ПО ТУ СТОРОНУ БАРЬЕРА (часть 2)

Ваша оценка: Нет Средняя: 4.7 (3 голосов)

 

     При более внимательном осмотре дверь запертой комнаты, которой мы в прошлый раз не придали значения, оказалась исключительной толщины и прочности. Причем была заперта на два чрезвычайно сложных замка — совершенно исключительное явление, остальные замки в доме были совсем простенькие, а большинство дверей и вовсе были их лишены.


     Всех удивляло — зачем такие прочные замки в помещении буфетной. Пожалуй, мне одной это не представлялось странным. Ведь у хорошей хозяйки, кроме буфетной, где хранились обычные продукты, было и особое помещение для так называемых колониальных товаров, стоивших в мое время немалых денег.
     К ним относились, кроме сахара и пряностей, кофе, чай, некоторые редкие бакалейные товары, а также особоценные изделия местных мастериц, вроде сухого киевского варенья и всевозможных наливок-настоек. Эти продукты экономка имела обыкновение оберегать с особой тщательностью. В моем доме, правда, не было необходимости в таких мерах предосторожности, ибо в прислуге я была уверена, но в окружении прадеда, возможно, были не только честные слуги. К тому же в таких запертых помещениях держали обычно и наиболее ценное из фамильного столового серебра. Перечисленные предметы могли бы соблазнить не одного из нечистых на руку дворовых или их бесчисленных родичей, кумовьев и приятелей, обычно сшивающихся в барском доме.
     Прибывший по вызову поверенного слесарь уже приступил ко взлому замков, а месье Дэсплен, отозвав нас с Гастоном в сторонку, стал рассказывать о том, о чем умолчал в телефонном разговоре. Сначала о шкатулке, которой вдруг не оказалось при вторичном осмотре имущества. Оказывается, в ней хранились старинные дуэльные пистолеты, чуть ли не двухсотлетней давности, огромной ценности. И не только потому, что представляли собой изумительные по мастерству произведения искусства: они еще были украшены драгоценными камнями большой ценности, алмазами и рубинами. Он, месье Дэсплен, увидев их впервые, даже подумал, что столь редкие в наше время камни имеет смысл извлечь из этих «памятников старины», как он выразился, и использовать просто как ювелирные украшения, однако специалист-эксперт раскрыл ему глаза: выколупать камешки из старинных пистолетов — недопустимое варварство, да и камни, вставленные на свое место, вкупе с изделием гораздо дороже стоят, чем сами по себе. Но это так, к слову. В общем, шкатулка с драгоценными пистолетами, внесенная в инвентарную опись, хранилась в кабинете покойного прадедушки, прошлый раз нотариус ею любовался, а тут вдруг ее не оказалось.
     Что касается меня, то, обходя тогда в первый раз вместе с поверенным огромный дом, собственно дворец, я не обратила особого внимания на пистолеты, а в ответ на деликатный вопрос месье Дэсплена, не прихватила ли я их случайно с собой, соблазненная красотой старинных камней, безо всякой обиды честно ответила — нет, пистолеты я не забрала, вообще ничего тогда из дома не взяла, а если мне и хотелось что увезти с собой в Трувиль, так это уж скорей огромный и совершенно прелестный веер прабабки, тоже наверняка старинный и очень ценный, потому что он мне страшно понравился, да и жара стояла во Франции невыносимая. Но и его я не взяла, только подумала.
З     атем месье Дэсплен рассказал мне о еще кое-каких неприятных обстоятельствах, связанных с запертой комнатой. Ну, во-первых, подробности о собаке, которая ни с того ни с сего стала вдруг выть под окном этой комнаты, вызывая беспокойство и недовольство людей, работающих на наших конюшнях, а во-вторых, о подозрительном шуме, который слышали в доме те же люди из конюшни...
     Месье Дэсплен вынужден был прервать свои сообщения, ибо вдруг один из конюшенных рабочих, помогавший слесарю взламывать замок двери, с тревогой проговорил:
     — Запах какой-то неприятный пошел. Крыса, должно быть, в той комнате сдохла.
     Мартин Бек, управляющий конюшнями, тоже присутствующий при церемонии вскрытия — уж не знаю, из любопытства или его специально пригласил месье Дэсплен, со знанием дела заявил:
     — На крысу пес мог выть, крысу он непременно учует.
     Я огляделась — в прихожей и прилегающих помещениях столпилось довольно много работников конюшни, чьи постройки были хорошо видны в окно. Ближайшие мои соседи. И всех интересует, что же произошло в доме. Ничего удивительного, в наше время народ тоже бы сбежался.
     Тут слесарь вынул один из замков в дверях запертой комнаты — и кому понадобилось ее запирать? — в десятый раз удивлялся месье Дэсплен, в дверях образовалась дыра, и слесарь, повернувшись к нам, недовольно произнес:
     — Не люблю говорить неприятные вещи, но сдается мне, что там — целое стадо дохлых крыс.
     Честно признаюсь — у меня не было никаких плохих предчувствий да и не особенно занимала меня запертая дверь, гораздо больше интересовал Гастон, который не отходил от меня ни на шаг. Но тут слесарь вынул второй замок, на что ушло у него намного меньше времени, и мне ни с того ни с сего опять вспомнился несчастный мертвый заяц, что завалился за буфет в моем поместье много лет назад. Однако я ничего не сказала и спокойно стояла, пока слесарь не распахнул дотоле запертую дверь.
     Нет, мне даже вспомнить страшно последствия этого — и вонь, и вид. Нас как обухом ударила тяжелая, удушающая вонь и вид чего-то страшного на полу, несомненно когда-то бывшее человеком.
     Да, не напрасно под окном этой комнаты выла собака...
     Первой с криком умчалась секретарша месье Дэсплена, второй сделала попытку уборщица, вызванная загодя поверенным, но сил ей не хватило, и она со стоном повалилась на пол. Мартин Бек, бесцеремонно растолкав преграждающих ему путь, заткнув нос, бросился в ванную, а слесарь — к ближайшему окну. Не знаю, что делали остальные, не успела заметить, потому как сама, не произнеся ни слова, пала на грудь Гастона и судорожно ухватилась за отвороты его пиджака, пытаясь скрыть в нем лицо. Тоже ни слова не говоря, молодой человек подхватил меня на руки и бегом вынес в другую буфетную, где, бережно положив на диванчик, немедленно достал из буфета графинчик коньяка и влил в меня солидную порцию. В себя тоже.
     Хладнокровие сохранил один месье Дэсплен, ну да ему по должности положено. Заткнув нос носовым платком, он мужественно вошел в комнату и внимательно все осмотрел. После этого отыскал нас в другой буфетной и тоже подкрепился коньяком.
     — Что ж, вот и обнаружилась пропажа, — сухо заметил он.
     — Вы о ней? — смогла пролепетать я.
     — Я о них. Раскрытый ларец и оба пистолета, причем один из них вынут.
     — Надо вызвать полицию, — сказал Гастон, вытащив из кармана телефон. — Вы знаете здешние номера или сразу звоним в скорую?
     — Парижские номера я знаю. И это должен сделать я.
     Месье Дэсплен вынул свой телефон и сам настучал в него нужные номера. Гастон получил возможность опять заняться мною, крепко обняв меня и прижимая к себе, что несомненно положительно сказывалось на моем здоровье, но я благоразумно решила еще немного попритворяться, будто меня продолжает мутить и я еще очень слаба. Ах, как приятно было чувствовать его крепкие объятия, слышать нежные, успокаивающие слова, произнесенные чуть слышным шепотом!
     А месье Дэсплен работал. Поговорил с одним, потом с другим. Я поняла — сейчас подъедет полиция, а затем доктор и люди, которых вызывают в таких случаях.
     Вошел Мартин Бек, уже совершенно оправившийся, ведя за собой конюшенного сторожа. Вбежала вторая женщина, вызванная, как я поняла, еще заранее нотариусом в помощь первой уборщице, и при виде коньяка выразила настоятельное пожелание немедленно подкрепиться, «авансом», как пояснила труженица. Видимо, о находке уже знали все в округе. Естественно, ей тоже не отказали.
     Гастон отважился поинтересоваться у нотариуса:
     — Так вы поняли, кто там лежит?
     — Я старался смотреть в сторону, — честно признался месье Дэсплен и опять потянулся за медикаментом. — Для меня главным был ларец с пистолетами. Должен признать, увидел их — и тяжесть свалилась с моих плеч.
     — Я и то удивляюсь вашему мужеству, — признался молодой человек.
     — Говорил я, что слышал удар! — заговорил конюшенный сторож, очень довольный, что он первым обратил внимание на такой существенный факт. — А мне не верили. Я им талдычу, а Бернард еще рогочет — чего с пьяных глаз не послышится... — начал рассказывать сторож, которому, похоже, не давали этого сделать. Теперь настало его время. Тут вмешался его непосредственный начальник, заведующий конюшнями.
     — Так правду говорят — это женщина? — ни к кому не обращаясь, поинтересовался он.
     — Баба! — подтвердила женщина, подкрепившаяся авансом. — Головой ручаюсь.
     Нотариус решительно прервал посторонние разговоры.
     — Так что за шум? — обратился он к сторожу. — И когда вы его слышали?
     — Так с месяц назад. Сразу после того, как опосля ревизии дворец опечатали. От самой конюшни я слышал, слух у меня — что надо!
     — Какого рода шум? — попытался уточнить стряпчий.
     — А кто его знает! Шум как шум. То ли под мебелем каким ножка отломилась и он на пол грохнулся, то ли и вовсе какая люстра с потолка обрушилась.
     Месье Дэсплен обратился сурово к Мартину Беку:
     — А вы слышали сообщение о шуме?
     — Я все слышал. Извините, вы о чем спрашиваете?
     Выразив взглядом все, что он думает о легкомысленном заведующем, нотариус подчеркнуто терпеливо повторил:
     — Вам известно сообщение сторожа о шуме, который тот якобы слышал в запертом и опечатанном доме?
     — А как же! Жерар мне первому и сообщил, я ведь тут за все отвечаю, не только за конюшни. И мы тогда же все проверили: все двери и окна оказались заперты, печати на месте. Я и не нашел нужным сообщать вам, месье, о подозрительном шуме, подумал — почудилось Жерару. А беспокоить парижского нотариуса вздорными слухами не счел себя вправе. Только распорядился, чтобы сторожа внимательнее относились к порученному им делу и чаще обходили дворец, причем каждый раз проверяли целостность дверей и окон.
     — У вас сколько сторожей?
     — Шестеро.
     — Можно установить, кто из них в какой день нес дежурство?
     — А как же! — опять не выдержал Жерар. — Шестеро нас, верно, и каждый записывает, когда он дежурил. Да ничего особого и не случилось. Хотя Жан-Поль и видел кое-что.
     — Что же он видел? — расспрашивал месье Дэсплен.
     — Так нешто у Жан-Поля поймешь? Неразговорчивый он, из камня и то больше выжмешь. Ну там через пятое на десятое удалось разобрать, вроде он кого-то видел. А потом вышло — не кого-то, просто кусты ни с того ни с сего шевелились, вроде как сами по себе, а никого не было.
     — Когда?
     — А сразу после того. Утром на следующий день. А ночью Альберт дежурил, вместе со своим песиком, так этот песик, чтоб ему, мой ужин сожрал. Я с собой захватил, перекусить собрался, а он...
     — А ты чего там оказался? — не понял его начальник Мартин Бек.
     — А я разозлился, что никто мне не верит, и хотел свое доказать. И хотя в ту ночь не мое дежурство было, а Альберта с его псом поганым, я тоже к дворцу подходил и долго там ошивался.
     — И что?
     — И не повезло мне. Специально под тем домом околачивался и ничего не видел и не слышал. Ни света, ни звука. И пес Альберта тоже ни слова не сказал.
     — Из них я больше всего верю псу Альберта, — пробормотал месье Дэсплен и прекратил допрос.
     Будучи женщиной сложения деликатного и еще не оправившейся от потрясения, я не принимала участия в общем разговоре. Но вот поверенный выжидающе поглядел на меня, и мне ничего не оставалось, как высвободиться из объятий Гастона, сесть прямо и задать вопрос, которого от меня ожидали.
     — Меня не было здесь в это время, — скромно начала я. — Однако, если не ошибаюсь, шум, который слышал Жерар, раздался вскоре после смерти моего прадеда, да будет ему земля пухом? Сразу после инвентаризации? Я не ошибаюсь?
     — Мадам графиня абсолютно права.
     — Так сколько же прошло времени?
     Месье Дэсплен задумался. Оглянулся на свою секретаршу, которую только теперь, очень бледную, подвел к нашему столу слесарь. Девушка еще явно не пришла в себя. Вторая уборщица без приказания вынула из буфета чистые рюмки, Месье Дэсплен вздохнул.
     — Если я не ошибаюсь... сейчас нет возможности проверить... Полагаю, дня через два. То есть через пять дней после смерти моего клиента. С инвентаризацией я поспешил по... гм... известным мадам графине соображениям.
     У меня в голове появились кое-какие соображения, хотя четко сформулировать их я пока еще не могла. Вернее, не хотела. Я очень надеялась, что загадку решит полиция, в конце концов, это входит в ее обязанности, а мне пришлось однажды слышать — еще в прошлой жизни, что один раз полиция смогла распутать дело. Может, и в теперешние времена полиция тоже на что-то способна?
     Появилась полиция через несколько минут. Вернее было бы сказать — начала появляться, ибо о ее приближении нам поведала полицейская сирена, и мы ожидали — полицейские вот-вот войдут, а они все почему-то не шли.
     Тем временем мы все перебрались в салон, где обе уборщицы — и та, что сразу сомлела, и та, что разумно подкрепилась авансом — по моему указанию поснимали чехлы с мебели и придали комнате жилой вид. Сюда почти не доносилась вонь со стороны кухни, однако я на всякий случай распорядилась окна держать открытыми. И внизу тоже велела пооткрывать все окна, прекрасно зная, как долго может держаться в доме этот застоявшийся запах. К счастью, я знала также способ очень быстро избавиться от него.
     Высвободилось немного времени для личной жизни, и я им немедленно воспользовалась.
     — Вы, должно быть, предчувствовали, как понадобится мне ваша помощь, — немного кокетливо обратилась я к Гастону, который упорно держался поблизости от меня.
     — Ах, абсолютно никакого предчувствия! — живо ответил молодой человек. — Если в сердце я и затаил что... так это робкую надежду, да что там, тень надежды! Разве мог я предвидеть, что тут такое произойдет? Слышал, какие-то недоразумения у вашего нотариуса, вернее, затруднения, подумал, наверняка какие-то формальности не в порядке, формальности, но не преступление же! А если честно... мне просто очень хотелось с мадам поехать, потому что... потому что как раз поездка с вами и давала шансы... ох, совсем запутался.
     — Я тоже надеялась, — грустно подхватила я, — и тоже никак не ожидала такого сюрприза. Мне очень неприятно, что из-за меня месье оказался причастен к этой... дурно пахнущей афере. Уверена, теперь никогда и никуда вы, Гастон, не захотите ехать со мной.
     Конечно, это было чистой воды лицемерие, столь часто составлявшее непременную часть арсенала приемов кокетства девицы прошлого века, но сейчас мне самой эти слова показались столь неискренними, что стало стыдно и я от стыда просто разрыдалась. Наверное, все же нервы не в порядке, все-таки порядочное потрясение только что пережила. И опять Гастон поспешил утешить меня в своих объятиях, но тут появился Роман, и я поспешила отодвинуться от утешителя.
     Романа я отправила в Париж, как только выяснилось, что в Монтийи предстоит ломать дверь и мы задержимся надолго. Отправила я его в «Ритц», чтобы попросил горничную подобрать мне и запаковать кое-какие вещи, необходимые в Трувиле. Ведь в Трувиль я отправлялась всего на два дня, а выяснилось — буду там дольше.
     Роман был каким-то непривычно суровым и настороженным. Невзирая на присутствие Гастона, а может, уже считая его достойным доверия, он вполголоса, но твердо сказал, так, чтобы я поняла и не возражала:
     — Милостивая пани должна держать себя в руках. Что за слезы? Необходимо соблюдать спокойствие. Учтите, вся эта история нас совершенно не касается. Все говорит о том, что преступление было совершено еще до отъезда пани из Секерок.
     — Так все-таки преступление?
     — Полиция полагает, что имеет дело с насильственной смертью. Убита особа женского пола. Если человеку разбили голову и свернули шею, трудно заподозрить, что человек покончил жизнь самоубийством. Или скончался от сердечного приступа. А кроме того, погибшей является некая мадемуазель Луиза Лера...
     Как всегда, Роман знал все новости. Я вскочила от волнения. Луиза Лера — это та особа, которая скрашивала последние годы жизни прадедушки! Та самая, о которой мне очень хотелось расспросить месье Дэсплена, а теперь вот что выяснилось...
     — Езус-Мария! — только и могла я произнести.
     — Да, попали мы как слива в компот, — отозвался Роман. — Пока еще трудно говорить о подробностях убийства, однако месье Дэсплен считает — с ним как-то связаны старинные пистолеты. Иначе чего бы они оказались в той комнате? Из одного стреляли. Полиция проверит отпечатки пальцев и выяснит, кто стрелял, вот только дело осложняется тем, что со времени убийства прошло много времени. Жаль, что не приняли всерьез сообщение сторожа, который слышал шум в доме, ведь описываемый им грохот очень похож на звук выстрела. Мартин Бек теперь локти кусает, да поздно...
     — Откуда все это известно? — удивилась я.
     — Так я уже успел с полицией подружиться, — улыбнулся Роман. — Приехал я еще полчаса назад, одновременно с ними, и с ними же проник на место преступления. Поначалу хотели меня выгнать, но я им пригодился. И хочу, чтобы пани графиня усекла главное: нас тогда вообще здесь не было! Не только в Монтийи, но и в этом веке.
     Роман обернулся на внимательно слушавшего его Гастона, но тот только делал вид, что все понимает и согласен. На самом же деле француз мой любимый по-польски ни бум-бум. И Роман закончил:
     — Так что милостивая пани может отсюда уехать, вы полицию не интересуете. Можете в Париж ехать, можете в Трувиль вернуться.
     Видимо, главное до Гастона дошло. Видя, что я заколебалась, не зная, как мне поступить, он нежно обнял меня и, с улыбкой глядя в глаза, проговорил:
     — Ма шер*, тебе просто необходимо хоть один день пожить спокойно и безо всяких отрицательных эмоций!
     Какой же он милый, заботливый! Угодил в точку! И со своим обращением «на ты» — тоже подвел черту под нашими отношениями, придав им сразу неофициальный характер. Долой все эти надоевшие «мадам», «месье»!
     Краем глаза я заметила, как Роман одобряюще кивнул. А Гастон продолжал:
     — Лучше поедем в Париж, там пообедаем, а еще лучше — поужинаем, может, развлечемся и ты придешь в себя. А я уж постараюсь, чтобы ты не думала обо всех этих неприятных событиях. Они тебя и в самом деле fie касаются. Правильно я говорю?
     Последнее относилось к Роману. Ого! С чего это Гастон ищет его одобрения, а главное, как до него дошло утверждение Романа о том, что данное преступление меня никак не касается?
     А Роман флегматично подтвердил:
     — Совершенно правильно. И уверен — нескольких часов хватит мадам графине, чтобы вновь обрести душевное равновесие. Уж я ее хорошо знаю. С детства, точнее, с самого рождения.
     И оба мужчины обменялись таким многозначительно-понимающим взглядом, что, не знай я Романа действительно с детства, подумала бы — уж не заговор ли это какой против меня? Впрочем, даже заговор, если его участником является Гастон, я восприняла бы с восторгом.
     — Полностью согласна с вами, господа, — заговорила я, — да вот только... хотелось бы прежде знать, что здесь полиция обнаружила. И вообще... интересно увидеть, как работает полиция, ведь никогда не видела, впрочем, благодарение Господу.
     И опять Роман понял меня лучше Гастона. Уж он-то хорошо знал мою натуру, а поскольку не усмотрел в этом никакого для меня вреда, не возражал.
     — Так и быть, пусть пани графиня здесь немного поотирается, понаблюдает, а Париж от нас не убежит. Да и я со своей стороны постараюсь раздобыть новости. А в Трувиль я вас отвезу завтра.
     И этим «вас» Роман объединил в одно общее меня с Гастоном, пошли ему Господь всяческих благ.
     Глянула я на Гастона — неужели и у меня столь же глупо-блаженное выражение лица? Ну да какое это имеет значение!
     Гастон по-своему расценил мой взгляд и тоже кивнул.
     — Все, чего пожелаешь, дорогая! Сделаем так, как сочтешь нужным, моя милая. И если ты уже чувствуешь себя лучше, можем пойти поближе к той части дома и посмотреть, что там сейчас делается. Ведь ты находишься в очень выгодном положении: к тебе не может быть никаких вопросов, не только подозрений, и в то же время ты являешься владелицей дома, в котором совершено преступление. Это просто не может тебя не интересовать.
     Я как-то неприлично быстро восстановила равновесие духа и обрела присущую мне энергию, совсем позабыв, что еще полчаса назад почти теряла сознание от ужаса. Мне и в самом деле очень хотелось увидеть, как в теперешние времена полиция ведет следствие.
     Главное, труп Луизы Лера уже унесли из дома, я видела в окно, как прикрытые чем-то носилки засунули в специальную машину. Еще держался неприятный запах, но примененные полицейскими какие-то медицинские средства значительно его уменьшили. Если надушенный платочек держать у носа — выдержать вполне можно. Жаль, одежда моя непременно пропитается этой вонью, ну да я сменю ее в отеле «Ритц». Да и было этой одежды на мне всего ничего. И опять с благодарностью и радостью подумала я о современной манере одеваться, представив, сколько всего было бы навздевано на мне в мои времена. Вряд ли все эти нижние юбки, сорочки, корсеты, не говоря уже о верхнем платье, удалось бы отстирать, скорее всего, пришлось бы просто выбросить.
     Роман как-то быстро и ловко втесался в группу лиц, занятых своим расследовательским делом, а мы с Гастоном пока лишь смотрели на них, стоя в сторонке. Гастон заботливо мне пояснял, какие именно следственные действия производят сотрудники полиции. И для чего это делается.
     Вот они распылили из пульверизатора какой-то порошок, чтобы потом исследовать все отпечатки пальцев. Я уже слышала об этих отпечатках и не стала расспрашивать Гастона, для чего это делается, ведь он с таким видом упомянул эти отпечатки, что даже дураку стало ясно — всем понятно, зачем же мне такой идиоткой выглядеть в глазах любимого? Правда, если из моей конюшни похищали лошадей, так мы тоже находили похищенное по отпечаткам копыт, но ведь те копыта отпечатывались или в грязи, или в дорожной пыли, а в комнате паркет блестел и еще ковер большую часть пола застилал. Что на таком могло отпечататься? А полиция все равно выглядела очень довольной. Уже потом мне объяснили — довольной она была из-за ужасающего запаха, который сразу всех распутал, никто из присутствующих при вскрытии двери в комнату с трупом не кинулся и следы, оставленные преступниками, не затоптал.
     Не выдержав, я все-таки спросила Гастона об этом, и он пояснил, что даже на самом ослепительном полу без капельки пыли непременно след останется, и этот след человеческий глаз не увидит, а особый прибор — не проглядит. И с удивлением я узнала, что именно следы рассказали полиции: последними, кто был в этой комнате, оказались жертва и ее убийца, а убийца был мужского пола. Вернее, на ногах у него были мужские ботинки, что вовсе еще не означает стопроцентную уверенность в мужском поле преступника. И до чего дошла наука! По следам этих предполагаемых ботинок смогли не только сами ботинки со всей определенностью описать, но и с их помощью вычислить рост и вес преступника. И я опять решила про себя, что надо бы почитать мне побольше книжек криминального характера, постараться найти и научную книгу на эту тему. Одной энциклопедией никак не обойтись. Сколько же всего предстоит мне прочитать, жизни не хватит! Зато сколько интересного узнаешь об этой современной жизни во всех ее областях, теперь вот в криминальной.
     Полицией неопровержимо установлено, что жертва — Луиза Лера, теперь уже никаких сомнений. И я перестала удивляться тому, что эта особа, от которой мы с месье Дэспленом ожидали столько неприятностей и всяческих гадостей, никак себя не проявляла. Присоединившийся к нам месье Дэсплен признался, что имел основания ожидать от этой особы целый ряд исков и даже передачи дела о наследстве в суд, не говорил мне, чтобы заранее не огорчать, но сам со дня на день ожидал этих неприятностей и удивлялся, что их нет. Теперь, когда все так трагично кончилось, он испытывает большое облегчение, хотя и не пристало так говорить воспитанному человеку в доме, где столько времени безраздельно царила смерть. И все равно хорошо — одной проблемой меньше.
     Не удержавшись, месье Дэсплен, человек, несомненно, хорошо воспитанный, но весьма язвительный, добавил:
     — Как бы хотелось надеяться, что и проблема, связанная с месье Гийомом, разрешится... ну если не подобным, так пусть хоть каким другим образом!
     Потом полиция перешла к опросу свидетелей. И тут выяснилось, что главным свидетелем является... пес Альберта: он наверняка не врет, ничего не придумывает и не скрывает, и его нельзя подкупить. Мне казалось, люди тоже говорили правду, и мне очень хотелось послушать, что именно, но это оказалось невозможно, потому что с каждым свидетелем беседовали с глазу на глаз, вызывая его в особую комнату и плотно прикрывая дверь, и в ту комнату больше людей не пускали.
     Правда, каждый из таких свидетелей, как его только из той комнаты выпускали, начинал громко и с энтузиазмом рассказывать всем желающим, о чем его спрашивали, что он ответил и что он вообще думает об этом деле. Можно было не жалеть, что не присутствовала при допросе каждого.
     Подошел Роман и сообщил нам новейшие сведения.
     — Тут все уверены — у мадемуазель Лера были свои ключи от дома. Дополнительная связка, о которой юристы не знали, опечатывая дом. Эту связку нашли рядом с ее трупом. После того, как дом опечатали и все ушли, она с помощью своих ключей проникла в дом через кухонную дверь. Об этом свидетельствуют следы на кухонном крыльце. Все говорит о том, что пришла она вместе с убийцей. Тот убил экономку и ушел через ту же дверь, заперев ее. Не хватает в связке как раз двух ключей от замков в комнате, где произошло убийство. Дверь черного хода убийца просто захлопнул. А ключи от замков буфетной, видимо, унес с собой.
     — А это произошло ночью или днем? — спросил Гастон.
     — В том-то и дело, что днем. Ночью сторожа получили приказ особо тщательно стеречь запертый дом, а днем они не обращали на него внимания. К тому же на ночь выпускают собак, их тут много, не только этот коронный свидетель Альберта. Уже выяснено, когда произошло убийство, установили также, что, убив женщину, преступник не мог сразу же покинуть дом, в тот день вокруг дома крутилось много людей, и все местные, постороннего сразу бы заметили, к тому же у полиции есть основания полагать, что преступник что-то искал по всему дому. Пришлось ему дождаться темноты, он попытался уйти, да наткнулся на сторожей. И в результате покинул место преступления на следующий день. Тут как раз начали свозить лошадей, появилось много чужих, собаки уже не знали, кого облаивать, так что он наверняка смешался с толпой пришлых и, никем не замеченный, ушел из парка.
     — Просидел целые сутки в одном доме со своей жертвой! — в ужасе вскричала я.
     — Да, нервы у него крепкие. Впрочем, дворец большой...
     Нет, все-таки это ужасно! Напрасно настаивала я на знакомстве с расследованием полиции. Меня опять стало трясти. Заметив мое состояние, Гастон предложил уехать. Он прав, с меня достаточно, любопытство свое я удовлетворила, теперь могла и удалиться.
     На свежем воздухе с удивлением почувствовала, что голодна. Как же так, тут такое преступление, а я, такая бесчувственная, проголодалась. Неудобно признаться, помолчу пока. Опять сказалось впитанное с молоком матери воспитание, когда в подобных обстоятельствах было бы просто неприлично заговорить о своем аппетите.
     Подошел Роман. Я велела ему принести отобранную мною в библиотеке книгу для чтения. Ограниченная временем, я не успела просмотреть все книги библиотеки, обводя взглядом лишь переплеты уставленных рядами книжек. Уже библиотека Трувиля порадовала меня, ведь я собралась много читать, чтобы скорее освоиться с новой для меня эпохой. Эта же библиотека была намного больше, здесь придется провести полжизни, ну да ничего не поделаешь.
     Так вот, просматривала я переплеты книг, и бросился мне в глаза толстый фолиант, о чем-то напомнивший. Вытащив его с полки, я увидела на обложке изображение того самого аутомобиля, на котором смелый изобретатель проехал триумфально по улицам Вены. Только видела я тогда этот снимок не в этой толстой книге, а в журнале, который выписывал мой любознательный покойный батюшка. Вместе с ним рассматривали мы диковинный экипаж. Мне он показался нескладным каким-то и вообще некрасивым, а батюшка восхищался им и напророчил успехи науки и техники. Поняв, что, прочтя эту книгу, я многое узнаю об автомобилях и многое пойму, отложила ее для чтения. И вот теперь, вспомнив о ней, послала Романа принести ее из библиотеки, только предварительно во что-нибудь завернуть, чтобы люди не удивлялись тематике моего чтения.
     На обед мы остановились в первом придорожном ресторане. И похоже, все же пропитались отвратительным запахом, потому что официантка как-то подозрительно к нам присматривалась и принюхивалась. Значит, запах чувствуется, это только мы к нему уже привыкли.
     Приехав в Париж, мы ненадолго с Гастоном расстались. И ему, и мне первым делом требовалось выкупаться и переодеться. Но прежде чем приступить к гигиеническим процедурам и отпустить слугу, я набросилась на Романа с расспросами. Не обо всем можно было расспрашивать в обществе Гастона.
     Роман начал с того, что похвалил меня.
     — Правильно пани графиня поступила, больше слушая, чем расспрашивая. Отпечатки пальцев действительно уже больше сотни лет всем известны, все знают, что не найдется в мире двух человек с идентичными отпечатками пальцев. Долго не хотели этому верить, миллионы людей проверяли, но факт остается фактом. И теперь самый темный преступник, самый необразованный непременно работает в перчатках. Хотя опять же очень редко случается, чтобы преступник ненароком где-нибудь да не оставил своих пальчиков, потому полиция так тщательно всегда рассматривает место преступления. А тут преступник по всему дому расхаживал, не завидую я полицейским, столько работы! Ага, насчет отпечатков. Теперь не только пальцы преступника могут определить, но и его перчатки. Микроследы ткани с помощью хитрой аппаратуры выявят, определят, в какой одежде человек сидел в кресле, отгадают, кто слюной заклеил конверт. Я бы советовал пани почитать книги на эту тему, очень интересно, уверяю пани.
      А я и без него самостоятельно пришла к такому выводу, о чем с гордостью доложила, и Роман вызвался найти мне подходящую книжку. Для начала следовало бы поискать в собственных библиотеках, оказывается, вон сколько там полезных книг, взять хотя бы эту последнюю историю автомобиля.
     К сожалению, не было времени подольше поговорить с Романом: и ему, и мне надо было поскорее принять ванну, и мы расстались.
     Лежа в ароматной ванне, я думала, что делать с волосами. Мыть их не имела возможности, долгое это дело, а по опыту знала, всякий запах дольше всего держится именно в волосах. Что ж, пришлось воспользоваться духами, причем употребить их больше, чем я обычно себе это позволяю, отлично зная, что злоупотреблять духами — значит, уподобиться проститутке. И вообще дурной тон душиться так, что от тебя за версту несет, это любой маленькой девочке нашего круга известно. Но в данном случае выбора у меня не было. Лучше смердеть духами, чем трупом.
     Оставшуюся часть дня и весь вечер мы с Гастоном провели восхитительно.
     Ах, как трудно было расстаться с ним в холле отеля, пришлось призвать на помощь свою сильную волю. А что делать? Не кидаться же на шею мужчине на третий день знакомства. Да еще в тот самый день, когда в моем доме произошло убийство. Да еще на глазах у служащих отеля и, самое главное, Романа!
 

