живы дети — и меня нет. Понимаете, генерал? Я не был в “зоне”, я ничего не видел, ничего не знаю. Всегда вы меня покупали, сегодня я хочу купить вас своим обещанием молчать. Я выведу из игры своих людей — Таратуру, девушку, даже вашего Шиза. Перед лицом общественности у вас останется один противник: Честер. Я буду всеми силами оберегать его жизнь, но, как вы понимаете, я все же облегчаю вашу задачу. В обмен на жизнь детей!

— Гарантии?

— Когда получу гарантии от вас.

— Так... Я подумаю.

— Через тридцать минут, генерал, я вновь позвоню вам.

— Нет, через час.

И обе трубки одновременно легли на рычаг.

“Какое решение он примет? — думал Гард, закончив разговор с генералом. — Что сделают президент и правительство? Как отнесутся к происшедшему члены Тайного Совета, которые, вероятно, уже назначили час для совещания? Какова будет реакция общественности, сколь сильным окажется возмущение народа? И чего больше испугаются сильные мира сего: человеконенавистнической затеи Дорона или взрыва всеобщего возмущения?”

Сплошные вопросы — и ни одного достоверного ответа!

Самое печальное, что, находясь в центре событий, имея под рукой верных помощников, формальные полномочия, оружие в конце концов, Гард до болезненности ощущал свое бессилие.

Нет, он не мог сейчас, когда упущено время, арестовать преступников. Не мог своей властью переправить на остров отряд полицейских и предотвратить уничтожение “зоны”. Не мог явиться к президенту со своими предложениями, даже если бы они были у него, потому что глава государства сам был бессилен и зависим от Тайного Совета. Не мог, наконец, потребовать своего вызова на заседание высшего органа власти, чтобы изложить перед членами Тайного Совета соображения об опасной затее генерала Дорона, о преступности его замыслов и деяний, поскольку такой ход комиссара полиции мгновенно приводил к гибели двух сотен детей...

Гард не мог даже предугадать, как повернется дело через минуту. Он ждал, а чего ждал — неизвестно.

“Дурацкая страна, — думал он, — если самыми счастливыми людьми в ней можно считать, — да простит меня бог за кощунство! — детей, живущих под Куполом: ни думать им ни о чем не надо, ни страдать, и иметь в перспективе возможность бежать на Марс с этой мерзкой обетованной Земли!..”

На заседании Тайного Совета генерал Дорон держался уверенно, внешне непринужденно, но те, кто знал его, не могли не заметить, что он тратит массу усилий, сдерживая волнение.

Да, он положил на весы этого самого могущественного в стране органа свою яркую речь, убедительность которой могла бы подействовать на кого угодно, но только не на членов Тайного Совета, и теперь ждал, какая чаша перевесит.

Да, он добровольно поднялся на эшафот, отказавшись от возможности бежать за границу, уйти в глубокое подполье или явиться сюда в сопровождении Дитриха и его группы “Молния”, и теперь был в напряжении, поскольку еще сам не знал, к чему приговорит его Тайный Совет: к тому ли, чтобы быть казненным, или к тому, чтобы стать палачом.

Он сказал, что идея покорения Марса плодотворна, поскольку усилит мощь государства, даст бурные доходы, возвысит народ страны в глазах всего мира и в своих собственных; и с этой мыслью члены Тайного Совета, кажется, согласились, хотя и задали генералу вопрос о том, как, он полагает, будут распределяться обещанные доходы.

Он сказал, что был вынужден окутать тайной свою деятельность в интересах общей безопасности, и члены Совета опять не возразили, хотя всем было ясно, к чему это могло привести. Но и Дорон, и все присутствующие, и даже министр Воннел понимали, что давний замысел генерала не имеет теперь никакого значения, что отсчет нужно вести с той минуты, когда он вновь сравнялся в своих возможностях с остальными, равными себе, и что опасность каждого здесь присутствующего определяется не его неосуществленными замыслами, а его реальными делами.

Генерал сказал, что идея перестройки человеческого организма и ее реализация — пример, свидетельствующий о потрясающих возможностях науки, перспективы которой просто необозримы, и намекнул при этом, что в недалеком будущем можно будет создавать киборгов, то есть кибернетически организованных людей, способных решать разные задачи, — и члены Тайного Совета его отлично поняли, хотя и поморщились, когда Дорон дал им понять, что ученые, решающие эти проблемы, находятся в его ведении и “даже сейчас продолжают свою деятельность, результаты которой мы вынуждены сохранить в тайне все в тех же высших интересах”.

Наконец, Дорон сказал, что реакция народа на статьи Честера, опубликованные в газете “Все начистоту”, дает отличную возможность еще больше обострить классовую борьбу и, воспользовавшись этим, решительно подавить сопротивление оппозиции и разделаться с зачинщиками одним ударом — это никогда не вредно, даже полезно, особенно в настоящий момент! — и члены Тайного Совета с видимым одобрением встретили эти слова Дорона.

Провозгласив все это, генерал сел, и нельзя сказать, что он был так уж неуверен в окончательном решении Совета. Он понимал, что каждый из присутствующих взвешивает сейчас возможность либо ограничить генерала в дальнейшей работе над проектом “Космос”, либо отстранить его вовсе, либо дать ему карт-бланш, но под неусыпным контролем Тайного Совета.

Высший орган власти никогда никому не позволял возвыситься над остальными хоть на мгновение и хотя бы на один миллиметр, но он, как правило, и не допускал понижений...

ОТ АВТОРА

— Дэвид, — сказал я. Гарду, — как ты относишься к тому, что я опубликовал эту рукопись! Он пожал плечами.

— Ответь мне прямо, — настаивал я.

— Хорошо, — сказал он, подумав, — отвечу тебе прямо. Меня, как знаешь, меньше всего беспокоит моя собственная персона, хотя у тебя и получилось, что в этом деле я проявил свою полную несостоятельность.

— Отнюдь!..— начал было я, но он перебил:

— Нe возражай. Я знвю, что говорю. Но меня волнует другое: чему ты, собственно, хотел научить читателя! Что хотел ему сказать!

— Я хотел сказать, — ответил я, как прилежный ученик отвечает урок учителю, — что народ в массе своей не должен быть стадом. Что он не имеет права отказываться добровольно от решительных действий. Что изменять нашу жизнь надо здесь, на Земле, а не искать свое счастье на Марсе. И что безмерному терпению должен когда-то прийти конец...

— И по всему по этому, — прервал меня Гард, — ты решил наступить читателю на ногу и еще извиниться за это?

Я промолчал.

— Ну ладно, — сказал он, чуть успокоившись. — Разбередил ты старые раны, потревожил память добрых людей...

Он закурил, надолго задумался, я не мешал ему. Потом он неожиданно произнес:

— Прошло время, дорогой мой друг, и еще пройдет, а время не только лечит, оно, как известно, крадет годы даже у бога.

— Бога нет, — сказал я. — Надо рассчитывать на себя. Только на се6я! Ты понимаешь это. Дэвид?

“Смена”, 1972, № 1 - 11.