*     *     *

     При встрече Эва напустилась на меня за то, что я не соизволила ей позвонить и рассказать обо всем происшедшем в Монтийи, но перестала сердиться, узнав, что я специально скрылась с Гастоном от всех знакомых. Причина ей показалась важной, во всяком случае, гораздо важнее всех моих наследственных дел. А о такой особе — Луиза Лера — она и не слыхивала.
     И сразу стала мне докладывать о том, что делалось в Трувиле.
     — Арман рвал и метал! Все приставал ко мне — где ты? Только поздно вечером узнал, что ты уехала в Париж. А поскольку Гастон тоже исчез, сделал правильные выводы и теперь зол как сто тысяч чертей. Как-то очень уж он на тебя нацелился, нетипично как-то. И что-то говорит мне — так просто он от тебя не отцепится. О, вон уже идет!
     Мы с Эвой сидели на пляже в тени зонтика, еще даже не успели окунуться. Наше мужское окружение — Шарль, Гастон и Филип, видя, что дамам хочется поболтать, предоставили нам такую возможность. А наглый Арман без тени сомнения забрался под зонтик и сел в ногах моего шезлонга. Я вся так и сжалась, подтянув ноги, ожидая — сейчас посыпется град упреков. Но нет, как ни в чем не бывало Арман принялся весело рассказывать о вчерашних бегах в Довилле, где совершенно случайно, можно сказать по ошибке, выиграл изрядную сумму. Парень изо всех сил старался не показать, как разозлен моим вчерашним отсутствием, и позволил себе лишь выразить сожаление, ибо я, как известный знаток лошадей, наверняка выиграла бы намного больше его. И предложил сегодняшний вечер провести в казино.
     Я не знала, что на это ответить. Ведь мне нужно было вернуться в Париж, точнее в Монтийи, чтобы заняться приведением дворца в порядок. Наверняка полиция уже сделала там свое дело, можно было приниматься за ремонт дома, кстати сказать, лучшее средство для выветривания всех ненужных запахов. Правда, при этом в доме загнездятся другие, но уж лучше они. Собственно, мы с Романом даже вроде бы решили — сегодня же вечером уезжаем, но вот сейчас я засомневалась.
     В Париже я пока буду жить в «Ритце», это значит, множество людей и множество любопытных глаз, побыть с Гастоном наедине очень редко удастся. Здесь же, в Трувиле, мне гораздо вольготнее. В доме всего двое, кроме меня, — Флорентина, которая всегда рано ложится, и Роман, который тут уже не так бдительно следит за мной, как в Париже.
     Господи, да о чем это я размечталась? Стыд какой! О свиданье с Гастоном, да еще наедине! А еще клялась себе — никогда и ни за что не стану перенимать безнравственные обычаи современных женщин! Кстати, где он, Гастон? А, вон, под зонтиком Эвы, поблизости, нежно улыбается и шлет мне ободряющие улыбки.
     И тут вдруг этот негодяй, не имеющий ни стыда ни совести, я, конечно, говорю уже об Армане, самым наглым жестом проводит рукой по моей ноге от бедра до кончиков пальцев и снисходительно, чуть не сказала — высочайше, выражает свою монаршую похвалу:
     — А ты совсем неплохо загорела, дорогуша!
Я подскочила от ярости, не помня себя, так что песок из-под моих ног разлетелся во все стороны, и сломя голову бросилась к морю, напрочь позабыв о купальной шапочке. Не ожидавшая такого от меня компания промедлила, и мне хватило времени до воды добежать в одиночестве.
     Первым отреагировал Арман и бросился вдогонку. Я уже плескалась на мелководье, когда он рядом со мной великолепной «рыбкой» ушел в воду, вынырнул, отфыркиваясь, и прекрасным кролем устремился в открытое море, по опыту зная, что именно так поступаю я, чтобы скрыться от его преследований.
     Но я его перехитрила. И даже не специально, так получилось. Просто я вовремя вспомнила, что не прикрыла волосы купальной шапочкой, значит, не могу плыть по волнам. Не портить же прическу, сооружение которой руками мастера-волшебника куафюра «Ритца» обошлось мне в полтора часа времени и круглую сумму!
     Вот я и осталась на мелководье, покачиваясь на маленьких волночках, а тут и все остальные подтянулись и окружили меня кольцом, так что, когда Арман, сгоряча отмахав полкилометра и оглядевшись, увидел нас у берега, было уже поздно. Вот уж, должно быть, плевал себе в бороду с досады! Я же рассказала друзьям о причине плесканья у берега, что нашло у них полное понимание. Гастона выразительным взглядом я удержала при себе, остальные стали купаться как привыкли.
     Арман, разъяренный и пыхтящий от ярости, как разозленный кит, уже приближался. Специально, гадина такая, плеснул в мою прическу водой, но реакция у меня всегда была отличной, удалось избежать его подлой мести, зато с полным основанием можно было надуться от обиды. Демонстративно повернувшись к нахалу спиной, я неловко стала вылезать из воды, так неловко, что пришлось придерживаться за крепкую руку Гастона.
     Ах, который уже раз, оказавшись в двадцатом веке, я с благодарностью вспоминаю полученное мною в семье воспитание, всех своих нянюшек, гувернанток, бонн, вспоминаю мудрые уроки маменьки. Как это важно с детства знать, что положено делать в тех или иных случаях, вообще быть вооруженной на все случаи жизни, прибегая к уловкам и приемам, так необходимым девушке в ее непростых взаимоотношениях с мужчинами. И как жаль, что современные мужчины не проходят такой школы хороших манер и этикета. Вот Гастон, к примеру, сам по себе ни в жизнь бы не догадался подать мне руку, хотя по нему видно — очень хочется коснуться меня. А тут такой великолепный случай, и повода выдумывать не нужно! Нет, не догадался, пришлось самой в него вцепиться.
     Эва, умница, затеяла шутливую перепалку с Арманом и задержала его в воде, что дало возможность нам с Гастоном наедине перекинуться несколькими словами.
     — Ты не находишь, что пришло время мне вмешаться, чтобы избавить тебя от этого нахала? — прямо спросил Гастон.
     — О, не беспокойся, я и сама справлюсь, — легкомысленно отозвалась я, не сомневаясь в своих силах. — Только мне не хочется, чтобы кое-кто думал, что мне приятны его ухаживания.
     — Уверяю тебя, кое-кто так не думает. И вообще учти, в случае чего — я всегда к твоим услугам.
     Неплохо сказано! Он к моим услугам, видите ли... А то я этого и без него не знаю! А может, мне хочется, чтобы Гастон был к моим услугам не только на случай поединка с Арманом, но и на другие случаи, гораздо более приятные. Но ведь не скажешь же такое этому недогадливому молодому человеку открытым текстом! Что на сей случай говорят уроки гувернанток и прочих наставниц? О, есть много других способов, не обязательно прибегать к открытому тексту.
     Пока, стараясь хромать поизящнее и не отпуская руки Гастона, мы прогуливались по берегу, я изложила терзающие меня сомнения. Вот вчера он, Гастон, был со мной в Монтийи, стал свидетелем очень неприятной истории, а ведь я собиралась заняться домом в Монтийи, чтобы переехать туда из дорогущего «Ритца», да и вообще проживание в одном из самых дорогих парижских отелей имеет свои минусы. Наряду с плюсами, разумеется. Как бы он, Гастон, посоветовал мне поступить? И в то же время очень нравится жить в Трувиле, на берегу моря, особенно в сезон.
     Гастон дал мне очень разумный совет. Во-первых, для начала снять квартиру в Париже, комфортабельную, но не очень дорогую. В самом деле, неразумно платить жуткие деньги за сутки проживания в «Ритце», фактически в нем не проживая. А в настоящее время найти такие апартаменты в Париже нетрудно, ведь на лето Париж совсем пустеет, я сама видела, на улицах сплошные туристы.
     Итак, приезжая в Париж, проживать в арендованной квартире, а тем временем распорядиться о начале ремонта дворца в Монтийи, причем пусть делают это таким образом, чтобы для начала целиком отделать какую-нибудь законченную часть дворца, и я могла бы в нем поселиться, не дожидаясь конца всего ремонта, который может затянуться и на годы. А Трувиль всегда останется при мне. От него недалеко и до Парижа, и до Монтийи.
     Перешли к практическим вопросам. Я совершенно не знала, как приняться за дело, боялась совершить ошибки. Тут Гастон дал хороший совет. Людей для ремонта дома в Монтийи попросить подыскать Мартина Бека, тот, долгие годы занимаясь недвижимостью при акционерной компании, имел дело не с одной бригадой строителей. А квартиру в Париже поможет отыскать месье Дэсплен, это по его части. Мне же достаточно выдать распоряжения. Да и о чем мне беспокоиться, когда в моем распоряжении находится такой многоопытный и надежный помощник, как Роман? И тут, к немалой моей досаде, Гастон расплылся в похвалах Роману, и заняло это, на мой взгляд, слишком много ценного времени.
     С Романа разговор логично перешел на Польшу, и я услышала неожиданное заявление:
     — А в Польше я часто бываю. Ведь я немного поляк, по материнской линии.
     Это меня так заинтересовало, что я попросила его подробнее рассказать о своих польских предках, хотя уже было неудобно столько времени избегать компании. Пришлось с предками вернуться под зонтик, и тут к нам активно подключилась Эва. Она отлично знала свою родословную, помнила всех бабок-прабабок. Совместные изыскания дали мне основания предположить, что пра-пра-прадед Гастона мог быть на моей свадьбе. И не знаю уж в силу каких причин во мне окрепла уверенность — именно Гастон был тем молодым человеком, которого я увидела накануне своей свадьбы и запомнила на всю жизнь. Да, это был именно он!
     Открытие подействовало на меня как удар молнии. Я попеременно то бледнела, то краснела, наверняка выглядела как сумасшедшая и счастье еще, что не наговорила каких-нибудь глупостей, иначе бы меня и впрямь приняли за безумную.
     Чтобы их все-таки не наговорить, я попыталась перевести разговор на безопасную тему, а именно — о своих квартирных проблемах. Все охотно подхватили тему. Похоже, мои друзья отчаянно скучали на отдыхе и с удовольствием занимались чем угодно, лишь бы подвернулось занятие.
     А с Гастоном мы вовремя закончили разговор о Польше, ведь современной Польши я не знала, а он, по его словам, там часто бывал. Даже пребывание мое в глубине девственных лесов, в какой-то затерянной деревухе не могло оправдать моего абсолютного незнания собственной страны. Мне с самого начала очень хотелось вместе с Романом хоть на недельку съездить в Польшу, да я боялась опять ненароком не перескочить какой-нибудь барьер времени и оказаться совсем уж в несусветной эпохе. А этого мне совсем не хотелось, мне очень понравилась та, в которой я оказалась. Наверное, прежде всего, потому, что в ней я встретила Гастона. Я уже почти целиком освоилась в новом для меня времени, и оно мне все больше нравилось.
     Пока же я для себя решила — до завтра еще побуду в Трувиле, а во второй половине дня отправлюсь в Париж и там вплотную займусь домом и поиском временных апартаментов.
     И еще кое-что я решила для себя. С Гастоном я не расстанусь. Однако сама не стану никакой инициативы проявлять, пусть он предпримет первые шаги. А для этого каждому из своих друзей в отдельности рассказала о своих планах на вечер: экскурсия по окрестным достопримечательностям, выход в театр, посещение казино, визит к Эве. Эву я предупредила — ей мой визит не грозит, пусть не беспокоится. И лишь одному Гастону сказала правду — намерена вечер провести дома, читая книги. Я и в самом деле горела желанием ознакомиться с историей автомобиля.
     И вот я сижу, удобно устроившись в своей библиотеке, и с интересом читаю книгу, позабыв обо всем на свете. Ах, если бы мой дорогой батюшка мог взять в руки эту книгу!
     Я и не предполагала, что человечество уже давно подумывало над изобретением какого-нибудь экипажа, который мог бы ехать сам по себе, без посторонней тягловой силы. Ах, чего только не напридумывали изобретатели на протяжении истории человечества! Как забавно было разглядывать все эти рисунки. А вот такой висел на стенке в батюшкином кабинете...
     На рисунках, показывающих постепенное шествие автомобиля к его современной ипостаси, изображались и люди, современники изобретений, соответственно в костюмах определенной эпохи. Так что заодно я могла изучить и историю костюма, и не знаю, что меня больше занимало. Я уже добралась до парового двигателя и жутко неизящных женских платьев, когда пришел Гастон.
     Пришел он пешком, отказавшись от машины. Очень тактично поступил: зачем это нужно, чтобы у порога моего дома стоял его «БМВ» и извещал всех о присутствии Гастона вот в этом здании? А я и не слышала, как звонили в дверь, так увлеклась чтением. Впрочем, выяснилось — звонка и не было, Гастон встретился у дома с Романом, и тот провел его прямо ко мне в библиотеку.
     Услышала любимый голос — и сердце забилось. С радостью отложила я книгу, которую только что читала с захватывающим интересом. Присутствие Романа не казалось мне необходимым, однако, как выяснилось, Гастон был другого мнения. Он тут же заговорил с Романом, словно это он к нему пришел с визитом! Правда, заговорил он с Романом о моих делах, что несколько смягчило обиду, я тоже могла подключиться к их разговору. Гастон, собственно, спрашивал у Романа его мнение относительно совета, который дал мне во время нашей прогулки по пляжу, и выяснилось — Роман полностью согласен с ним. И насчет того, чтобы съехать из «Ритца» и на время снять квартиру в Париже, и чтобы немедленно приступить к ремонту дома в Монтийи. Ведь от Парижа до Монтийи рукой подать.
     — Мадам графиня вольна распланировать свое время, как сочтет для себя удобным. А свободу действий значительно облегчит вторая машина, которую придется графине купить и получить права вождения.
     Вот так сюрприз! Я и рот раскрыла от удивления. Гастон же удивился другому.
     — Как? У тебя до сих пор нет прав? Ты не водишь машину?
     — Видишь ли, до сих пор у меня не было в этом потребности, — ответила я чистую правду, хотя ляпнула не подумав. И в самом деле, на кой мне права на вождение машины при отсутствии машин вообще и обилии в моем распоряжении лошадей, карет и кучеров? Однако пришлось приспосабливаться к обстоятельствам, и я добавила: — Но Роман прав, сама вижу — без второй машины не обойтись.
     — Придется тебе записаться на какие-нибудь курсы вождения, — рассуждал вслух Гастон.
     Роман его перебил:
     — Вообще-то мадам графиня умеет водить машину, но права получить надо. Соблюсти, так сказать, формальности.
     Ничего себе! Если я всегда внимательно наблюдала за Романом, когда он вел машину, и несколько раз на пустой полевой дороге он давал мне порулить — это еще не значит, что я умею водить и дело только в получении нужной бумажки. У меня даже волосы на голове поднялись от ужаса, когда я представила себя за рулем, а Романа рядом нет. Разумеется, мне требуются практические навыки, ну точь-в-точь как в те времена, когда тот же Роман обучал меня ездить на лошадях. А потом — управлять легким экипажем. Правда, начинали мы с самых смирных лошадок, и Роман всегда был рядом, и необъезженных лошадей я как огня боялась, Вот интересно, бывают машины необъезженные? Как-то не довелось поговорить об этом с Романом, сейчас же я не стала задавать такой вопрос, отлично понимая, что Гастону он, по  меньшей мере, покажется странным. И все равно, твердо уверена — мне надо порядочно поездить на машине, к которой я уже привыкла и которой не боюсь. Вот поезжу, наберусь опыта, тогда и на курсы определюсь, чтобы сдать экзамены и получить права.
     Гастон жил в другом мире, и все мои сомнения ему даже в голову не могли прийти. Он рассуждал по-своему:
     — Есть тут неподалеку отличная автошкола, по направлению на Гавр. Если хочешь, я хоть завтра с ними свяжусь, и, возможно, тебе не придется долго ждать, разрешат сдать экзамен экстерном.
     Этого мне только не хватало!
     Роман внимательно и заботливо поглядел на меня, а поскольку я не отреагировала на заманчивое предложение Гастона, одобрительно кивнул и незаметно подмигнул, давая понять, что с этими сложностями он сам справится. И мне кажется, я поняла, каким образом: наверняка с восхода солнца до завтрака я буду ездить с ним по округе, выбирая наиболее проселочные дороги и набираясь опыта. Ну как в те времена, когда он обучал меня прыжкам на лошадях...
     А не достаточно ли о вождении машины? Сколько можно? Роман словно отгадал мое нетерпение, проявил деликатность, распрощался и отправился по своим делам, пообещав к утру все хорошенько продумать и представить мне конкретные предложения. Не знаю почему, но я как-то интуитивно чувствовала, что Гастона Роман одобряет, в отличие от Армана, которого не выносит. И такое отношение Романа к избранному мной молодому человеку меня очень радовало.
     При моей безоглядной вере в Романа я и тут ему поверила — значит, сделала правильный выбор.
     Позвонив Флорентине, я попросила ее приготовить нам легкий ужин, чтобы не выходить из дому. Почему-то не хотелось. Вино же в погребах было, это я знала.
     Я даже не поинтересовалась мнением Гастона относительно такого плана — провести вечер в моем доме, отказавшись от шумных курортных развлечений. И без слов было ясно — на все мои предложения заранее согласен, вон как смотрит на меня, глаза так и сверкают, хотя лишнего себе ничего не позволяет. У меня создалось впечатление, что он не разбирал, какая еда стоит перед ним, можно было с равным успехом поставить миску с отрубями или капусту, не политую маслом — смел бы и еще похвалил. Вот уж точно — мне нет необходимости искать путь к его сердцу через желудок.
     А я прямо на две половины разделилась. И любовь все сильнее овладевала мною, несколько отупляя ум, и стали все сильнее беспокоить происшествия в Монтийи. Пережив потрясение и обретя присущую мне рассудительность, я не могла не тревожиться убийством в Монтийи. В конце концов, в моем доме убили женщину, наверняка это как-то связано с тем, что дом переходил мне по наследству, недаром ведь меня так тревожила эта самая Луиза Лера, содержанка покойного прадедушки, явно претендовавшая на часть наследства. И месье Дэсплена она тревожила, он ждал с ее стороны каких-то судебных подвохов, вернее, юридических. И она учинила-таки нам подвох, вот только совсем другого рода. Убита в моем доме, в запертой комнате, сразу же после инвентаризации.
     — Я не располагаю никакими определенными сведениями на эту тему, — сконфуженно признался Гастон в ответ на мои расспросы. — Знаю, что обнаружены какие-то подделки в инвентаризационной описи. Наверняка месье Дэсплен тебе уже говорил об этом?
     — Да. Пистолеты. Их стоимость снижена настолько, что это не может не вызвать подозрений. Ну, например, что это сделано специально для облегчения кражи. Вот отвечал бы перед судом за похищение безделки... только не знаю, имеет ли это хоть какое-то значение?
     — Ну как же! — энергично подхватил Гастон, довольный, что хоть на что-то пригодился. — Наверняка полиция не тратила бы силы на поиски похитителя столь незначительного имущества. А тот бы выждал, пока дела не закроют, и спокойненько продал бы пистолеты на аукционе. Даже если получил бы половину их стоимости — и то имело для него смысл украсть, потому что это все равно огромные деньги.
     — И ты полагаешь, это задумала сделать мадемуазель Лера? Хотя... полиция установила — в комнате было два человека.
     — Вторым мог быть сообщник. Пришли они вместе, ключами бывшая экономка располагала, а потом между ними возникли какие-то недоразумения. Впрочем, я полагаю, наверняка в инвентаризационном списке занижена цена не только пистолетов, просто без тебя и месье Дэсплена полиция пока этого не обнаружила. И сообщники могли явиться за целой кучей вещей. Но пока незачем об этом говорить. Смысла не имеет.
     Я непонимающе уставилась на Гастона, потому что, на мой взгляд, очень даже имело смысл обсудить все эти версии. Гастон пояснил:
     — Не стоит раньше времени тратить порох, дадим полиции все шансы самой кое-что обнаружить, а потом уже станем ломать голову. Полиция наверняка изучит круг всех знакомых Луизы Лера, как они говорят — ее связи и контакты. И вообще, откровенно говоря, все это меня в данный момент не очень интересует...
     Сказал он это спокойно, но так, что во мне каждая жилочка затрепетала. Помолчав и обретя возможность заговорить, я предложила перейти в гостиную, руководствуясь очень многими соображениями. И от кухни она подальше, и много в ней всякой мягкой мебели, и давно подобрана мною дискетка с романтической музыкой. Проходя к кушетке, я мимоходом включила магнитофон.
     Гастон остановил меня на полпути, повернул к себе, обнял и заглянул в глаза.
     — Меня интересуешь ты, — нежно прошептал он.
     И я почувствовала его губы на моих устах, и, полагаю, от этого у меня столь сильно закружилась голова, что я уже ни на какие самостоятельные действия не была способна, лишь пассивно подчинялась его действиям. Наверняка я оказывала сопротивление, но он как-то очень легко его преодолел.
     Ничего не поделаешь, свершилось...
 

*     *     *

     — С прискорбием должен информировать мадам графиню, что наша афера чрезвычайно разрастается, — с грустью и раздражением сказал мне по телефону месье Дэсплен. — Считаю, отпуск мой пропал. Полиция обнаружила какой-то новый след, относящийся к мадемуазель Лера.
     Счастье, что мадам графини здесь так долго не было, иначе подозрения непременно коснулись бы и мадам.
     — Ничего не понимаю, — совершенно искренне ответила я.
     — Зато я понимаю и, признаюсь, многому не удивляюсь. Разумеется, полиция обязала меня хранить молчание, но ведь вы и без того узнаете, слухами земля полнится. Я хотел бы видеть вас, мадам, в Монтийи, нужно нам совместно проверить массу документов и кое-какие попытаться отыскать. Ваше присутствие при этом необходимо. И уже сегодня, если не возражаете, встретимся там, скажем... через два часа... А что касается аренды квартиры, я уже получил несколько адресов от посредников и уверен, что завтра мадам захочет кое-какие из них осмотреть. Значит, через два часа в Монтийи, не так ли?
     Наконец-то перестал приказывать мне и нашел нужным проявить хоть каплю вежливости. Я ответила утвердительно, повесила трубку телефона и посмотрела на Гастона.
     Тот уже кончал одеваться и застегивал перед зеркалом пуговички рубашки, ожидая, когда я закончу разговор. На мне было только большое махровое полотенце, потому что к телефону мне пришлось выскочить из-под душа.
     Мы и без того собирались ехать в Монтийи, для этого Гастон и зашел за мной в отель «Ритц». Возможно, мы несколько задержались перед выходом, но, в конце концов, женщина имеет право задержаться с туалетом не только в вечернюю пору.
     Приехав в Париж вчера довольно поздно, я тем не менее успела многое сделать. Выдала распоряжение месье Дэсплену, вот он уже начал их выполнять. Роман почти сразу исчез с глаз моих, повторив, что собирается заняться ремонтом замка Монтийи, покупкой второй автомашины, подыскиванием необходимой прислуги, правами на вождение машины для меня и еще кучей всяких вещей. Так что остаток дня я провела в обществе Гастона. Он смеясь сказал мне — никогда в жизни не доводилось ему еще с такой приятностью проводить отпуск. Потому что раньше никогда у него не было меня. Я ответила ему комплиментом на комплимент, и совершенно искренне. Еще как искренне, боже ты мой! Причем для меня речь шла не о каком-то глупом отпуске, а вообще обо всей моей молодой жизни. Однако я воздержалась от излишней откровенности.
     В Монтийи месье Дэсплен сразу же увел меня в кабинет.
     — Так что же будем искать? — нетерпеливо поинтересовалась я, поскольку в данное время меня интересовал только Гастон, а не какие-то там наследства и преступления.
     — Метрику господина графа. Оригинал. Я тут отыскал заверенную в нотариате копию и в свое время ею ограничился, ее было достаточно для совершения всех формальностей, связанных с похоронами покойного. Но должен существовать и оригинал, а также юридически оформленный документ о кончине мадам графини, супруги вашего прадедушки, о чем, признаюсь, я и не подумал раньше, эта справка просто мне не была нужна. А вот сейчас, когда раскрылись... некоторые обстоятельства, для нас с вами очень важно знать, не пропали ли оба эти документа, может, я тогда, в спешке, их просто не заметил.
     — А для чего они нам сейчас?
     — По требованию полиции. Наличие документов подтвердит некоторые ее подозрения или лишит их всяких оснований. Ну да чего там, попросту говоря, полиция подозревает, что мадемуазель Лера подделала свидетельство о браке с вашим прадедушкой. И могла его сюда, в документы, подбросить.
     Я ушам своим не верила.
     — Что она сделала?!
     — Все, зависящее от нее, чтобы официально оформить брак с господином графом. Получить официальное свидетельство. Без сомнения — фальсификат.
     — И какие могли быть последствия такой подделки?
     — Будь она жива, сейчас представила бы официальное свидетельство о законном браке с господином графом Хербле и при наличии отсутствия у господина графа потомства оказалась бы единственной законной наследницей покойного. Вот мы с мадам и должны тщательно проверить, не лежат ли здесь подброшенные Луизой Лера столь выгодные ей документы.
     Я молчала, переваривая неожиданную информацию.
     — Да, то отсутствие наследников, меня вон откуда выписали, то, наоборот, излишек законных наследников, — наконец суммировала я свои размышления, давая понять, что до меня дошло.
     — Верно замечено, — одобрил поверенный.
     — А откуда стало вообще известно о возможности существования фальшивого свидетельства о браке? — задала я законный вопрос.
     — Не все сразу, мадам, немного терпения. Полиция мне не обо всем рассказала, пришлось самому догадываться. Полиции стало известно о женитьбе графа Хербле на Луизе Лера, я же знаю, что в таких случаях загс требует необходимые документы, в данном случае ими были метрика господина графа и доказательство того, что он вдовец, то есть справка о кончине его прежней супруги...
     — А как полиция узнала? — хотела я знать.
     — Мне они не стали сообщать, — отрезал нотариус. — Да и не это главное, главное — факт. Сразу могу успокоить мадам графиню — свидетельство о браке фальшивое, ваш прадед не мог одновременно лежать на ложе смерти в своем доме в Монтийи и присутствовать для оформления своего брака в парижском загсе. Итак, я о том, что мне представляется в данном случае самым существенным: как обстоит дело с документами, необходимыми для заключения брака? Мне надо знать, выкрала ли Луиза Лера метрику графа и свидетельство о смерти графини или нет? Могла выкрасть, сделать фотокопию, а оригиналы подбросить обратно. Установлено, что вначале оформление брака было назначено за две недели до кончины графа, потом его перенесли на другой срок. Лично я считаю — господин граф не имел ни малейшего понятия о том, что женится. Все делалось без его ведома. Он ни в коем случае не стал бы подписывать свидетельства о браке без предварительного заключения интерцизы**, а в таком случае дело без меня бы не обошлось. В последние дни вашего прадедушки я был с ним в постоянном контакте, общался по несколько раз в день, и он ни разу не заговорил о намерении вступить в брак. Напротив, всячески напоминал мне о необходимости отстаивать ваши имущественные права, уважаемая графиня, что я и делаю по мере своих слабых сил.
     А я уже встревожилась. О, официальная женитьба — дело серьезное, даже если по завещанию прадед и оставил мне что-то, все равно вся недвижимость доставалась законной супруге. А кроме того, эта Луиза могла бы заявить, что муж подарил ей в качестве свадебного подарка все наши фамильные драгоценности, на которые я так рассчитывала. Ну, даже если не все, даже если половину, все равно кошмар! А теперь на них может претендовать... откуда я знаю кто, были же у этой Лера наследники!
     Я и не заметила, как в волнении принялась рассуждать вслух:
     — Да нет, это невозможно, если бы Луиза Лера добилась своего и оформила брак с прадедом, не стала бы она делать из этого тайны, наоборот, кричала бы направо и налево... Ладно, ладно. Допустим, прадед не желал, чтобы о его глупости узнали, обязал бы супругу молчать. Так в таком случае она через пять минут после смерти графа уже бы размахивала свидетельством о браке! Не стала бы ждать два дня с предъявлением претензий...
     Поверенный перебил меня. Оказалось, я еще многого не знала.
     — Когда граф Хербле испустил дух, Луизы Лера не было при нем. Она отправилась в Париж на два дня, а вернувшись, застала графа уже в гробу. Да к тому же я копался в его документах, не покидая кабинета, помню, у меня минуты свободной не было. Я считаю, что не торчи я безвыходно в кабинете графа, она еще тогда подбросила бы к остальным документам и поддельное свидетельство о браке. Не успела.
     — А не могла она его подбросить в какое другое место, не обязательно в кучу остальных документов? — предположила я.
     — Не исключено. Во всяком случае, теперь мы с вами должны самым внимательнейшим образом просмотреть каждую бумажку... Ну и видите — оригинала метрики господина графа действительно нет! Только копия, я и тогда ее видел, да не придал значения... И свидетельства о смерти графини, вашей прабабушки, нет... Тоже копия! А я отлично помню — оригиналы этих двух документов раньше находились в ящике, вот в этом ящике письменного стола графа!
     Все это время мы копались с месье Дэспленом в документах, и теперь я могла подтвердить — прав наш поверенный. Все-таки отсутствуют документы, необходимые для получения свидетельства о браке! Оба оригинала отсутствуют! Подтвердились мои наихудшие опасения: Луиза Лера таки выкрала их и заключила фиктивный брак. Боже, как это неприятно, как все это осложняет жизнь!
     — Не мешало бы теперь как следует обыскать ее любимую кладовочку, ту, к которой она приделала такие крепкие замки, — задумчиво почесывая щеку, произнес месье Дэсплен. — Я тут поговорил с бывшей прислугой, горничная и кухарка сказали — та запертая комната, в которой ее и убили, была любимым помещением Луизы Лера, ее, так сказать, персональным кабинетом.
     — Так ведь у нее был настоящий кабинет, — заикнулась было я, вспомнив, как при первом осмотре дворца в Монтийи с особым интересом разглядывала личные апартаменты загадочной «приятельницы» покойного прадеда, стесняясь о ней расспрашивать строгого юриста. Еще тогда я обратила внимание и на спальню этой содержанки, и на гардеробное помещение рядом, и даже на кабинет. Правда, теперь я засомневалась. Та комнатка скорее напоминала будуар или небольшую гостиную. А поскольку официально мадемуазель числилась экономкой, ей полагалось особое административное помещение. Только вот почему именно в той части дома, рядом с кухней, а не в парадных покоях дворца, поближе к господским салонам?
     Полагаю, разгадка тут простая. Наверняка прадедушка не бывал в кухонных регионах, не его это дело, и если экономка хотела что-то скрыть от него, проще всего выбрать комнату именно в этой части дворца. Никто ей не мешал, никто не копался в ее бумагах, никто не интересовался секретами домашней бухгалтерии. Уж прадедушка точно не интересовался, да и прислуга наверняка тоже. Сомневаюсь, знал ли прадед вообще о наличии у своей экономки такого кабинета.
     Я поделилась этими соображениями с месье Дэспленом, и, оказалось, он пришел к такому же выводу, тем более что, в отличие от меня, познакомился с прежней прислугой и знал, что это за люди. Тем настоятельнее требовал он тщательного осмотра так называемого кабинета покойной экономки, и я вполне разделяла его убеждение, хоть и опасалась еще не выветрившегося неприятного запаха. Ведь полиция так толком и не проветрила помещение, просто убрав оттуда труп и сделав обыск — или как там это называется, затем плотно заперла двери и даже на двери навесила печати. Правда, они обещали дня через два предоставить нам возможность свободно копаться в кабинете экономки, пока же они собирались проверить там еще какие-то микроследы, так сказал месье Дэсплен, поэтому вход в желанное помещение пока был невозможен.
     Оказывается, теперешняя полиция очень неплохо работает. Вон сколько всего интересного установили, а главное, сделали очень важное, пожалуй, самое важное дело: выяснили, что свидетельство о браке поддельное!
     Наверняка ведь у мадемуазель Лера имеются какие-то родственники, паршивая овца в любой семье отыщется, и тогда после ее смерти они могли бы рассчитывать на очень хорошее наследство. А не могло так случиться — почему я про паршивую овцу вспомнила, — не могло ли так случиться, что эта овца, какой-нибудь родственничек мадам новоиспеченной графини, узнав о ее браке с богатым старикашкой, взял да и ускорил кончину своей — тетки, кузины, двоюродной племянницы или кого там еще? Интересно, приходило ли в голову полиции такое соображение при розыске ею преступника? Убийца мог и не знать, что весь этот брак с графом его родственницы — фальшивка.
     Разобрали мы с нотариусом все документы в кабинете прадедушки, ничего нужного не нашли, но ведь и отрицательный результат тоже результат. И пришло время мне подумать о хозяйственных вопросах. Прежде всего, прислуга. Обе уборщицы, с которыми я впервые увиделась в тот жуткий день, охотно согласились поступить ко мне в услужение, а Мартин Бек, как оказалось, уже успел подыскать кухарку. Я распорядилась приготовить для меня одну из спален и ванную комнату на тот случай, если надо будет провести в доме несколько дней, и наняла прораба, которого тоже порекомендовал мне Мартин Бек. По его словам, человек, достойный доверия, ответственный, а главное, инженер-строитель. Он брался организовать во дворце ремонтные работы и сам согласился нанять рабочих. Мы с ним порешили, что он приступит к делу, как только полиция окончательно покинет дом, чтобы уже ничто не препятствовало проводить ремонт во всем доме.
     Тут как-то почти одновременно появились Гастон и Роман, и мы все вместе уселись на террасе за столиком с кофе и вином.
     Мы уже несколько минут оживленно обсуждали мои дела, когда я вдруг поймала себя на том, что давно не отношусь к Роману, как к слуге, тем более просто как к кучеру. Хотя, надо признать, кучером он был отменным. Все окрестные помещики мне завидовали. С лошадьми он управлялся артистически и мог править любым экипажем: каретой, ландо, шарабаном, коляской, дрожками, пролетками, кабриолетами, не говоря уже о простых телегах и всевозможных фургонах.
     Впрочем, я немного отвлеклась. Сейчас для меня гораздо важнее были преданность Романа и его прекрасное умение ориентироваться во всех сложностях времени, в которое нас вместе перенесла судьба. Нет, не слуга он, а мой друг и опекун, без совета которого я вообще ничего не предпринимала. И было бы дико смотреть на него, стой он столбом тут передо мной, в то время как я, его барыня, лишь пила бы кофий и отдавала распоряжения. А ведь еще совсем недавно именно так и было! Всего две недели назад.
 

     Роман и начал разговор. Смеясь, он заметил:
      — Чего не добьешься на почве общих предков! Сколько раз я уже убеждался. Вот и теперь удалось договориться с одним из полицейских, а все потому, что докопались до общих предков.
     — Роман, вы и в самом деле располагаете каким-то французским предком? — удивилась я.
     Все еще смеясь, Роман возразил:
     — Уважаемая графиня, а кто это может знать точно? Знаю лишь, что кому-то из моих польских предков довелось сражаться во Франции, и разве не мог он где-нибудь встретиться с прабабкой этого полицейского? Пришлось кстати вставить фамилию полицейского, которую кто-то поблизости произнес, вроде бы она мне встречалась в анналах нашего польско-французского рода. И теперь благодаря такой малости наши дела значительно продвинулись.
     Я давно замечала, что Роман очень неглуп, но лишь теперь смогла оценить его чрезвычайно высокое умственное развитие. Вот мне, его госпоже, и в голову бы не пришло прибегнуть к столь утонченной уловке! И одернула себя — ну сколько можно мыслить категориями госпожа — слуга. Стыдись! Оправдывает меня, разумеется, тот факт, что всю свою сознательную жизнь прожила я в обществе, разделенном на социально неравные категории, но ведь и тогда сколько раз отмечала исключительный ум и сообразительность в прислуге и даже простых мужиках и бабах, и, напротив, просто поразительную тупость у представителей так называемых высших сфер. Насколько лакей графа Дубинского превосходил интеллектом своего аристократического господина. А Эмилька, горничная виконтессы Шмуглевской, умственно на голову превосходила свою дуру барыню с ее кругозором курицы.
     — Интересно, — произнес Гастон, — что же вам дало столь отдаленное родство?
     — Вот именно, интересные сведения, — подхватил Роман. — Оказывается, месяц назад, а точнее шесть недель назад, именно это отделение дорожной полиции столкнулось с довольно курьезным делом. В автокатастрофе погибла сотрудница загса, которую, они, впрочем, знали лично, сотрудники таких учреждений в небольших местечках обычно всем известны. Погибшая девушка — а ей и тридцати не было — пользовалась всеобщей симпатией, ибо была доброй, внимательной к людям и старалась по мере сил всем помочь. Расследовали ее дело особенно тщательно и пришли к твердому убеждению — девушке помогли погибнуть. Подозрение вызвали отпечатки пальцев, обнаруженные в автомашине погибшей. С помощью компьютера им удалось выяснить, что наряду с многими другими неизвестные отпечатки пальцев принадлежали... кому бы, вы думали? Мадемуазель Луизе Лера! Той самой, что впоследствии была убита в нашем дворце.
     — О! — вскричала я, мгновенно сопоставив все факты. — В машине сотрудницы загса ее пальцы! Так вот откуда такая быстрота в расследовании!
     — Так пани графиня тоже что-то об этом слышала?
     — Немного слышала. Продолжайте, Роман, прошу вас!
     — По этой ниточке двинулась полиция и выяснила, что сотрудница загса недавно занималась делом Луизы Лера в связи с оформлением ее брака. Коллеги погибшей сотрудницы рассказали, что очень много у той было хлопот, ибо Луиза Лера выходила замуж за тяжело больного и очень пожилого человека, так что самой пришлось всем заниматься, а это не совсем законно.
     Узнали же работники загса обо всем от самой сотрудницы, потом погибшей в автокатастрофе, которая направо и налево рассказывала о своем необычном деле и о такой большой любви, прямо до гробовой доски. Судя по документам, Лера оформила брак, никто этим особенно не заинтересовался, загс на то и существует, чтобы браки оформлять, не одна Лера этим занималась, а осложнения бывают разные. Но как-то до сих пор никто из вступивших в брак не убивал сотрудницы, этот брак оформлявшей. И не было причин у сотрудницы загса ездить со своей бывшей клиенткой в украденной автомашине...
     — Вы ничего не говорили, что машина краденая! — перебила я Романа.
     — Извините, с этого следовало начать. Сотрудница загса разбилась не в своей машине, а в чужой, которую только что объявили в розыск. По этой причине поначалу разыскивали мужчину, не исключено, ухажера или любовника погибшей, который хотел импонировать даме роскошной машиной. При чем здесь мадемуазель Лера? Пришлось вплотную заняться ее замужеством, и выяснилось: никто не видел молодого, ну, в нашем случае правильнее было бы сказать — старого, в общем, будущего супруга. Его подпись оказалась подделанной. Подделаны были подписи и мэра, и свидетелей. Подлинными оказались лишь две вещи: подпись самой мадемуазель Лера и свидетельство о браке, оформленное погибшей сотрудницей загса на основании фальсификатов.
     — А метрики?
     — Метрики брачующихся настоящие, подлинным было также свидетельство о смерти первой супруги господина графа.
     — Моей прабабки...
     — Да, вашей прабабки, уважаемая графиня. И если бы мадам Лера, тьфу, надо говорить — или мадемуазель Лера, или мадам Хербле, была жива и предъявила бы свидетельство о браке, никто не мог бы ни к чему придраться, если бы не досадная малость. Оказалось, что церемония в загсе проходила именно в тот момент, когда господин граф испускал последнее дыхание здесь, в Монтийи. Впрочем, возможно, ловкая аферистка выкрутилась бы. В официальных документах проставлены только даты, часы не проставлены, и эта Луиза могла бы утверждать, что расписались они с господином графом в Париже, вернулись домой в Монтийи, через каких-то полчаса его кондрашка хватила, и от всех этих эмоций ее свежеиспеченный супруг и скончался. И уже вскоре никто бы точно не вспомнил — скончался граф до или после и вообще был ли он перед самой смертью в Париже или не был.
     Мне требовалась ясность.
     — Так вы, Роман, утверждаете, что мадемуазель Лера убила в автомашине сотрудницу загса?
     — Я ничего не утверждаю, так считает полиция. А она убеждена — да, убила, и сделала это для того, чтобы избавиться от ненужного свидетеля всех ее подтасовок и подделок. Ведь сотрудница не могла не знать о них, значит, Луиза Лера заморочила голову несчастной девушке, как я уже говорил — очень доброй и отзывчивой, всегда готовой прийти на помощь ближнему. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что именно наплела ей экономка графа, скорее всего, била на жалость. А может, и подкупила, и этого нельзя исключить. А впоследствии все махинации Лера могли всплыть, та не захотела рисковать.
     — Езус-Мария! — запоздало дошло до меня. — Ведь потом она могла запросто прикончить прадеда, чтобы наследовать все состояние законно, будучи официальной супругой.
     — Могла, почему нет? — легко согласился Роман. — Но не прикончила, уж в очень неудобное для нее время он скончался, думаю, она чуть сама не померла, неожиданно заставши супруга уже в гробу. Столько сил и хитрости потратить на получение свидетельства о браке — и на тебе!.. А сразу вернуться из Парижа она не могла, надо было предварительно избавиться от девушки из загса, не могла же она знать, что супруг так скоро дуба даст.
     — Ну, не знаю, пожалуй, я с вами не соглашусь, — задумчиво произнес Гастон. — Сразу после заключения брака убивать сотрудницу загса и тем самым привлекать ненужное внимание к ней? Правда, она, я говорю о Луизе Лера, не знала о своих пальчиках в машине, но для нее и без того нежелательна была скоропостижная смерть девушки. Может быть, какое-то время спустя, когда коллеги погибшей уже забыли бы всю историю с оформлением свидетельства о браке...
     — Не стану возражать, — согласился Роман. — Думаю, просто Луизу тревожили болтливость девушки и ее общительность. Видимо, боялась, как бы на следующий же день не вздумала выяснять какие-то свои сомнения, советоваться со старшими коллегами, ведь отдавала себе отчет в нарушениях правил, ну, хотя бы в отсутствии жениха на оформлении брака, да мало ли что еще. Экономка боялась и шантажа со стороны сотрудницы загса, сейчас трудно вычислить мотивы ее поступка. А может, все получилось случайно...
     — Не понимаю...
     — Ну, пока Лера не собиралась убивать девушку, но тут ей неожиданно представился удобный случай, и она им воспользовалась.
     — Как была организована катастрофа? — спросил Гастон.
     Роман опять рассмеялся. Что-то он слишком весел стал последнее время...
     — Прямо по сценарию леди Дианы, — смеясь ответил он. — Машину вела она сама, врубилась в опору туннеля со стороны пассажира. Ночью, ясное дело. Ехала с небольшой скоростью, ведь сама намеревалась остаться в живых. Не исключено, что и сотрудница загса тоже бы не погибла, но потом ее для верности стукнули бы по голове — и дело с концом. И эта аналогия с гибелью принцессы Дианы тоже заставила полицию призадуматься.
     А я задумалась о том, какую замечательную подругу жизни выбрал себе прадед на старости лет. Ведь пятнадцать лет прожил с ней, сколько раз мне писал — какого ангела Господь ему послал, а вот что выясняется: убийца, преступница, безжалостная и очень предприимчивая.
     Роман, однако, еще не все высказал.
     — И все же у полиции остаются сомнения. Очень напаскудил им некий клошард, бездомный бродяга. Допрошенный в качестве свидетеля, он клялся и божился, что машину украл мужчина. Мадемуазель никак не могла сойти за мужчину, даже если бы не только переоделась, но приделала себе усы и бороду, ее выдала бы фигура...
     — А вы откуда знаете? — удивилась я. — Разве доводилось с ней встречаться?
     — Ну как же, в прошлое наше пребывание у господина графа. И вы, мадам графиня, должны были ее видеть... Простите, не могли вы ее видеть, ваш прадедушка всеми силами скрывал от вас свою любовь...
     Роман смутился, и причина мне была ясна: прошлый раз — это более ста лет назад, тогда я была еще молоденькой девушкой, и правила, принятые в нашем обществе, совершенно исключали информирование меня о столь пикантных вещах, как любовница, конкубина тогда говорили, и вообще все, что касалось взаимоотношений мужчины и женщины. В те времена девушка была невинна, как ангелочек, во всяком случае, таковой должна была выглядеть. Хотя... как же так, разве мадемуазель Лера в те отдаленные времена и мадемуазель Лера сейчас — один и тот же человек?
     И опять, как только подумала о путанице с временами, так и во всем остальном запуталась, голова опять пошла кругом. Вот, например, когда эта самая мадемуазель Лера совершала свои преступления — еще в те времена или уже в эти?
     Поскольку рядом сидел Гастон, не могла я прямо спросить об этом Романа, он, может быть, и разъяснил бы мои сомнения. А мне очень не хотелось, чтобы мой обожаемый Гастон заподозрил, будто имеет дело с женщиной не совсем нормальной.
     К счастью, Роман сообразил, что ступил на скользкий путь, и с честью вышел из затруднения.
     — Ну да не будем отвлекаться, для нас — и для полиции — важно то, что погибшая «графиня» была особой не только просто полной, но прямо-таки тучной. Причем типично по-бабски, толстой в тех местах, которые никак не скроешь. Тут никакие переодевания и грим не помогут. Даже издали последний дурак никак не примет ее за мужчину. Ну и к тому же отпечатки ее пальцев в машине. И вообще отпечатки пальцев в краденой машине доставили полиции много хлопот. Слишком их много оказалось. Владелица никак не могла вспомнить, с кем же она в последнее время ездила в этой машине, опять же какие-то непонятные микроследы в ней обнаружили, но всего идентифицировать не удалось. Не вызывает, однако, сомнения тот факт, что за рулем в момент катастрофы сидела Луиза Лера, а со всем остальным — масса неясностей и сплошные сомнения.
     Гастон не скрывал своего восхищения пронырливостью Романа.
     — Поражен — так много вам удалось узнать! Полиция обычно не слишком болтлива.
     — Помог тот самый полицейский с общими предками, — пояснил Роман. — Он недавно в полиции, работает в Отделе убийств, его включили в бригаду, расследующую как раз это автодорожное происшествие, и ему очень хотелось отличиться. Мы разговорились «случайно», сначала я рассказал о себе, а потом и о деле заговорили. Признаюсь, версию о том, что это не просто случайное автопроисшествие, а умышленное убийство, высказал я. Небрежно, мимоходом, не подчеркивая своего авторства. Парень же за нее сразу ухватился. Я у него ни с какой стороны не мог вызвать подозрений, ведь недавно приехал с другого конца света, из Польши, о которой он столько слышал в семье, и с радостью установил какие-то родственные связи наших далеких предков. Затем я как опытный и со стажем водитель высказал несколько предположений, а он быстренько намотал их на ус, стараясь не показать, насколько считает важными мои соображения. Ничего особенного, любой более опытный водитель-полицейский и сам бы обратил внимание на такие детали. Паренек шустрый, не очень сообразительный правда, услышав мои версии, принялся размышлять вслух, ненароком выдавая лишь полиции известные сведения. Мне же и полсловечка достаточно. Вот только о дополнительных микроследах я не понял всего. И еще тех, которые были обнаружены на месте преступления. Ну да я надеюсь со временем и о них разузнать. Мы теперь с Антуаном подружились.
     В ходе дальнейшей беседы выяснилось, что Антуан был не единственным источником информации. У Романа оказалось множество знакомых, а у тех были свои знакомые, и даже не проводя официального полицейского допроса можно было из одних слухов составить кое-какое мнение о покойной мадемуазель Лера. Сплетни кружили, разумеется, в основном среди прислуги дворца. Еще бы, отношения богатого престарелого графа и экономки, моложе его на целых пятьдесят лет, не могли не вызывать интереса. Богатый старец, состоявший в любовной связи много лет с нестарой еще женщиной — прекрасная пища для перемывания косточек. Прадед мой, надо признаться, всегда славился особым пристрастием к прекрасному полу и, видимо, это пристрастие сохранил и в преклонные годы. Сама идея экономки женить на себе хозяина ни у кого не вызывала удивления, это в порядке вещей. Но было тут и еще что-то, а именно — вроде бы экономка нашла себе любовника помоложе и в сговоре с ним обдумывала преступные планы по отношению к своему хозяину. Слухи все росли, и наконец о таких планах сообщили даже господину Дэсплену, поверенному графа. Донесли в такой форме: мадемуазель женит на себе графа, потом немного подождет, унаследует все графское состояние и опять спустя какое-то время оформит официально свои отношения с любовником. И будут они вместе жить долго и счастливо, в достатке и согласии. А то завещание, которое уже написано графом и хранится у месье Дэсплена, автоматически лишится силы после официального оформления брака экономки с хозяином.
     И господин Дэсплен мог не верить в заключение брака графом без его ведома, как он мне сказал, люди продолжали судачить, видя, сколь великую власть над графом имеют пышные прелести экономки.
     Всех интересовало — кто же любовник. О нем ходили самые противоречивые слухи. Понятно, этот человек до поры до времени скрывался, чтобы не мешать матримониальным планам экономки. Однако после счастливого осуществления этих планов, а главное, после кончины графа этому человеку следовало бы появиться наконец, чтобы пожинать плоды своих задумок. Особенно после того, как обнаружилась трагическая смерть его любовницы, Луизы Лера. А таинственный ее любовник так и не проявился, что дало повод новым слухам и подозрениям — а не он ли, случайно, убийца? Вот и шушукались люди, хотя какая логика в таких подозрениях? Зачем ему убивать свою сообщницу и любовницу, не оформив предварительно с нею официально отношений, чтобы законным образом унаследовать графское имущество?
     Очень хотелось мне, как советовал месье Дэсплен, покопаться в бумагах, которыми был битком набит кабинет покойной экономки, но срочные дела не позволили. Пришлось расстаться с этими криминальными сенсациями в Монтийи и отправляться в Париж, чтобы осмотреть подобранные месье Дэспленом временные апартаменты для проживания в столице. Требовалось также выкроить время для того, чтобы украдкой учиться у Романа водить машину. Я уже не говорю о том, что в разгар сезона страшно хотелось покупаться и позагорать в Трувиле, а также накупить себе множество вещей, без которых не могла обойтись. Надо было выкраивать время для просмотра фильмов, чтения книг и журналов, справочной и исторической литературы, чтобы наверстать свое более чем столетнее отставание во всех этих областях, а главное — в области нашей с Гастоном любви.
     Квартиру я выбрала еще в тот же вечер, на улице Фобур-Сент-Оноре. Небольшая, пятикомнатная, но очень миленькая, а главное, в этом же доме на последнем этаже отыскалась свободная двухкомнатная квартирка для Романа. Консьержка с радостью приветствовала такую щедрую квартиросъемщицу, которая не стала с ней торговаться, договариваясь об услугах. Я велела на следующий же день купить и привезти мебель, чтобы сразу можно было поселиться в столь удобной квартире, в том числе и территориально — довольно тихий и комфортабельный район и в то же время недалеко от главных бульваров и площадей Парижа.
     Я совсем распоясалась, распорядившись купить не только телевизор, но и компьютер.
     Все эти дела мы проворачивали вместе с Гастоном, он теперь не отходил от меня ни на шаг.
 

*     *     *

     В Трувиле меня с нетерпением дожидалась Эва. Газеты сообщили об обнаружении трупа в моем доме в Монтийи. К счастью, полиции и господину Дэсплену удалось ограничить лавину информации, которую газеты надеялись выплеснуть на читателей, ограничив ее тоненьким ручейком. Этот ручеек никак не устраивал Эву, а зная, что я оказалась в самом центре тайфуна, она места себе не находила от нетерпения в ожидании моего приезда.
     Мне и самой хотелось поделиться с близкой подругой и новостями, и своими соображениями, но делать это я собиралась лишь с глазу на глаз, без посторонних.
     Два дня меня не было в Трувиле, и на первый взгляд здесь все было без изменений. Арман, как он сразу же дал понять, вовсе не отступился от меня, стал лишь более сдержанным в своих ухаживаниях, поневоле уступая первенство Гастону. Держался он гораздо спокойнее, и все равно я чувствовала в его присутствии каждый раз какую-то неосознанную внутреннюю тревогу. На меня словно что-то давило. Нет, не доверяла я ему.
     Собственно, у меня не было никаких причин для этого, но я предпочитала в его присутствии не обсуждать никаких своих дел. Он, как и все, накинулся на меня с расспросами, и я дала, можно сказать, всем своим трувильским знакомым общее краткое интервью, повторив практически то, о чем писали газеты. Общество было недовольно, требовало подробностей, я же ссылалась на всем известную сдержанность полиции, которая даже мне ничего толком не сказала.
     Потом, наедине, обо всем рассказала Эве. Она была потрясена.
     — Знаешь, это похоже на чудо! Ты хоть осознаешь, что убийца Луизы Лера оказал тебе грандиозную услугу? Ведь смотри, если бы ее не убили, никто не обратил бы внимания на ее пальчики, никто не стал бы проверять бумаги в загсе, обнаружив, что свидетельство — незаконное, никто бы не проверял там все эти подписи. Признали бы свидетельство о браке законным документом — и прости-прощай прадедушкины миллионы! Все отошло бы ей.
     — Месье Дэсплен с самого начала чувствовал — дело нечисто, подозревал обман и подделки...
     — Мог бы себе до посинения подозревать, никто бы не занялся этим делом, если бы не убийство. Ну, заставил бы по своей линии проверить, представляешь, сколько времени все это бы тянулось? Нет, решительно ее кокнул какой-то твой поклонник. Признайся же!
     Догадки ближайшей подруги меня так ошарашили, что я и не знала что сказать. Наконец в голову пришел аргумент.
     — Тогда ему пришлось бы блюсти мои интересы долгие годы и... как это говорится? Держать руку на пульсе, чтобы подключиться в самый подходящий момент. Да такого человека вообще не существует.
     — А твой Роман?
     — Исключено. В момент убийства он был вместе со мной в Секерках.
     — Подумаешь, большое дело! Сел в самолет, прилетел во Францию, прикончил вредную бабу и в тот же день вернулся. Ты бы и не заметила его отсутствия.
     У меня чуть не вырвалось — да месяц назад никаких самолетов еще не было и дорога до Парижа занимала три недели! Ну, ездовой верхом, сменяя лошадей, мог бы доскакать за четыре дня. Вовремя прикусив язык, я сказала другое:
     — Полиция установила точную дату смерти экономки — двадцать третьего июня была Собутка***. Вспомни, не совсем же ты от польского фольклора отбилась! Помнишь, что это такое? Венки, песни, прыжки через костер. А ко мне понаехало множество гостей. Без Романа я бы с ними не справилась, он — моя правая рука, и весь день был на виду. У меня на глазах! И нечего глупости болтать. Это не Роман.
    Эва особо и не настаивала на кандидатуре Романа. Оставив его в покое, она эмоционально принялась обсуждать положительные для меня стороны убийства экономки.
     — Обрати внимание, она ведь запросто могла еще и обокрасть тебя! Ну, не тебя, твоего старикана прадедушку. Могла заранее вынести из дому и припрятать вещи поценнее, в первую очередь — драгоценности. Но наверняка этого не сделала, рассчитывая, что и без того все ей достанется. То есть, считай, ее идея женить на себе старикана, прости, прадедушку, тебе же принесла пользу. А тебе сказали, что не будь тебя тогда во Франции, ты была бы первой кандидаткой в убийцы?
     — Ну что ты болтаешь! И без того голова кругом идет. Мне уже начинает казаться — это я придумала женить прадедушку на Луизе Лера. А ведь когда я узнала о наличии свидетельства о браке, честно скажу, была очень огорчена. Нет, я не бедная родственница, но прадедушкино наследство мне очень пригодится.
     — А как она выглядела? — заинтересовалась вдруг Эва.
     — Черная.
     — Негритянка?!
     — Да нет, просто брюнетка, я говорю о глазах и волосах. В спальне прадеда стояла на столике ее фотокарточка. Очень толстая, но такая... приятная полнота, аппетитная. Впрочем, я видела ее всего раз в жизни, еще в детстве.
     — Очень меня интересует ее любовник.
     — Он всех интересует. Полицию в первую очередь.
     — А как вообще узнали о нем?
     — Роман сказал — слухи ходили, в основном среди прислуги и рабочих конюшен. Кто-то видел экономку с каким-то незнакомым мужчиной, раза три видели, но издали, никто его толком не разглядел. Кроме того, когда все во дворце уже давно спали, она принимала какого-то гостя или несколько раз на ночь глядя уезжала на своей машине. А поскольку никто ничего не знает, сразу же заговорили о любовнике, которого она прячет ото всех. А ведь тем мужчиной мог быть кто угодно, ну, скажем, какой-нибудь ее бедный родственник, которого она втайне подкармливала.
     — Не верю я в бедных родственников и доброе сердце экономки, — упорствовала Эва. — Я верю в хахаля! И очень жалею, что ничего толком не знаю. Арман тоже.
     Я так вся и всколыхнулась.
     — Что Арман тоже?
     — Тоже очень интересуется твоим трупом. Выпытывал у меня, но я ведь сама толком ничего не знала и ему ничего не могла сказать.
     — И впредь не говори, умоляю тебя! Все сказанное — сведения лишь для тебя. Умоляю!
     Эва удивилась.
     — Так ведь многие кроме меня знают! Твой Роман, к примеру. И Гастон. И даже Филипу ты рассказывала...
     — Только в общих чертах! А тебе с подробностями! И собственные соображения выложила! Неужели не понимаешь?
     — Ладно, ладно, не кипятись. Шарлю тоже без подробностей?
     — Шарлю можешь рассказать, насколько я понимаю, он не слишком дружен с Арманом.
     — И что ты так вцепилась в Армана? — пыталась успокоить меня подруга. — Ну, ухлестывает за тобой, но даже я заметила — уже не так рьяно, понял: ты предпочитаешь Гастона. Наверняка уверен, что сумеет его одолеть.
     — Может распроститься со своими иллюзиями! Если Арман мне и нравился, то лишь с самого начала и то недолго, пока не появился Гастон. А Армана, признаюсь откровенно, я даже боюсь. Не знаю почему, просто интуитивно боюсь.
     Эва задумалась.
     — Знаешь, в этом что-то есть, — сказала она, помолчав. — Ты его не просто интересуешь, и даже... даже если предположить, что он голову потерял, все равно что-то не так. Он от тебя ни на шаг, ты заметила? Где ты, там и он, хотя знает, что тебе это неприятно. Вот ты появилась в Трувиле — и он тут как тут, а тебя не было — и его я не видела. Да вот взгляни, вроде бы не лезет к тебе, а глаз не сводит.
     Мы с подругой лежали в тени зонтика на пляже, настырный преследователь расположился по соседству.
     — Знает, сейчас подойти к нам бестактно, ждет, когда я в воду полезу, там обязательно пристанет, — раздраженно заметила я. — А выкупаться страшно хочется, солнце невыносимо припекает. И куда подевались все наши мужчины? Где твой Шарль?
     — Пошел отдать пленку, чтобы проявили и отпечатали. Кажется, вместе с Гастоном пошли. А Филип здесь. Пригласим его окунуться?
     Любой хорош, лишь бы не оставаться наедине с Арманом. И Эве я чистую правду сказала — я побаивалась Армана, сама не знаю почему. Не скажу, что панически боялась, но страх какой-то испытывала точно, а это было очень неприятное ощущение.
     Захватив Филипа и Эву, я бросилась в море. Арман, ясное дело, сразу вскочил и устремился за нами. К его большому разочарованию, я не поплыла подальше от берега, осталась плескаться с друзьями на мелководье, хотя для меня это не удовольствие и не купанье, но зато лишила Армана возможности побыть со мною наедине.
 

     Вот уж не ожидала, что мою неприязнь к Арману и даже исходящую от него неясную угрозу полностью разделяет Роман.
     Воспользовавшись пребыванием в Трувиле, Роман приступил к систематическому обучению меня вождению машины. Он настаивал на том, чтобы это делалось втайне ото всех моих друзей. Ездить мы должны были на рассвете, едва взойдет солнце, якобы по той причине, что в столь раннее время все окрестные дороги пусты, машин нет и полиция нас не отловит. Ведь по законам ученику полагалось ездить с дипломированным инструктором, в особой машине с большой буквой L на крыше. Все эти сложности нам ни к чему, согласна, но, с другой стороны, не могла же я ограничиться умением водить машину лишь в пустыне, следовало считаться с тем, что гораздо чаще придется лавировать среди других машин и транспортных средств, не говоря уже о пешеходах.
     Мои робкие возражения Роман решительно пресек.
     — Пусть пани графиня положится на меня и поступит, как все здравомыслящие люди. Пани сдаст экзамен, получит права и потом уже спокойно и без спешки научится по-настоящему водить машину. Уж я о том позабочусь, не сомневайтесь. Не знаю ни одного человека, который обучился бы на курсах по-настоящему водить машину, все набирались опыта потом, постепенно. А солнечный восход — лучшее время, обычно тогда все спят.
     Не могла я на это ничего возразить, действительно, на рассвете лучше всего спится, в том числе и мне. Но разве можно спорить с Романом? А он вдруг ошарашил меня совсем уж неожиданным требованием:
     — И еще у меня просьба к пани графине — не выходить из дома нормально, через дверь, а вылезти через окно, что выходит на задний двор.
     Уж не хватил ли Роман лишку? Или я его не так поняла? И тут же спохватилась — ни разу в жизни не доводилось мне видеть Романа пьяным, во всяком случае он не позволял такого в разговоре со мной. Скорее уж я могла быть слегка выпивши, но в данный момент и этого не было.
     — К чему такое? — подозрительно поинтересовалась я. — Уж если Роман запрещает мне выходить через парадный выход, я, так и быть, могу выйти через черный ход. Зачем же непременно лезть в окно да еще спросонок?
     — Ну как же! — нетерпеливо возразил Роман, дивясь моей тупости. — Черный ход тоже выходит на набережную, а через окно пани вылезет аккурат на улицу, что идет за домом, пройдя двор, и я усиленно советую пани графине именно так поступить.
     — А почему? — не унималась я.
     — А потому, — ничуть не раздражаясь пояснил Роман, — что вчера, когда мы возвращались, некий тип за нами следил. И совсем не нужно, чтобы видел, как мы отправляемся на тренировку. Раз уж учимся водить машину втайне, так уж втайне, и чего пани графиня так насчет окна возражает? Без обиды будь сказано, для пани графини в окно вылезать не впервой, уверен, и навыков пани не потеряла, так что нечего. А как я пани с детства знаю, приходилось не раз видеть...
     Роман знал, что говорил. Не очень-то послушной барышней я росла. Нет, родителям хлопот не доставляла, боннам и гувернанткам тоже, но девчонкой была своенравной, а к тому же слишком живой, энергия меня так и распирала. Не желая входить в конфликт с чопорными гувернантками и покорной барыне дворней, сколько раз на заре я выбиралась из родительского дома через окно, чтобы поплавать вволю, когда над душой никто не стоит и бонна квочкой не бегает по берегу пруда, охая, ахая и грозясь рассказать барыне, что я не желаю вылезать из воды. Или верхом помчаться в дальний лес, через поля и овраги, и опять же никто не станет мне препятствовать. А то подкрасться к расположившемуся неподалеку цыганскому табору и, затаившись в траве, подглядывать за такой интересной, ни на что не похожей жизнью. И почему-то меня тогда не удивляло, что на обратном пути я обязательно встречала Романа. Только теперь до меня дошло — знал Роман о моих проказах и издали оберегал несмышленую девчонку, потому все мои выходки, «вылазки» в окно и заканчивались благополучно.
     И все же... Одно дело — двенадцатилетняя девчонка, не знавшая, куда девать распиравшие ее жизненные силы, и совсем другое — взрослая женщина. Где это видано, из собственного дома в окошко вылезать, чтобы скрыться... от кого?
     — Так кто же этот подозрительный тип? — не выдержала я.
     — Месье Арман, — сухо ответил Роман. — Думаю, для пани графини не секрет, что он проявляет к пани повышенный интерес?
     Услышав ненавистное имя, я отбросила сомнения. Взрослая, не взрослая — раз Арман, значит, нужно.
     Роман оказался прав — приобретенные в детстве навыки я не забыла и в окно вылезла без труда.
     В тот первый день я сразу многому научилась. Роман усадил меня за руль, велел включить мотор и самостоятельно выбраться из лабиринта узких улочек за город, после чего уже на другой скорости помчаться по шоссе, да еще при этом то и дело поглядывать в зеркальце заднего обзора, не преследует ли нас кто. Думаю, для женщины смотреть одним глазом вперед, а другим куда-нибудь в сторону вообще труда не составит, сколько раз в жизни приходилось так делать. Правда, смотреть одним глазом вперед, а другим — назад посложнее будет. А тут еще Роман назидательно бубнил:
     — Запомните, шофер должен видеть, что происходит вокруг его машины, когда едет, впереди, сзади, со всех боков. Недаром существует такая поговорка, что у водителя глаза вокруг всей головы...
     Когда после этого ужасного урока я, чуть живая, вернулась домой и опять влезла в дом через окно во дворе, Роман специально подвел меня к окну в гостиной, выходящему на набережную, и показал Армана, прятавшегося на пляже среди лежаков и зонтов. Один! На пустом пляже потому что было еще слишком рано и держалась утренняя прохлада! А он уже там торчал, следил за мной. Ох, видимо, есть какие-то причины для моего интуитивного страха перед этим человеком.
     Я даже подумала — не сказать ли об этом Гастону? Не знаю, как в теперешнюю эпоху обстоит дело с поединками, но не хотелось мне подвергать опасности любимого мужчину. К тому же у нас так мало было времени, когда мы оказывались наедине, что я не хотела тратить на разговоры ни одной минуты. Не разговоров, не поучений и советов жаждало мое сердце, оно хотело любви и получало ее, и мне не хотелось лишаться даже ее самой малой частицы. Потом, вспоминая проведенные с Гастоном минуты, я сколько раз краснела всем телом и невольно думала: а не так ли куртизанки верных мужей от их законных супруг отрывали, разрушая семейное счастье? Не уподобляюсь ли я тем продажным тварям, которые лишали мужчин рассудка, а вместе с ним — и состояния? Как скоро лишилась я моральных устоев, а ведь уверена была — закована в них как в броню. Оправдывало меня лишь одно — я любила, любила впервые в жизни, и отдавалась любимому и любящему человеку совершенно бескорыстно, к тому же не отрывая Гастона от законной супруги, поскольку ее просто не было. При виде Гастона все во мне наполнялось счастьем и ликованием, а в его глазах я видела горячее ответное чувство. Как хорошо, что судьба занесла меня в это время!
     О будущем я не думала. Похоже, Гастон тоже. Однажды он мне сказал:
     — Никогда раньше не встречал я такой девушки. Есть в тебе что-то такое... такое... мне трудно сформулировать, но иногда ты кажешься мне просто какой-то нереальной. Я уже не говорю о твоей красоте и всех прочих достоинствах. Увидел тебя — и сразу потерял голову, до сих пор не пойму, как такое могло со мной случиться. Может, ты скажешь, что же в тебе такое кроется? А что кроется — это я чувствую и готов на чем хочешь поклясться!
     Еще бы не крылось! Девятнадцатый век со всеми его недостатками и достоинствами. Но не могла же я сказать об этом любимому!
 

     Я и оглянуться не успела, как Роман купил вторую машину для меня, немного поменьше «мерседеса», и теперь я попеременно ездила то на одной, то на другой. И по-прежнему на рассвете, и по-прежнему вылезая в окно на заднем дворе.
     И вот как-то Арман сообщил, что едет в Париж. С утра он собирается заняться там накопившимися делами, чтобы вечером вернуться в Трувиль. Короче, его не будет весь день. Я сама видела, как он уезжал, смотрела вслед, пока не исчез из глаз моих, и только тогда почувствовала, какой же тяжелый камень свалился у меня с сердца. С каким наслаждением наутро я вышла из дома нормально, через дверь!
     А потом пришлось пережить ужасные минуты.
     В этот день у меня все очень удачно получалось, даже Роман хвалил, а он не слишком щедр на похвалу. Вернувшись домой, я поспешила на пляж, радостно встретилась с друзьями. Были и Гастон, и Филип. Помахав им, я поспешила окунуться. Как же я люблю плавать и как редко у меня в последнее время появляется возможность спокойно, без раздражения заплыть далеко-далеко и так на спине легко покачиваться на волнах! Все купальщики остались у берега, оттуда доносится разноголосый, чуть приглушенный шум, я же лежу на спине и чувствую, как тело покидает усталость, а голова освобождается от всех забот.
     Вот так покачивалась я на волнах и наслаждалась, как вдруг почувствовала, как что-то схватило меня за ногу и тянет в глубину морскую. Я сразу погрузилась в воду с головой.
     К счастью, я не крикнула, тогда наверняка бы захлебнулась. В легких оставался запас воздуха, силой воли я заставила себя преодолеть панику, каким-то чудом оттолкнулась от чего-то под собой, с силой вынырнула из воды и вот теперь заорала изо всех сил. Тут меня опять ухватили за ногу и потянули вниз, свободной ногой я опять в это что-то ударила, оттолкнулась, выскочила из воды и снова закричала. Ухватив меня и за другую ногу, кто-то втянул меня под воду в третий раз, я раскрыла глаза, хотя никогда в море не ныряла с открытыми глазами, и увидела нечто такое ужасное, что от одного вида должна была на месте окочуриться. На меня напало неведомое мне чудовище, черное, страшное, с огромными глазами навыкате, не похожее ни на рыбу, ни на человека. И этот ужасный лупоглазый монстр, ухватив меня своими щупальцами, поволок в глубину морскую!
     От ужаса я испытала прилив сверхчеловеческих сил и попыталась оттолкнуть страшилище, одновременно следя за тем, чтобы не глотнуть воды и не захлебнуться. Силы были неравны, я явно слабела и наверняка чудовище уволокло бы меня в бездонные глубины моря, если бы не помощь. Услышала громкий всплеск воды и увидела, как кто-то свалился в море рядом со мной. Тут же ощутила ослабление мертвой хватки, зажавшей мои ноги, из последних сил оттолкнулась и как ошалелая выскочила на поверхность моря, широко разевая рот. Не для того, чтобы опять закричать, — воздуха вдохнуть! И ринулась к берегу, отчаянно работая руками и ногами. Краем глаза увидела, как рядом болтается на волнах доска с парусом, а ее владелец как раз вынырнул из воды и ухватился за деревяшку, что-то прокричав мне вслед. Так это он меня спас?
     Итак, я перла к берегу, но, кажется, уже не кричала. Увидела, как мне навстречу плывут люди, первым подплыл Гастон, с тревогой спрашивая, что случилось. Я не могла говорить, думая только об одном — скорее к берегу, подальше от чудища!
     Наконец я почувствовала ногами дно, встала и с плачем бросилась на грудь Гастона, не отвечая на его расспросы.
     Меня окружили и знакомые, и незнакомые люди, услышавшие мой крик. Все хотели знать, что произошло. Я все еще не могла говорить.
     Обняв за плечи, Эва вывела меня из моря и усадила под зонтиком, кто-то сбегал к киоску за бокалом коньяка, выпив который залпом я наконец перестала клацать зубами и смогла более-менее связно рассказать о случившемся. Услышав о лупоглазом черном чудовище, ухватившем меня своими щупальцами и пытавшемся затащить в глубину моря, большинство наверняка подумало, что от пережитого страха я лишилась рассудка или мне это чудище привиделось, у страха, как известно, глаза велики. Но Шарль догадался — наверняка это был кто-то из ныряльщиков с аквалангом, в специальном костюме. Бывает, что некоторые из этих типов устраивают себе развлечение, пугая купающихся.
     Немного успокоившись и придя в себя, я с ним согласилась. Да, меня смертельно напугало черное чудовище, ни на человека, ни на рыбу не похожее, но я вспомнила, что видела таких ныряльщиков в телефильмах, а со страху этот показался мне особенно ужасным. Неужели этим идиотам и в самом деле приходит в голову таким вот образом путать людей? Да ведь от одного страха можно умереть! Хотя... не будь я уверена, что Арман уехал в Париж, его я могла бы заподозрить в глупой шутке. Он уже неоднократно проявлял склонность пошутить, и всегда это было не остроумно, а напротив, как-то противно, нелепо и безмозгло. Есть люди, склонные к глупым шуткам, которые не доставляют удовольствия никому, кроме них самих.
     Постепенно все, кто заинтересовался этим происшествием, разошлись, я слышала, как говорили, что шутник так и не появился на берегу, должно быть побоялся всеобщего осуждения.
     Я совсем успокоилась, но купаться мне почему-то расхотелось. Да и все из моей компании посоветовали мне не заплывать больше далеко в море, раз здесь водятся такие вот негодяи. Ничего не поделаешь, придется, как это делают многие купальщики, плескаться у берега, хотя такое купанье не доставляет мне ни малейшего удовольствия.
 

     Мы с Романом позанимались на обеих машинах всего четыре дня, когда месье Дэсплен сообщил, что полиция освободила мой дворец, можно возвращаться. Место преступления полиция оставила незапертым, значит, доступным всем. Никаких указаний полиция не дала моему поверенному, из чего следует, что мои дом перестал полицию интересовать.
     И я немедленно отправилась в Монтийи с Романом и, ясное дело, Гастоном.
 

*     *     *

     Жуткая вонь уже почти целиком выветрилась, потому что прекрасная погода позволяла день и ночь держать окна нараспашку и даже устраивать сквозняки. Правда, неприятный запах еще сохранился в складках ткани, поэтому я распорядилась снять и отдать в стирку все занавески и шторы. А потом что-то придется делать и с мягкой мебелью, но это потом. Впрочем, в буфетной или кабинете экономки, уж не знаю, как эту комнату и назвать, мягкой мебели было немного: диван, кресло, три полумягких стула и несколько декоративных подушек на диване.
     Месье Дэсплену явно не хотелось заниматься вместе со мной осмотром места происшествия.
     — Уж и не знаю, что мадам надеется здесь найти, — брюзжал он. — Полиция провела обыск, а уж она сделала это профессионально. И тщательно, я уверен, они очень надеялись обнаружить здесь хоть что-то, что помогло бы им выйти на таинственного любовника Луизы Лера. Не знаю, нашли ли.
     Я не теряла энтузиазма.
     — Ну что ж, если найду то же, что и они, буду знать столько же, сколько и они. Надеюсь, они отсюда ничего не забрали?
     — Меня заверили — ничего. Сфотографировали то, что сочли нужным.
     — О, вот именно — фотографии! Я бы хотела на них посмотреть.
     — Вряд ли полиция даст мадам свои фотографии...
     — Да не полицейские! — перебила я нотариуса. — Я бы хотела отыскать здесь фотографии Луизы Лера.
     К этому времени я уже знала, что фотографии стали очень распространенным явлением в двадцатом веке, что вряд ли найдется во всей Европе хоть один человек, у которого бы не было никаких фотографий. Наверняка и у Луизы Лера они тоже были, а мне так хотелось увидеть эту женщину! Не тот парадный фотопортрет, что стоял в спальне прадедушки, наверняка приукрашенный, а обычное фото. Однако я не стала делиться с нотариусом своими надеждами, а просто приступила к поискам. И никаких фотографий не обнаружила! Правда, отыскался прадедушкин альбом. Не знаю, зачем экономка уволокла его в свою комнату, может, хотела продемонстрировать любовь и преданность своему принципалу. В нем был сплошной прадедушка. Вот он перед дворцом, одной ногой ступил на парадную лестницу. Вот несколько снимков — он на лошадях. Вот в обществе каких-то мужчин, судя по внешнему виду, важных личностей. Вот он в гостиной у камина, вот в той же гостиной с партнерами за карточным столиком. Вот все сидят за большим столом, а прадедушка поднимает бокал, открыл рот — явно произносит тост. Но ни одного снимка с Луизой Лера!
     Я с грустью подумала — придется, видимо, перелистать многочисленные семейные альбомы во всем доме, не может ее там не оказаться. И тут нотариус выдал мне новость. Ну и вреднюга, не мог этого сделать раньше!
     — Я полагаю, — важно произнес месье Дэсплен, — я полагаю, что свои семейные фотографии Луиза Лера держит, скорее всего, у себя дома. Вернее, держала, но наверняка они там и остались.
     — Как это? — безмерно удивленная и, естественно, разочарованная, спросила я. — А я-то думала, что она жила здесь, в этом доме.
     — Так оно и было, — пояснил нотариус, — но как особа предусмотрительная, сохранила за собой свою прежнюю парижскую квартиру, где и была прописана. Разве мадам не обратила внимания на тот факт, что, проживая в Монтийи, она свидетельство о браке оформила в Париже? В семнадцатом районе!
     Не подумала я об этом, а ведь доводилось слышать, что оформлять брак принято по месту жительства молодой. Эх, как-то я совсем забыла об этом.
     А месье Дэсплен продолжал:
     — Раньше в парижской квартире Луиза Лера жила вместе с матерью, а после смерти матери оставила эту маленькую квартирку за собой. Все эти годы оплачивала ее. Иногда, наезжая в Париж, оставалась в этой квартире на день-два, — каким-то недовольным тоном продолжал месье Дэсплен, словно предъявляя покойной претензии. Впрочем, тут же пояснил причину недовольства: — Признаюсь, я и сам не знал о наличии этой квартиры, счета экономка оплачивала сама, они через мою контору не проходили. Так вот, я надеюсь, все свои личные вещи она хранила именно там.
     Ну, ясно, там! Эх, прошляпили! Последняя надежда:
     — А полиция там тоже рылась?
     — Разумеется, — ответил нотариус. — Тем более что ключи от той квартиры полицейские сразу нашли на трупе.
     Вот когда я пожалела, что нашли полицейские, а не я. С другой стороны, как вспомню, что представляла собой бедная Луиза Лера. Бог с ними, ключами, то есть, я хотела сказать — с полицейскими.
     — А ключи от квартиры где? — как можно равнодушнее поинтересовалась я. — Или их пока полиция не отдает?
     — Напротив, полиция попросила меня найти человека, который мог бы сходить в ту квартиру и высказать свое мнение о некоторых вещах, заинтересовавших полицию в квартире покойной.
     — Кто может быть таким человеком?
     — Эту роль предложили мне, — высокомерно ответил нотариус, всем видом показывая, насколько данная роль для него оскорбительна. — Я ответил инспектору полиции, что не считаю себя компетентным экспертом по оценке личных вещей мадемуазель Лера и не имею никакого желания копаться в личной жизни этой особы. Я имел с ней дело постольку, поскольку оно касалось моего клиента, графа Хербле. Я предложил полиции самой подыскать кого-нибудь из прислуги, долгие годы проработавшей с экономкой.
     — Таким лицом может оказаться человек, очень не любивший покойной, или, напротив, очень ей преданный, — высказала я умную мысль.
     — Весьма тонкое замечание, — оценил его и нотариус.
     — А что же полиция обнаружила в квартире экономки? — не выдержала я. — Наверняка они вам сказали, уважаемый месье Дэсплен.
     — В самых общих чертах. Кое-какие драгоценности и бижутерия. Ну и то, что так интересует мадам — фотографии, письма, какие-то бумаги.
     — А родственников у нее нет?
     — В том-то и дело, приходится обращаться к людям посторонним.
     — Могут быть и дальние родственники. Ведь и квартира, и вещи, оставшиеся в ней, должны быть кому-то переданы.
     — Вы совершенно правы, уважаемая графиня, — удивившим меня каким-то ядовитым тоном промолвил нотариус. — Все это теперь принадлежит вам.
     Я остолбенела.
     — Как вы сказали? — запинаясь, переспросила я. — Мне?!
     — Вы не ослышались, уважаемая графиня. Именно вам.
     — Но... каким образом? При чем здесь я?
     — Мне это было давно известно, — важно начал нотариус, — но до поры до времени я должен был молчать об этом. Теперь, после смерти моего клиента, многое обязан сообщить его воспреемнице. В том числе и тот факт, что именно вы наследуете имущество покойной Луизы Лера. Согласно его собственноручному завещанию. Поверьте, мне весьма неприятно сообщать вам об этом, ибо... как бы поделикатнее выразиться... данное обстоятельство бросает тень на вашего прадеда. Он позволил себе, как бы сказала современная молодежь, отколоть такой номер... я бы сказал, ваш прадед обладал весьма своеобразным чувством юмора. И пообещал своей экономке отписать в ее пользу значительную часть своего состояния, если та сделает своей наследницей того же человека, которому и он завещает все свое состояние, то есть вас, уважаемая.
     — И экономка пошла на это?!
     — Пошла. Я полагаю, не желая раздражать своего работодателя, решила сделать, как он пожелал, послушно написала завещание, оставив все вам, с тем чтобы после смерти графа немедленно свое завещание изъять. Но не успела. Вот и лежало ее завещание в моей конторе, оформленное в соответствии со всеми требованиями закона и подписями свидетелей. Вскрыли его лишь после смерти завещательницы. Я — единственный человек, которому была известна последняя воля покойной, знаю все от графа, он мне со смехом рассказал о своей затее, считая ее остроумной шуткой.
     Я молчала. Потребовалось время, чтобы в голове улеглась столь дикая новость — я наследую имущество покойной Луизы Лера. Разумеется, я вовсе не думала о денежном выражении нежданно свалившегося на меня дополнительного богатства. В данном случае это неожиданное обстоятельство оказалось мне на руку, поскольку позволяло беспрепятственно посетить квартиру покойной.
     Думаю, только поэтому я тут же не отказалась от непредвиденного наследства, что наверняка сделала бы в другом случае. Неприятна была мне эта женщина сама по себе, а как вспомню то, что она представляла собой после смерти, так... лучше не вспоминать. А вонь до сих пор так вокруг меня и держится, так и обволакивает. Ладно, все оставленное этой женщиной передам в пользу благотворительных организаций, разве что обнаружу в ее квартире какие вещички, дорогие мне как память о прадеде и прабабке.
     — Ну, раз так, — наконец проговорила я, — так, может, меня пустят в ее квартиру. Вместе с Романом, моим... шофером.
     — Мадам уверена в такой необходимости? — поинтересовался нотариус, и по его лицу было видно — считает, я рвусь в квартиру экономки из простого бабского любопытства.
     — Уверена! — твердо заявила я, ледяным тоном сметая с лица поверенного неуместную ухмылку. — К тому же, учтите то обстоятельство, что Роман осведомлен о жизни Луизы Лера побольше любого из здешней прислуги. Ему приходилось сталкиваться с экономкой во время всех приездов в Париж еще моих родителей, он прекрасно знал всю прислугу в доме, все его распорядки. А уж что касается сплетен и слухов, то более осведомленного человека, чем Роман, вам не найти. И никогда не болтал лишнего, а на ус наматывал. Поэтому я уверена — лучший человек для посещения квартиры покойной экономки, о чем просила полиция, это Роман. А мне хотелось бы пойти с ним, поглядеть, не попадется ли что из вещиц, ценных для меня как память о прадедушке и прабабушке.
     Серьезно и всесторонне обдумав мое предложение, ответственный работник нотариата признал мою правоту и важно кивнул, соглашаясь с моими доводами. Сообщил мне адрес парижской квартиры Луизы Лера и передал ключи от нее. А потом задал мне неожиданный вопрос:
     — Не сочтите меня бестактным, но вы сами, мадам, завещание уже написали?
     Очень глупо было признаваться, что не написала, но я привыкла говорить правду. Да и когда было писать? Время после кончины мужа пролетело незаметно, к тому же все эти годы я была занята приведением в порядок оставшихся после мужа дел и сама пока не знала, каким имуществом я располагаю. Тут вот еще прибавилось новое имущество. Перед поездкой в Париж я толком не знала о прадедушкином состоянии и все ли оно достанется мне. Так что же мне было перечислять в своем завещании? Не говоря уже о такой мелочи, что я просто не знала, кого сделать моим наследником.
     Детей у меня не было, родных братьев и сестер не осталось, прочие же родственники... У батюшки был родной брат, он давно скончался, не оставив наследников. Правда, живы две старшие сестры матушки, но у них тоже нет детей и теперь вряд ли будут. Найдутся, если хорошо поискать, какие-нибудь дальние родственники, но пока я не задумывалась о наследниках и среди дальних родственников не проводила изысканий. По-моему, причина ясна: я на себе еще не поставила крест, надеюсь, что будет у меня и муж, будут и дети.
     Однако обозначить в завещании наследниками гипотетических мужа и детей нельзя, это я понимала. Если же сейчас составлю завещание на кого-нибудь из родни, оно сразу потеряет силу, как только я выйду замуж. Так чего же требует от меня поверенный?
     Я уже не говорю о таких деталях, что понятия не имею, что должна обозначать в завещании, составленном в двадцатом веке, я, явившаяся в эту жизнь из девятнадцатого.
     Пришлось притвориться растерянной, по возможности достоверно изобразить благодарность предусмотрительному нотариусу и сожаление о собственном легкомыслии и пообещать в ближайшее же время, обдумав все, обратиться к нашему фамильному нотариусу, то есть месье Дэсплену, с просьбой оформить по всем правилам (естественно, современным) мое завещание. Нотариусу ничего не оставалось, как удовлетвориться моим обещанием и оставить наконец меня одну в кабинете покойной экономки.
     Я лихорадочно, не теряя времени, принялась за поиски. Искала сама не зная что. «Принеси то, не знаю что»... Но уж очень хотелось порыться в бумагах кабинета мадемуазель Луизы, вот я и рылась, как ошалелый терьер. С бумагами разобралась без особого труда, хотя орфография за столетие изменилась. В конце концов, читать-то я умела...
     А вот кучка предметов, отобранных полицией. Немного драгоценностей, впрочем не слишком дорогих, если это все — в алчности покойную не обвинишь. Удивляла среди этой кучи старательно подобранных, хоть и скромных украшений отдельно взятая серьга. Одна! Она была в виде звездочки, небольшая, с маленьким алмазиком в центре. Естественно, я тут же примерила находку и даже посмотрелась в зеркало. Мне не очень к лицу.
     Взяв сережку в руки, я внимательно ее оглядела, потому что мне вдруг показалось — видела я уже где-то такую. Потом сообразила — и не раз видела, сейчас такие серьги в моде, видела их и на людях (в том числе и на мужчинах, идиотская мода!), и просто в продаже.
     В буфетной я провела битых два часа и осталась очень недовольна. Не нашла я там ничего интересного, а главное — ни одной фотографии.
 

*     *     *

     Конференцию я устроила в своих новых апартаментах, пригласив на нее Гастона и Романа. Попросила консьержку**** приготовить нам обед, а прислуживала ее молоденькая дочка.
     Роман, как обычно, был просто нашпигован новостями.
     Начал он с главного.
     — Ну, во-первых, полиция уже со всей достоверностью установила, что в момент убийства Луизы Лера и мадам графиня, и я находились в Секерках, за тридевять земель от Монтийи. Да к тому же завещание покойной делает мадам графиню ее наследницей. Мадам графине это уже известно?
     Я-то знала, а вот Гастон впервые услышал об этом и был поражен.
     — Разрази меня гром! Чего только в жизни не бывает!
     — Знаю, знаю! — нетерпеливо подтвердила я. — И что? Чем свою достоверность полиция мотивирует?
     Мне и в самом деле было жутко интересно, что же делала я в своих Секерках в этот критический день. Разумеется, я помнила выдумку о Собутке, которую вынуждена представить Эве как доказательство. Собутку я не выдумала, она и в самом деле приходилась на тот день, но не такое уж это событие, чтобы в настоящие дни широко отмечалось в Польше. Так я думаю. И вряд ли дотошных польских полицейских удовлетворил бы наш народный фольклор. Тогда что же? Черт побери этого Романа, как ни в чем не бывало принялся за обед, не видит, что ли, я просто сгораю от любопытства?
Роман сжалился и неторопливо стал объяснять, не прерывая приема пищи:
     — Ведь графиня не может не согласиться — она первая подозреваемая, раз Луиза Лера считалась законной супругой графа Хербле. К счастью, в Секерках все прекрасно помнили тот день, когда в Монтийи убили экономку. Ведь накануне вечером группа преступников совершила набег на стройку по соседству, так что с самого утра во всей околице кишмя кишели глины*****. Всех опрашивали и протоколы составляли. Так пани это помнит? — безжалостно, я бы сказала — подчеркнуто настырно обратился ко мне Роман.
     В присутствии Гастона мне не оставалось ничего иного, как подтвердить — конечно, помню. А на самом деле я опять впала в панику и не могла собраться с мыслями. Кивнула, ибо говорить была не в состоянии.
     Разумеется, я помнила, что случилось в ночь на Собутку, только когда это было? Больше ста лет назад. Неизвестные злоумышленники в эту праздничную ночь взломали двери дома крупного помещика, нашего соседа графа Торчинского, рассчитывая, что дом пуст, все гуляют на реке и в лесу. Но граф оказался дома и, героически выскочив с каким-то старинным ружьем (он был большой любитель старинного оружия), оглушительно пальнул несколько раз. Нападающие в панике сбежали, а на следующий день и в самом деле у нас было полно жандармов и полицейских. Неужели происшествие столетней давности эхом отозвалось в наше время? Возможно ли такое?
     Роман удовольствовался моим кивком и продолжал:
     — У французской полиции создалось твердое мнение — из наших никто в тот день никуда не отлучался, все оказались на месте, что глины и запротоколировали по всем правилам. Идеальное алиби!
     — А не заподозрили ли французы кого-нибудь из ваших здешних приятелей или вообще родственников покойной? — живо поинтересовался Гастон.
     — Таких не нашлось. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Я имею в виду тот факт, что последний год пани графиня провела как на сковородке. Не в обиду будь сказано, вроде бы вела уединенный образ жизни, а одновременно у всех на виду. Графиню не могут заподозрить в том, что наняла платного убийцу, чтобы прикончить эту экономку. Ну, во-первых, контакты ее с парижским прадедушкой прекратились уже несколько лет назад, да и что такое имущество экономки по сравнению с богатством графа? Даже если пани не знала, что и без того унаследует все имущество несчастной.
     — И что? — прорвался у меня голос.
     — И полиция переключилась на шантаж.
     Тут Гастон кивнул.
     — И правильно делают! Мартин Бек кое о чем мне проболтался, а я для себя сделал выводы. Вспомните свидетельство о браке! Устраняя болтливую сотрудницу загса, экономка наверняка воспользовалась чьей-то помощью, я лично верю в показания клошара. А поскольку тут помирает твой прадедушка, помощнику не остается ничего другого, как ее шантажировать. И если это она выстрелила из старинного пистолета...
     — Она! — подтвердил Роман. — Проверили, и, хотя прошло много времени, следы пороха на ее ладони обнаружили.
     — Ну так сообщник испугался — второй раз она может и не промахнуться, набросился на нее, защищая собственную жизнь, бедолага упала и так ударилась затылком, что испустила дух.
     Вот и получилось — сам же прикончил курицу, которая несла бы ему золотые яйца.
     — А как же любовь? — протестующе вмешалась я, поскольку романтический вариант был мне больше по душе.
     — Любовник экономки мог быть не причастен к убийству, теперь затаился, что ему остается?
     — И вполне мог оказаться этим самым ее убийцей, — безжалостно высказался Роман. — Во всяком случае, его ищут.
     Я позволила себе раскритиковать действия французской полиции. Недаром столько за эти дни прочла книг о преступлениях и просмотрела бессчетное количество фильмов.
     — Плохо ищут! Во всяком случае, полиция проигнорировала очень, на мой взгляд, важный предмет, который помог бы им его искать.
     Оба моих собеседника вопросительно уставились на меня, и я продемонстрировала обнаруженную мною сережку. Ведь она могла быть и мужской? Вот во время нашей беседы мне и пришло в голову, что она могла принадлежать убийце. Я даже немного возгордилась — вот, оказывается, какие во мне кроются способности детектива, никогда бы не предполагала...
     И опять Роман безжалостно — что с ним случилось, очень уж он стал в последнее время безжалостным? — сбил с меня спесь, заявив:
     — Пани графиня может не сомневаться — уж полиция наверняка и возможные отпечатки пальцев с сережки сняла, и сфотографировала ее сто раз, так что наверняка помнит о ней. И что касается этой сережки... Ага, пока не забыл, о бывшей прислуге сказать. Выяснилось, что она в полном составе готова вернуться на работу во дворец, в услужение к пани. Ведь ее почти целиком экономка уволила незадолго до своей смерти, недели за две. И граф еще жил, так что люди удивлялись. Экономка оставила на весь дом всего двух слуг — лакея при графе и кухарку, точнее, молодую девушку, работавшую у них просто помощницей при кухарке. И лакей, и эта посудомойка наняты были совсем недавно. Вот людям и показалось подозрительным, с чего это экономка изгоняет старых заслуженных слуг, не один год проработавших под ее началом. Ох, неспроста это, говорили люди, и я с ними согласен — наверняка той хотелось чувствовать себя в доме свободно, не желала, чтобы ей на руки смотрели. Точно, были у нее свои планы, да Господь распорядился иначе.
     Гастон опять кивнул.
     — Согласен, чем меньше людей, тем легче провернуть свои махинации. К тому же, на мой взгляд, я считаю обнаруженную тобой серьгу как раз доказательством того, что любовник экономки к убийству не причастен. Ну, сама подумай: если предположить, что Луиза Лера подарила серьги любимому человеку, тот бы наверняка не оставил на месте преступления такую улику против себя! Забрал бы сережку с собой, вон она какая приметная, блестящая. Значит, не его сережка.
     И тут Роман, отбросив свою жестокость, как-то совсем по-детски беспомощно глянул на меня, словно собирался о чем-то сказать и сомневался, стоит ли. Решился.
     — Как раз относительно этой сережки нет никакой ясности. Я не договорил... Убийца мог спохватиться, что потерял ее, и даже искать, да все равно бы не нашел. Дело в том, что обнаружили сережку в нагрудном кармане платья на убитой. Вот и гадай теперь, то ли сережки принадлежали Луизе и убийцу вообще не волновали, то ли их носил мужчина. Неизвестно, были ли они на нем в момент убийства. Если даже и были, если даже он обнаружил, что одной не хватает, обыскивать свою жертву он не стал. Уж не знаю, из щепетильности или из каких других соображений. Обнаружила ее только полиция.
     Мне стало плохо. Услышав, что сережка, которую я столь легкомысленно примеряла, была найдена на трупе, я выскочила из-за стола и помчалась в ванную.
     Не успела я вернуться, как Роман поспешил меня успокоить, видимо догадавшись, в чем дело:
     — Всю обнаруженную полицией бижутерию как следует продезинфицировали, — бросил он в пространство.
     — В таком случае существуют два варианта, — рассуждал Гастон. — Либо возлюбленный проявил деликатность и не копался в трупе дамы своего сердца, либо это был посторонний человек, а его не интересовали сувениры. Две серьги наверняка бы прихватил, одна же ему ни к чему.
     — А что говорят люди о бракосочетании хозяина? — поинтересовалась я.
     — Почти вся прислуга придерживается мнения, что концепция разработана экономкой совместно с хахалем. Сначала, значит, оформить брак, потом всеми средствами ускорить смерть старичка и выйти замуж за хахаля. И вот тут мнения прислуги разделились. Одни считают, что задумала всю махинацию экономка из-за большой любви к хахалю, любила, дескать, его без памяти, вцепилась в него когтями и зубами, из-за этого и брак с графом задумала, соблазняя любовника будущим богатством. Но есть и такие, которые уверяют — за графа она выходила только руководствуясь собственными интересами, что начхать ей было на хахаля, которого она не очень-то и любила, это он вцепился в бабу и выдвинул идею окрутить старика, чтобы впоследствии прикарманить его богатство, экономка же сомневалась и капризничала. Трудно сказать, кто прав.
     Я не сомневалась в мотивах, которыми могла руководствоваться женщина, и высказала их не колеблясь. Пусть я не слишком хорошо знала Луизу Лера, зато знала множество баб ее типа. И в этом отношении за века женская природа абсолютно не изменилась, уверена.
     — Тут все зависит от личности хахаля! — решительно заявила я. — Если он моложе ее и хорош собой, к тому же умеет держаться и очаровывать баб, то она в него вцепилась. А если это побитый молью мужичонка, ничего собой интересного не представляющий, типичный охотник за приданым, то он и был лицом заинтересованным, а неглупая женщина должна была десять раз все продумать, прежде чем ради такого пойти на преступление. Так что надо найти убийцу и посмотреть на него.
     — И вот еще о чем надо помнить, — не очень уверенно заговорил Гастон. — Ты извини, я не хочу выглядеть нахалом, который вмешивается не в свои дела, но ведь они касаются тебя... И раз уж ты меня пригласила к этому разговору, хотелось бы упомянуть о такой личности, как Гийом. Почему-то вы с Романом о нем не заговариваете, а я вот понаслушался... наверное, нехорошо опираться на слухи, но других источников у меня нет, а общаясь с Реноденом и другими приятелями, я то и дело слышу о Гийоме. Ты не можешь не знать о нем, наверняка тебе говорил твой поверенный, что он одно время был чуть ли не главным претендентом на наследство твоего прадедушки, ведь он его потомок по прямой линии, хотя вроде бы... не совсем законный. Должно быть, незаконнорожденный сын или что-то в этом роде. И даже после смерти графа Хербле сделал попытку прочно обосноваться в его дворце, «угнездиться», так выразился Поль Реноден, но этому решительно воспротивился месье Дэсплен. Тревожит меня, что в последнее время он исчез с горизонта, ни слуху ни духу о нем.
     — И что ты хочешь сказать?
     — Ну, я не уверен... но, наверное, полиции не мешало бы и его допросить.
     — Это дело полиции, — отмахнулась я от лишней мороки и обратилась к Роману:
     — Месье Дэсплен обещал мне организовать возможность посещения личной квартиры Луизы Лера, ты наверняка знал — это ее собственная парижская квартира. Роман, пойдем туда вместе. Полиция сделала в ней обыск, но я надеюсь обнаружить там что-нибудь интересное. Бывает ведь, что простой человек заметит то, на что профессионал не обратит внимания. А поскольку вы знаете множество людей, причем с давних еще пор...
     Прикусив язык, я попыталась выкрутиться из неловкого положения:
     —...и прежде всего, еще времен моего детства, о которых я ничего не знаю. Ведь если у Луизы все-таки был любовник, они могли встречаться и в ее квартире, вдруг нападем на какой-то след... А главное, там должны быть фотографии. Я не нашла фотографий экономки в ее рабочем кабинете, надеюсь найти у нее дома. На снимках она может быть сфотографирована вместе с предполагаемым хахалем. Или вот еще что. Увидите знакомые места, где они сфотографировались, скажете полиции, они порасспросят местных жителей, может, кто их видел вместе? Надо же отыскать этого хахаля.
     — Надеюсь, такое предположение приходило в голову и следователю, — согласился Гастон, — но что стоит и вам попробовать? И о Гийоме не забывайте, уж извини, что я все о нем. Просто Поль Реноден сообщил, что в его распоряжении значительная часть акций вашей акционерной компании. А если он такой... настойчивый, как говорят, может постараться вам напакостить. Ты даже не представляешь, сколько у тебя было бы неприятностей с получением наследства, если бы не завещание.
     Конечно же, Гастон прав. Я и от поверенного знала, что прадедушку он очень беспокоил и тот просил своего нотариуса обращать на этого человека особое внимание. Видимо, были у прадедушки основания не любить Гийома, раз он решительно отказывал ему даже в малой доле завещания, несмотря на какое-то родство.
     Но пока мне не хотелось отвлекаться на Гийома.
     — Вот пускай полиция его и поищет, — опять отмахнулась я. — Меня в данный момент больше интересует квартира экономки. И если нас туда впустят...
 

     Впустили. Гастон проявил тактичность, понял, что мне хотелось пойти туда вдвоем с Романом, и не стал напрашиваться.
     И вот мы с Романом в квартире экономки прадедушки. Я оказалась права. В обеих комнатках мы обнаружили множество фотографий. И в альбомах, и просто в коробках, и россыпью в ящиках письменного стола. Наконец-то я получила возможность как следует разглядеть Луизу Лера. Уже в ранней молодости она была крупной и полной девушкой. С годами тела прибавлялось. И все равно ее фигура была не лишена приятности, мужчины такие любят. И бюст выдающийся, и зад аппетитный, в самом деле, переодеться мужчиной ей было бы трудно.
     Мадемуазель Лера сохраняла не только фотографии, мне попалось несколько дагерротипов. На одном я увидела своих родителей, на других — знакомых мне некоторых родственников. Интересно, зачем она сохраняла их? Ну, своих предков — понятно, а моих зачем? Какая связь между нами?
     И как всегда, когда дошло до связи времен, в моей бедной голове все перепуталось, сплошной хаос. Вот и прадед мой... он-то, интересно, в каком веке? Господи, не могло же у меня быть двух прадедов, а если был только один, не мог он жить более двухсот лет. Спаси меня, Господи, и помилуй, сейчас совсем с ума сойду.
     И чтобы не сойти, поспешила выбросить из головы все эти сложности с временами и заняться конкретными вещами. Вот это бриллиантовое ожерелье, безусловно, принадлежало моей прабабке. Возможно, прадедушка и сам подарил его своей многолетней утешительнице в минуту расслабленности духа, но все равно теперь оно должно вернуться в нашу фамильную сокровищницу. Я невольно рассмеялась, что теперь наследую его, так сказать, вдвойне.
     А вот дневник бабки Луизы Лера. Я полистала его. И выяснилось, что мадемуазель Луизе дали имя в честь ее прапрабабки, которая в свое время служила у моего прапрадеда, отсюда смятение во временах и теперь понятно, откуда я знаю о фамильном скандале. Связь богатого землевладельца с экономкой, буквальное повторение некоторых обстоятельств. Опять голова стала пухнуть, и я переключилась на фотографии.
     Если полиция ими тоже заинтересовалась и обнаружила среди них кого-то подходящего на роль любовника экономки, я уже могла это фото не увидеть, наверняка оно в материалах следствия. Я же поймала себя на том, что надеялась на каком-нибудь фото увидеть мужчину с серьгами-звездочками в ушах. Или с одной серьгой. Ну видела я такого, совсем недавно, и не на фотографии, теперь я уже твердо помнила.
     Роман тоже просматривал фотографии и на одну обратил мое внимание. Старая она была, но моложе Эйфелевой башни, на фоне которой сделан снимок. По одежде судя, снимались где-то в самом начале нынешнего века. А я теперь вполне могла служить экспертом в области эволюции моды.
     Группа мужчин и женщин позировала фотографу, и среди них обращала на себя внимание очень красивая дама.
     — Если не ошибаюсь, — сказал Роман, — это мать господина Гийома в вашем семействе. Разрешите-ка, через лупу погляжу... Ну, так и есть, я ее узнал.
     И Роман подал мне снимок, одновременно вручив и лупу. Я без особого интереса взглянула на незнакомую мне особу. Вот ее я наверняка никогда не видела. И я потребовала у Романа объяснений.
     Тот вздохнул, видимо воспоминания не из приятных.
     — Один раз только я ее и видел, в те времена меня заслали по ошибке, ну да не буду морочить пани графине голову, — поспешно добавил он, видя, что у меня уже глаза закатываются под лоб, вот-вот потеряю сознание. — Нет, не буду вдаваться в подробности, успокойтесь. И тогда я видел ее в жизни, не на фотографии, и в обществе тогдашнего главы вашего семейства, ясновельможного графа Сигизмунда. Помню и скандал из-за этой связи, высший свет не мог пережить факта, что один из польских магнатов завел любовницу не профессиональную куртизанку, а даму приличного поведения, только не аристократку, хотя и из хорошей семьи. Ясновельможный граф даже признал своим сыном их ребенка, только не решился дать ему свое родовое имя, поэтому фамилия мальчика стала Гийом, это девичья фамилия его матери.
     — Похоже, в семействе Гийомов производство незаконных отпрысков богатых родов имеет славную традицию, — саркастически заметила я.
     — Похоже, — совершенно серьезно ответил Роман. — Может, тянется со Средневековья, но двести лет существует — это уже проверено. Начало славной традиции, как пани соизволила окрестить такую практику, положил известный во французской истории граф Гийом де Ресто, и его имя стало фамилией прославленной семейки. Впрочем, я и сам запутался в этих хитросплетениях времен, боюсь соврать...
     — Ну и хватит об этом, — сурово потребовала я, — мне бы хотелось сохранить способность соображать. А что общего у той мадемуазель Гийом с Луизой Лера?
     — А вот об этом — понятия не имею. И не знаю, откуда у экономки эта фотография.
     — Должно быть, захватила ее из дворца в Монтийи, — предположила я.
     — В Монтийи фотография могла сохраниться, осталась от отца вашего прадедушки, как-никак он был виновником появления на свет очередного внебрачного Гийома. Только зачем она экономке?
     Я испытала вдруг прилив вдохновения.
     — Объяснение может быть одно: таинственным любовником мадемуазель Луизы был тот самый Гийом, который претендует на наследство прадедушки. А при чем тут фотография его прабабки? Не знаю, для чего экономка ее похитила. Чтобы любоваться? Чтобы от кого-то скрыть?
     — Или чтобы шантажировать, — задумчиво предположил Роман. — Хотя нет, вернее было бы говорить не о шантаже, просто средстве заставить что-то сделать. Ну, скажем, Луиза могла заявить Гийому — отдаст ему фотографию только после того, как он что-то для нее сделает. Может, это единственная сохранившаяся фотография этой особы, а прохвосту Гийому нужна для доказательства своих прав на наследство графа Хербле. Что он из их рода, хоть и внебрачный. Но это так, только предположение. Насколько мне известно, права на наследство с помощью фотографий не доказываются.
     — И все же фотография имеет значение, — настаивала я. — Не было времени выяснить, остались ли во дворце Монтийи еще какие-нибудь снимки этой особы. Прихвачу его с собой, чтобы потом хорошенько поискать в Монтийи.
     — Я бы советовал отдать ее в фотоателье увеличить.
     — Прекрасно! Вот пусть Роман и сделает это. Странно, что полиция не прихватила его.
     — Следователь может не иметь никакого понятия об этих ваших родовых скандалах, — с улыбкой предположил Роман. — Особа на фотографии, даже если полиции фотография и попалась в руки, судя по всему, давно умерла и к преступлению не может иметь никакого отношения. Я же запомнил ее лишь потому, что очень уж она красива.
     Правильно я сделала, забрав с собой Романа, без него тоже не обратила бы внимания на фотографию мадемуазель Гийом.
     И еще одно меня интересовало, и опять я обратилась за разъяснением ко всеведущему Роману. Почему полиция не забрала драгоценности, обнаруженные при обыске в квартире покойной? Насколько мне известно — по книгам и фильмам — полиция всегда приобщает к делу все ценное. Роман охотно пояснил — вмешался месье Дэсплен, и под его ответственность драгоценности остались в квартире, он же пообещал передать их законной владелице, как поверенный нашего семейства.
     Итак, правильно поступила я, настаивая на осмотре квартиры Луизы Лера, и именно с Романом. И правильно поступила, не захватив Гастона, потому что при этом теперь самом близком мне человеке я все равно не смогла бы обсуждать с Романом открыто наши фамильные проблемы. И мы с Романом договорились: когда будем говорить об этих делах уже втроем, чтобы не запутаться, помнить — древнюю мадемуазель Гийом он видел не живьем, а только на фотографии, знал же о ней от разных моих родственников еще в те времена, когда меня больше фамильных скандалов интересовали куклы. В Романе я была уверена, вот мне бы не ляпнуть какой глупости. Надо будет проследить за собой.
     Несколько разочарованная небольшим количеством находок в квартире экономки, я опять вернулась в Трувиль, где мне предстояло сдавать экзамен на вождение машины для получения прав. Я уже научилась прилично водить и мечтала о правах. Самой водить машину мне с каждым днем нравилось все больше.
 

*     *     *

     Эва устроила у себя ужин в тесном кругу, для нас четверых. Уже не было у меня необходимости советоваться с нею с глазу на глаз, потому что Шарль давно пользовался моей симпатией и доверием, а о Гастоне и говорить нечего, тем более что он был в курсе большинства моих новостей.
     Эва одобрила мою версию.
     — Думаю, ты права, наверняка любовником Луизы был Гийом. Два сапога пара. Гийом же, уверена, прекрасно тебя знает и не исключено, что незаметно следит за тобой, только ты об этом не знаешь. Да, кстати, а как его зовут?
     Вот те на! Все время мысленно себя хвалю, дескать, какая я проницательная и сообразительная, а о такой существенной детали как-то не подумала. Правда, сразу после моего приезда месье Дэсплен вроде бы называл имя Гийома, предупреждал меня относительно этого опасного претендента на прадедушкино наследство, да вылетело это имя из памяти, хоть убей, не вспомню. Анри? Бертран? Антуан? Нет, не вспомню.
     Пришлось сконфуженно признаться — не знаю. Да и до того ли было? Поскольку Гийом не попадался мне на глаза, он и из головы вылетел, ведь не могла же я признаться Эве, что занята по уши, овладевая всесторонними познаниями об этом чуждом для меня столетии.
     Эва же выразила по этому поводу недовольство, и она была права.
     — Сейчас пора отпусков, — заметил Гастон. — Все поразъехались на курорты, может, и Гийома давно нет во Франции. Да не тревожьтесь, когда-нибудь же он вернется во Францию, и тут полиция его схватит. Хотя... мы ведь не знаем, считает ли его полиция подозреваемым. Это мы так решили. Хотя логично предположить, что по меньшей мере они — этот Гийом и Луиза Лера — были наверняка хотя бы знакомы, а это уже немаловажно.
     Вернувшись домой, я узнала, что в мое отсутствие звонил месье Дэсплен, чтобы сообщить о приезде ко мне нового гостя. Вернее, гостьи. Флорентина назвала некую мадам Лецки, вроде бы мою дальнюю родственницу, приятельницу моей покойной прабабушки, которая намерена прибыть в мой дом в Трувиле и пожить в нем.
     Ни о какой родственнице с такой идиотской фамилией мне не доводилось слышать, но в присутствии Гастона я не стала допытываться у прислуги, что за гостья и как вообще такая может приехать — раз прабабушкина приятельница, значит, совсем дряхлая старушка? Так ведь? Но поскольку Флорентина говорила о ней, как о хорошо знакомой даме, которая не в первый раз появляется в этом доме и даже имеет здесь отведенную ей для проживания комнату, я распорядилась привести ту комнату в порядок. Потом все разузнаю.
     Я лишь пожалела, что месье Дэсплен звонил в мое отсутствие, тогда я бы не только расспросила о странной старушке, но и поинтересовалась, как зовут вредного Гийома. Даже решила было сама ему позвонить, но оказалось, он предупредил Флорентину, что уезжает на весь день и к нему не дозвониться.
     А когда Гастон покинул мой дом, было уже слишком поздно, чтобы обсуждать с Романом дела и расспрашивать его о нежданной гостье, пришлось отложить разговор до завтра.
     Наутро мы с Романом, как обычно, на рассвете отправились на автомобильную прогулку — я сидела за рулем — и можно было все обсудить.
     Естественно, Роман знал гостью. Выяснилось, никакая это не пани Лецки — господи, надо же такое придумать! Речь шла о пани Ленской, французы никак не научатся фонетически произносить трудные для них польские фамилии, не зная польской орфографии, вот и появляются такие непроизносимые страшилки. Она проживала в Монтийи, отсюда он ее и знает. Когда-то, давным-давно, жена моего прадедушки приютила у себя богатую сиротку, воспитала ее, выдала замуж за богатого же промышленника Ленского. Та пожила с ним в Польше, а после смерти мужа вернулась к своей давней покровительнице и до ее кончины оставалась ее лучшей и самой верной приятельницей. Сделала попытку даже остаться в доме графа Хербле после смерти графини, хотя там уже загнездилась Луиза, видно, понадеялась на свои силы и думала экономку выжить. Не тут-то было! Пришлось самой покинуть ставший почти родным дом, поскольку пани Эвелина была особой целомудренной, с прежними представлениями о морали и не могла смотреть на такой разврат в доме.
     — А кем она мне приходится? — хотела я знать.
     — Очень дальняя родня, седьмая вода на киселе, это даже скорее не родство, а свойство. Дом в Трувиле она считает достойным своего проживания, ведь он был собственностью ее подруги графини и его никогда не запятнала своим присутствием развратная экономка графа.
     — Сколько же лет этой старушенции?
     — За семьдесят. Я давно не видел ее, но она всегда была очень бодрой женщиной.
     Вот какие разговоры я могла теперь вести, одновременно ведя и машину, что мне совсем не мешало, и Роман даже ни одного замечания мне не сделал. Солнышко взошло, но шоссе все еще было пустынным, редко мелькали машины. И вдруг... Мы были уже недалеко от Онфлер, когда на дорогу внезапно выскочила собака. А я больше всего на свете боялась задавить какое-нибудь живое существо, и в панике затормозила, забыв об уроках Романа. С такой силой нажала на тормоза, что машину аж подбросило, ну словно я на какой норовистой лошадке сидела. У меня до сих пор все сравнения были лишь с лошадьми, так вошли в мою плоть и кровь годы учения, когда Роман терпеливо приучал меня ездить на лошадях. До сих пор конь был мне ближе и понятнее машины, и в своих водительских умениях я всегда опиралась на некогда приобретенные навыки верховой езды. Вот и сейчас, наверное, из-за того, что я неправильно нажала на тормоза, машину подбросило и развернуло поперек шоссе. Собака, спокойно перебежав дорогу, была уже где-то в полях, а мы с Романом, оглушенные, неподвижно сидели в машине с заглохшим мотором.
     И в наступившей тишине оба явственно услышали, как вдруг отвалилось переднее правое колесо. Я все еще сидела ошеломленно, судорожно вцепившись в руль обеими руками, машина же перекривилась на один бок, как бричка, у которой отлетело колесо. А если бы отлетело, когда мы на этой бричке... тьфу, на этой машине мчались и я еще не затормозила, и машина еще не остановилась... боюсь, вряд ли бы остались в живых.
     Распахнув дверцу, Роман выскочил на дорогу и принялся осматривать повреждение. Сообразив, что я все еще сижу неподвижно, он в тревоге кинулся ко мне, расспрашивая, не случилось ли чего со мной.
     Все произошло так быстро, что я еще до конца не осознала случившееся. Глянула на Романа и только тогда по-настоящему испугалась: таким бледным и встревоженным мне еще не доводилось его видеть.
     — Со мной все в порядке! — поспешила я его успокоить. — Только вот слабость какая-то.
     И я отпустила наконец баранку и глубоко вдохнула воздух. Роман извлек из карманчика на дверце плоскую бутылку, открутил металлическую крышку, наполнил ее содержимым бутылки и подал мне:
     — Пани графиня должна это выпить. Залпом! До дна!
     Я выполнила приказ, и мне сразу стало легче. Правильно говорят: коньяк — лекарство на все случаи жизни. И я потребовала вторую порцию.
     — Со мной все в порядке и что я такого сделала, что колесо отлетело? А уж думала — совсем научилась водить.
     Поняв, что я в полном порядке, Роман занялся опять машиной и ответил мне уже откуда-то снизу, наверное осматривал ее со всех сторон.
     — Ничего пани плохого не сделала, подбросило нас из-за резкого торможения, а другого и не оставалось, я бы сам не захотел давить собаку. Но вот теперь сдается мне, что этот пес нам жизнь спас.
     Я невольно поискала глазами собаку. Она уже перебежала поле и вертелась у каких-то построек.
     — А все-таки что произошло? Я понимаю — колесо отлетело, думала, такое бывает только у конных экипажей, а у машины почему?
     — Правильно пани думала, это не телега или колымага, а «мерседес», у них же колеса сами по себе не отваливаются. И сдается мне — плохи наши дела.
     Подошел, увидел, что я опять испугалась, и строго добавил:
     — По-хорошему, я все же должен сделать пани графине замечание. Не следовало так отчаянно тормозить, жать на тормоза, лучше в данном случае было бы нажать на газ. Собака была еще далеко, мы бы успели проскочить сто раз, и ничего бы с ней не случилось. Зато с нами бы случилось! Слава богу, что за рулем не я сидел, а пани графиня, иначе колесо отвалилось бы на большой скорости вон на том повороте. И крышка!
     У меня мурашки побежали по всему телу, и я в третий раз потребовала лекарства.
     — И что? — задала я свой излюбленный вопрос. Ничего умнее не пришло в голову.
     Роман не сразу ответил. Он опять, низко нагнувшись, очень внимательно осмотрел что-то под машиной.
     — Вот думаю, как лучше поступить. Позвонить в ремонтную автомастерскую? В принципе, я мог бы и без их помощи обойтись, ведь сервис непременно станет интересоваться, что да как, еще в полицию сообщат. Сдается мне, кто-то выкрутил гайку из пясты. Не соизволит ли пани графиня выйти из машины?
     Я соизволила. И даже сделала это с охотой, ведь машина перекривилась и сидеть в ней было неудобно. Уже стоя на асфальте, почувствовала — вроде ноги какие-то мягкие, и внимательно пригляделась к постройкам, куда бежал пес, виновник автопроисшествия. Может, в той деревушке у дороги найдется бар? Я не очень поняла смысл сказанного Романом, и он пояснил доступнее:
     — Работяги из сервисного обслуживания машин в таких случаях непременно сообщают полиции, ну, когда почувствуют, что пахнет преступлением. И нам пришлось бы соврать, что машину вел я, ведь у пани еще нет прав, а гляньте на тормозной путь. Ведь идиоту ясно, что опытный шофер не стал бы так тормозить. Поэтому уж лучше я сам попытаюсь справиться с колесом, а пани может пока посидеть вон в том баре. Я вижу — уже открыли.
     Глянув на дом, который Роман считал баром, я повернулась к верному слуге и по своей привычке задала опять глупый вопрос. Но должна же я все понять!
     — Так Роман полагает, что...
     —...что кто-то открутил нам колесо и оно отлетело. Ну вспомните карету, свалилось со ступицы, потому как еле на ней держалось.
     Поскольку я, видимо, еще не производила впечатления совсем успокоившейся, Роман взял меня под руку и лично довел до бара. Там посадил за стол и дал немного денег. Выезжая чуть свет учиться ездить на машине, я, разумеется, денег с собой не взяла. В карманах легкой летней юбки был только носовой платок.
     Не желая начинать день со спиртного, я заказала кофе и сок, а выпитый до этого коньяк достаточно меня взбодрил. Сидя за столиком бара, я наблюдала, как Роман возился с колесом. Потом к нему подъехала какая-то небольшая машина, из нее вышел парень и взялся помогать Роману.
     Постепенно я успокоилась совсем и могла рассуждать здраво. Роман наверняка прав в своих предположениях относительно негодяя, что-то открутившего в нашем колесе, чтобы оно отвалилось на ходу и мы оба погибли. А поскольку сделать это во время езды нельзя, значит, этот кто-то поработал накануне, когда машина стояла... О, я даже не знаю, где ночью стояла машина, а если в гараже, хорошо ли он запирается.
     Кто же это мог сделать? Врагов у меня не было. Правда, была Луиза Лера, но она отпадает. И еще существует незнакомый мне пока Гийом, но он обретается неизвестно где и какая ему польза от моей смерти? Ведь прадедушка в своем завещании специально велел вписать, что лишает этого Гийома всякого наследства. Так, может, этот негодяй просто мстил мне? Хотел меня убить или радовался бы, что я искалечена на всю жизнь. И при этом не подумал, что пострадает ни в чем неповинный Роман? Или это мстит мне Арман за то, что я не принимаю его ухаживания, но в таком случае ему логичнее было бы мстить Гастону... Вот погибнет Гастон, так мог рассуждать Арман, и тогда я кинусь в его, Армановы, объятия. Как же, держи карман шире! Нет, Арману покушаться на мою жизнь не было никакого смысла, а Гастона надо на всякий случай предупредить, чтобы остерегался.
     Больше никакой ерунды я не напридумывала, потому что пришел Роман.
     — Все в порядке, колесо прикручено. Спасибо парню, помог. Можем ехать, но, наверное, на сегодня пани хватит крутить баранку?
     Роман сел за руль, я рядом, и мы не торопясь поехали домой. По дороге смогли поговорить.
     — Теперь у меня нет сомнений: гайку открутили, еле держалась. Вопрос: кто и когда? И где? Это сделано недавно, долго бы гайка не продержалась, значит, сделано в Трувиле, этой ночью. Машину я поставил в наш гараж вчера вечером, вывел ее только вот сейчас, как нам ехать. Заперев гараж, а было еще светло, я отправился по своим делам. Замок в нашем гараже обычный, а это значит — отмычкой можно отпереть, а когда в гараже при закрытых дверях горит свет, снаружи его не видно. И в доме бы не услышали, если кто в гараже стучит или бренькает. Мерзавец мог спокойно работать, тем более что дома была одна Флорентина, и то вечером куда-то выходила.
     Я внимательно слушала и спросила, кто же, по мнению Романа, мог такое сделать.
     — Не знаю. Логично предположить — человек, который унаследует имущество после смерти пани. Или человек... Есть у меня некоторые подозрения, но для этого мне надо кое-что выяснить.
     — Что выяснить?
     Роман помолчал.
     — Вы уж не гневайтесь на меня, милостивая пани, — сказал он тоном, весьма далеким от просьбы, — я в людях малость разбираюсь. Вот вчера напрасно весь день пытался отыскать господина Армана, потому что он для пани может оказаться... да что там — оказаться, он уже опасен для пани графини. Хотелось мне узнать, где он и чем занимается. И не нашел!
     Вот так умный Роман подтвердил мои глупые бабьи опасения. Я тоже замолчала, всю оставшуюся дорогу раздумывая над тем, какую же опасность представляет для меня Арман. Может меня скомпрометировать? Кого это пугает в нынешние времена свободных, чтобы не сказать — распущенных нравов. Похитить меня? Изнасиловать? Так я все время на людях, крикну — защитят. Да и зачем это Арману, не столь уж великую страсть он ко мне питает.
     Мы вернулись домой, и я отправилась переодеваться и приводить в порядок волосы, что, как известно, всегда требовало много времени и трудов. А тут пришел Гастон. И пока я занималась своим туалетом, мужчины, по всему видно, успели переговорить, потому что вид у Гастона был озабоченный и встревоженный.
     — Прошу меня извинить, — обратился ко мне Роман, — но мне придется покинуть пани на какое-то время, пока же оставлю вас под опекой месье Монпесака. На всякий случай отдам «мерседес» на техосмотр, в мастерской он в безопасности, а мы будем пока обходиться «пежо».
     — Зачем же месье Монпесаку такая морока... — кокетливо начала было я, полагая, что ни в каких опеках не нуждаюсь, но Гастон не дал мне договорить.
     — Моя дорогая, неужели не понимаешь — то аквалангист пытается тебя утопить, то неизвестный злоумышленник выкручивает гайки из ступицы твоего автомобиля. Не нравятся мне такие шуточки и разреши хотя бы присутствовать в момент очередной из них. Если же тебе присутствие мое нежелательно или по каким-либо причинам неудобно, я стану оберегать тебя издали, хочешь ты этого или нет.
     Он еще спрашивает! Разумеется, мне всегда желательно его присутствие и чем ближе, тем лучше, никаких «издали»! И даже если я особа достаточно энергичная и сама могу о себе позаботиться, как все же приятно чувствовать рядом сильную мужскую руку, всегда готовую поддержать в нужный момент.
     Итак, я согласилась с предложением Романа и попросила его лишь вернуться к приезду пани Ленской. Умнице Роману не надо объяснять, по какой причине мне хотелось, чтобы он оказался рядом в момент встречи с этой престарелой особой, о которой он знал все, а я — ничего. Роман лишь кивнул и посоветовал, на всякий случай, слишком рано не возвращаться домой.
     Что я и сделала. Весь день мы с Гастоном провели на пляже и в кафе, а когда пришло время встречать пани Ленскую, я приняла ее в присутствии Романа.
     Как он сказал? За семьдесят? Да этой женщине и пятидесяти не дашь!
     Из машины, которую сама вела, вышла дама среднего возраста и роста, не толстая и не тощая, не суетливая, но быстрая в движениях и вместе с тем преисполненная сдержанного достоинства. В прекрасно уложенной прическе ни одного седого волоса, свежее ухоженное лицо. И так ко мне обратилась, словно мы всю жизнь были знакомы, а расстались всего лишь на несколько дней.
     — Касенька, здравствуй, милая! Ну, как ты тут? Найдется кому чемодан прихватить? А это, если не ошибаюсь, Роман? Рада тебя видеть. Сейчас пойдем пообедаем, дай только немного приведу себя в порядок с дороги. Надеюсь, Флорентина уже подготовила мою комнату?
     Я с ужасом подумала — вот глупая, не удосужилась хотя бы взглянуть на комнату гостьи, а теперь даже не знаю, где она расположена. Послала отчаянный взгляд Роману, который занялся чемоданами приезжей и не мог мне помочь, ответила гостье что-то невнятное и в растерянности вошла в собственный дом.
     И тут выяснилось, какой необыкновенный человек моя новая родственница. О пани Ленской никогда и ни по какому случаю не следовало беспокоиться, уж она в опеке не нуждалась.
     Вошли в дом. Конечно же, Флорентина подготовила комнату гостьи, а гостья не нуждалась в провожатом и прямиком отправилась к себе, чуть ли не через две ступеньки перепрыгивая, с необычайной ловкостью поднимаясь по лестнице. Я проявила деликатность и не поперлась следом за ней.
     Тут вернулся Роман, уже поместивший вещи в комнате приезжей, и я смогла задать ему вопрос — как зовут пани Ленскую и как мне следует к ней обращаться.
     — Патриция, — был ответ, — и пани графине следует обращаться к ней без излишней фамильярности, но и без особой чопорности. Вполне достаточно «пани Патриция», ибо однажды, правда в самом раннем детстве, пани ее видела. А относительно степени родства я уже рассказал.
     Надо же! А по поведению живой старушки можно судить — мы всю жизнь прожили вместе и вполне можем быть по-родственному «на ты». Это она имела право мне тыкать. В свою очередь, хорошо, что я видела ее лишь в раннем детстве, в случае чего могу многое не помнить, имею право. И даже могу задавать ей вопросы.
     Делать этого не пришлось. Гостья моя, кажется, соскучилась по родственникам и говорила не переставая. Нет, не трещала как сорока, просто умно, неторопливо, но и непрерывно вела беседу со мной, которая, по сути дела, представляла сплошной ее монолог — милый, забавный, культурный, и в то же время до предела насыщенный столь необходимой мне информацией. Слава богу, в собеседнике пани Патриция тоже не нуждалась.
     Я многое узнала. Ну, что в этом доме она живет каждый год, в разгар сезона. Что завтракает в своей комнате, обедать же предпочитает в том большом ресторане на углу, там ее тоже все знают, что в Париже совсем нет устриц, а она их обожает и надеется в Трувиле наесться до отвала, что не любит, когда ей уделяют много внимания, в обществе постоянном не нуждается, когда оно ей требуется — она сама найдет кого надо, короче, любит самостоятельность и не любит быть в тягость людям. Так что я тоже могу делать что хочу, невзирая на ее присутствие.
     Тут я поймала себя на том, что чуть было не сделала ей почтительный книксен, как хорошо воспитанная девочка, хотя мы и сидели за столом в ресторане.
     Я так самоуспокоилась и целиком предалась наслаждению устрицами, которые тоже очень люблю, что прямо вздрогнула от неожиданности, когда пани Ленская вдруг закончила монолог и повелительно обратилась ко мне:
     — А теперь ты. Слушаю!
     Я испугалась и, естественно, отреагировала своим обычным глупым «А что?»
     — Как что? — удивилась старушка. — Тебе нечего мне рассказать? И это после всех твоих сенсационных преступлений?
     Немного неудачно она выразилась, но вполне логично.
     — Так пани в курсе? — удивилась я.
     — Разумеется, я всегда в курсе всего. Но о ваших сенсациях знаю лишь в общих чертах. Без подробностей. Поняла только — наконец-то смогу приехать в Монтийи. По слухам, ты приступила к ремонту дворца. Мои комнаты очень одряхлели?
     Интересно, где ее комнаты помещаются? Я что же, с детства должна была это запомнить? И, запинаясь, проговорила:
     — Не знаю... боюсь, я не запомнила... где это?
     — Еще бы тебе помнить, если ты их никогда не видела! Но если в замке имеются какие-то руины...
     Я невежливо перебила старшую женщину:
     — Нет, особых руин там нету, все в одинаковой степени одряхлело, как метко вы выразились. Ремонт поможет. И его уже начали. Мартин Бек нашел рабочих.
     — Мартин Бек? Помню, помню, такой милый хлопчик, но уже и в мое время очень ответственный... Давай об убийстве. Я всегда не любила покойную, хоть и не надеялась, что она покинет этот мир раньше меня. Впрочем, она в равной степени не любила меня, так что не стану притворяться огорченной ее смертью. Ожерелье ты нашла?
     — Какое?
     — Разумеется, бриллиантовое. Целое состояние и фамильная драгоценность.
     — Да, нашла. В ее парижской квартире.
     — Тебе повезло. Считаю — оно чудом уцелело, раз уж; она его украла и в своей парижской квартире припрятала. Не сомневаюсь — для своего хахаля. Надеюсь, тебе известно, что содержанка твоего прадеда на деньги хозяина содержала своего любовника?
     Боже, фантастическая старушка! Неужели ей известно все?!
     — Пани Патриция, я не могла этого точно знать, но догадывалась, — осторожно начала я. — А вы знаете, кто он, ее любовник?
     — А ты разве не знаешь? — вопросом на вопрос ответила она.
     — Не только я, никто не знает. Все хотят знать, полиция его ищет.
     — Что за глупость! — вскричала пани Патриция. — Почему меня не спросили? Я еще вон когда их выследила, если быть точной — случайно увидела их вместе. В Париже их застукала, хотя они всячески скрывали свою связь. Еще собиралась твоему прадедушке все о его содержанке рассказать, да раздумала. Не имело смысла, она приобрела над ним такую власть, что он ей во всем верил. Ей бы поверил, а не мне. Твой прадед совсем впал в детство, если говорить откровенно...
     Не до откровенностей мне было.
     — Так кто же он? — вскричала я так, что на меня стали оборачиваться люди за соседними столиками.
     — Так ведь это же ясно — Арман Гийом, кто же еще? — безмятежно ответила старушка. — Эта идиотка, экономка твоего прадеда, влюбилась в него по уши, а он вертел бабой, как хотел. В уме парню не откажешь, он уже тогда сомневался, что старик оставит ему в завещании что-нибудь стоящее, вот и рассчитывал на брак Луизы с хозяином, на скорую смерть богатого графа, а затем надеялся прибрать к рукам все его имущество, женившись на безумно влюбленной в него Луизе. От нее он бы тоже быстренько избавился, не сомневаюсь.
     Потрясающая новость! Значит, таинственным любовником Луизы Лера был Арман Гийом, тот самый, о котором мне с самого начала рассказал месье Дэсплен. Теперь я отчетливо вспомнила — поверенный так и сказал: Арман Гийом, да я пропустила мимо ушей, глупая баба. И все-таки...
     — А вы не ошибаетесь, пани Патриция? — задала я бестактный вопрос.
     Пожилая дама с достоинством возразила:
     — Моя дорогая, все началось с парижского адреса Луизы Лера. Я ведь ее и нанимала в свое время к нам в услужение. А уже потом, после кончины моей дорогой благодетельницы, графини Хербле, царствие ей небесное, я обнаружила и связь экономки с графом, и наличие у экономки своего жиголо******, они в основном и встречались в ее городской квартире. Отлично зная эту парочку, я с самого начала предполагала возможность наихудшего, удивительно, что эта пара нечистых еще раньше совместно не прикончила твоего прадеда. Не знаю, что этому воспрепятствовало, но уверена — женитьба с графом — идея Армана, и кто знает, не добилась ли бы своего мадемуазель Лера, не скончайся скоропостижно граф Хербле. Слышала я, там произошло что-то комичное с ее завещанием?
     Я вкратце рассказала пани Патриции о завещанном мне экономкой ее состоянии, чему старая дама радовалась от всей души, восклицая:
     — Вот это полностью в духе твоего прадеда, любил он такие шутки! А тебе повезло. Но хочу предупредить — остерегайся Гийома. Если у тебя не родятся дети, ты первая будешь на очереди, потому что он серьезный претендент на состояние графа. Он и в самом деле родственник, а в наше время внебрачное происхождение не служит препятствием, как в прежние времена.
     Мы заказали еще устриц. За столиком мы со старой дамой сидели вдвоем, хотя в ресторане было полно моих друзей. Давно уже пришли Эва с Шарлем. Эва издали помахала мне рукой и уселась за другой столик, не желая мешать нам. Вскоре появился Гастон и тоже, увидев меня в обществе пожилой родственницы, подсел за их столик, издали ограничившись улыбкой. «Да, этого в чрезмерном нахальстве никак не заподозришь», — подумала я даже с некоторым раздражением. Появился и Филип Вийон, тоже помахал. Кажется, нам обеим. Во всяком случае, пани Патриция махнула ему в ответ, проговорив:
     — Доктор Вийон. Знаешь его?
     — Знаю.
     — Очень приятный человек. Каждый год его здесь встречаю, я его пациентка. Но потом пообщаюсь с ним, сейчас нам надо закончить наш важный разговор. Голову ломаю, кто мог прикончить гурию твоего прадеда. Что же касается убийства девушки из мэрии, ну, той, из загса, тут сомнений ни у полиции, ни у меня нет. Надеюсь, и у тебя тоже?
     — И у меня тоже, — ответила я и увидела в дверях зала Армана.
     Заметив меня, он направился к нашему столику, но тут увидел пани Ленскую, сидящую к нему спиной, резко остановился, кивнул мне и быстро исчез.
     Поразительная старушка не переставала меня удивлять. Не было же у нее глаз на затылке? Тогда почему она спросила:
     — А этот что здесь делает?
     —Кто?
     — Как кто? Легок на помине. Этот негодяй Арман Гийом.
     — Где вы его видите?
     — Теперь не вижу, но только что он вошел и хотел подойти к нашему столику. Вы тоже знакомы?
     — Но это был Арман де Реталь.
     — Глупости, какой там Реталь, он Арман Гийом! Придумал же — де Реталь. Есть такая деревушка в Нормандии, ну, местечко, у него там участок земли, дом и сад. Вот он на манер старой французской аристократии и вздумал прозываться по имению, используя географическое название своих владений, герцог Анжуйский, тоже мне! Генрих Наваррский! Намерен, видно, впоследствии перейти целиком на де Реталя, потеряв компрометирующую его фамилию Гийом. Откуда он взялся и что здесь делает?
     Ответить я была не в состоянии. Такое потрясение для меня! Ни соображать, ни говорить я просто не могла. Господи боже, Арман Гийом, кто бы подумал! И я чуть было с ним... А это, оказывается, мой главный конкурент, главный претендент на прадедушкино наследство.
     Пани Ленская опять спросила, видимо не поняв моего состояния:
     — Так что он тут делает?
     — Пытается меня обольстить, — наконец выговорила я и, вспомнив прекрасное современное словечко, очень для данного случая подходящее, прибавила: — Охмуряет меня!
     — Что? — вскричала в гневе старая дама. — И ты, глупая девчонка, пошла на это?
     — Нет! — заорала я изо всех сил. — Я не знала, кто он такой, но все равно сразу меня от него что-то отбросило! Пусть красавец, ничего не скажу, и сначала он даже вроде как мне понравился, но ненадолго, а потом — как ножом отрезало!
     Ресторан переполнял гул посетителей, играл оркестр, неподалеку шумело море, так что, к счастью, нас не расслышали. Правда, кое-кто из ближайших соседей с удивлением посмотрел на меня, и я заткнулась.
     Пани Ленская укоризненно покачала головой.
     — Ну и благодари Господа! Повторяю — остерегайся этого человека. Если возникнет необходимость, он без колебаний тебя прикончит и не поморщится. Возможно, пока тебе такая опасность не грозит, если он надеется тебя, как ты выразилась, охмурить и жениться на твоем богатстве. Надеюсь, даже ты понимаешь — для него это самый простой путь получить состояние?
     Да, не внушала я уважения моей недавно обретенной родственнице, но, вопреки ее сомнениям в моих умственных способностях, я все отлично понимала. И понимала даже то, что ей еще не было известно. Похоже, Арман уже потерял эту надежду, иначе кто другой покушается на мою жизнь, как не он? Надо скорей рассказать Роману. Он ведь и без того подозревал этого человека.
     — Расстроила ты меня, — сурово упрекнула меня пани Ленская. — Я прекрасно знала, на что способен этот негодяй, но надеялась — сейчас, после убийства Луизы, он скроется куда-нибудь подальше, махнет на Карибы или в какой Таиланд и просидит там, пока следствие не кончится. А он, оказывается, здесь... Ты уверена, что не влюблена в него? Значит, или он невиновен и полиции не боится, или так самоуверен и нагл, что плюет на опасность, притворяясь невиновным, или, узнав о твоем приезде, поставил целью сразу же задурить тебе голову и не стал терять время.
     К счастью, пани Ленская не назвала четвертую версию, которая просто сама собой напрашивалась, но ведь она не знала о покушениях на меня. Повернув голову, я взглянула на Гастона. Наверняка он прочел в моих глазах ужас, отражающий душевное состояние, потому что сорвался со стула и бросился ко мне, заставляя себя сдерживать шаги, иначе — по нему было видно — если бы не хорошие манеры, враз растолкал бы всех, стоящих у него на пути, расшвырял стулья, а через столы перепрыгивал бы, как это делают спортсмены в соревнованиях в беге с препятствиями.
     Задыхаясь, он остановился у нашего столика и, стараясь не кричать, сипло выговорил:
     — Что случилось?
     Уже сама близость любимого успокоила меня. Я, в свою очередь, помогла успокоиться ему, представив пани Патриции:
     — Разрешите представить вам месье Гастона де Монпесак. Гастон, это пани Патриция Ленская, большой друг нашей семьи.
     Взглянула моя престарелая родственница на Гастона и сразу же успокоилась — больше незачем спрашивать, не увлеклась ли я Арманом. Гастона она признала сразу, велела сесть за наш столик и продолжила разговор, который предполагала вести со мною с глазу на глаз.
     — Должен же кто-то оберегать эту глупышку, — так прямо и заявила она, ткнув в меня вилкой. — А я только что увидела здесь Армана Гийома. Вы тоже, небось, знаете его.
     — Да, речь об Армане, — пояснила я Гастону.
     Если он и удивился, то не так, как я только что.
     — Арман Гийом? — уточнил Гастон. — Мы знаем его как Армана де Реталь. Он так представился.
     Пани Ленская разгневалась.
     — А если я представлюсь герцогиней Лотарингской, стану ли от этого ею в действительности? Теперь понимаю — в вашу компанию он затесался, пользуясь тем, что никто из вас его не знал, но теперь конец этому камуфляжу — я его знаю. Вам решать, что с ним делать, я бы, пожалуй, подсказала полиции, где его искать...
     Прекрасная идея! Ну и голова у моей... ох, надоело вечно подыскивать подходящее слово, буду называть ее тетушкой. Не мешало бы, правда, спросить, согласится ли она? Ладно, пока буду так называть ее про себя. Ну и голова у моей тетушки!
     Жаль, нет под рукой Романа, попросила бы его связаться с полицией. Или нет, удобнее это сделать месье Дэсплену.
     Гастон явно встревожился, сидел нахмурившись. Значит, и он сразу подумал — именно Арман тот неизвестный враг, который покушается на мою жизнь. Но ведь в тот день, когда на меня напал аквалангист, Армана не было в Трувиле, сам сообщил накануне о своем отъезде. Нанял убийцу? Вряд ли, опасно для Армана доверяться кому-то.
     Тетушка моя оказалась неисчерпаемым кладезем познаний, а поскольку замкнутой натурой она никак уж не была, принялась беззаботно и с явным удовольствием повествовать о делах давно минувших дней и делах не столь отдаленных. Особенно досталось от нее Луизе и Арману. Ненависть прадедушки к этому типу объяснилась наконец. Просто он узнал о романе своей экономки и отлучил Гийома от наследства, мало того — выгнал из дому и запретил появляться. Луиза тайно встречалась с любовником, и тут действительно большую роль сыграл пес Альберта, который на Гийома рычал как-то особенно люто, а учуять Армана Гийома мог с большого расстояния.
     Наконец-то мне стала ясна причина неприязни прадедушки к Гийому и лишение последнего даже самой малой части наследства. Не мог простить ему мадемуазель Луизы. И хотя прогнал негодяя с глаз долой, должно быть, какие-то подозрения у старика оставались, раз не соглашался жениться на ней, невзирая на все уговоры многолетней любовницы, и в завещании ее тоже не упомянул.
     — Ничего, зато до этого осыпал ее презентами, — проворчала тетушка Патриция, — хотя у бедняги мало что осталось, Гийом все из нее высасывал. Странно еще, как ожерелье твоей прабабки сохранилось.
     — И опять остается нерешенным вопрос — кто убил экономку? — заметил Гастон. — Ведь не Арман же, для него ее смерть — крушение всех надежд. Он же не мог знать, что разгадают подделку свидетельства о браке.
     Однако у пани Ленской было свое мнение на этот счет.
     — Не стану настаивать, что убийца — Арман Гийом, но считаю, такой вариант не исключается. С одной стороны, он мог опасаться, что разгадают махинацию с брачным свидетельством, а с другой — решил охмурить Касю, законную наследницу. В последнем случае Луиза стала бы препятствием. А если к тому же он помогал ей прикончить девушку из загса, это стало еще одним поводом навсегда закрыть рот прежней любовнице. Нет, не утверждаю, что так было, но очень могло и быть. Во всяком случае, я бы не удивилась.
     Окончательно заморочив мне голову, тетушка наконец решила сменить род деятельности и отправиться в казино, заявив, что не нуждается в сопровождающих. А мы с Гастоном пересели за столик Эвы и Шарля. К нам присоединился Филип Вийон. Его ввели в курс дела, поскольку об Армане Гийоме знала пани Ленская, а уж она молчать не будет, с Вийоном же они добрые знакомые.
     Вечером этого же дня Гастон сделал мне предложение.
 

*     *     *

     Наутро я получила возможность рассказать Роману о разговоре с тетушкой и ее соображениях. Не дожидаясь завтрака, позвала Романа и выложила все свои сомнения и опасения.
     — Вот и не знаю, что пани графине присоветовать, — ответил мой верный друг и в свою очередь задал вопрос: — Вы уж извините за нескромный вопрос, но хотелось бы знать — когда ясновельможная пани графиня намеревается выйти за господина Монпесака: сейчас или сто лет назад?
     Вопрос на засыпку. О том, что Роман ценит Гастона и симпатизирует ему, я знала, да и просить у слуги разрешения выйти замуж не в привычках польской аристократии, но вот опять, в который раз слуга проявил больше ума и здравого смысла, чем его госпожа, пусть и бывшая. Оглоушил он меня этим вопросом, одним словом.
     — А это имеет значение? — только и спросила я.
     — В вашем случае — даже большое значение. Нельзя пани графине забывать о временах, в которых мы живем. Кто знает, вдруг опять предстоит вернуться в прежние. И что тогда?
     Господи, ведь это даже страшно подумать, что тогда! Я уже понемногу стала забывать о прошлом, привыкла к настоящему со всеми его комфортабельными удобствами, так облегчающими человеку жизнь. Не вникая в суть всех этих достижений цивилизации — электричества, телевидения, моторизации, полетов по воздуху, телефонов, удобной одежды и прочих неисчислимых завоеваний науки, техники, культуры, с которыми я толком не успела еще ознакомиться — я уже привыкла пользоваться ими и не имела ни малейшей охоты возвращаться в мои дремучие времена.
     Замечание Романа повергло меня в панику.
     — А вы считаете это неизбежным? Езус-Мария, какой ужас! Когда? Где это произойдет? Не стану скрывать — за Гастона я готова выйти в любую эпоху, но вот будет ли он там, в прошлом веке?
     — Этого, проше пани, никто не знает. И я ручаться за это тоже не могу.
     — В таком случае, не буду рисковать и выйду за него сейчас же!
     Вот, пожалуйста, ну как возвращаться в прежние времена с таким отношением к замужеству? Не те у меня моральные критерии, ох, в прежние времена на все эти дела с новым замужеством понадобилось бы не меньше года, я бы тянула с ответом, считаясь с мнением света и множества родных и знакомых. А я в ответ на предложение Гастона тут же выпалила «Да!», не скрывая радости, не конфузясь и не прося времени, чтобы подумать и посоветоваться со старшими в роду. Вчера же мы с Гастоном назначили дату нашего бракосочетания на осень, на начало октября. Не из глупых приличий или необходимости посоветоваться — интересно, с кем? Разве что с тетушкой Ленской, ну да она женщина насквозь современная и в ее согласии я не сомневалась. Просто хотелось покончить со всеми своими имущественными делами здесь, во Франции, и у себя в Секерках, а для этого требовалось съездить туда.
     О чем я Роману и сказала. И выяснилось — не могу я туда немедленно ехать, я ведь еще не сдала экзамен и не получила водительское удостоверение. А получить его во Франции гораздо легче, чем у нас, в Польше, не говоря уже о том, что тогда права будут международные, действительные на многие другие страны Европы. Тут я почти научилась водить машину, там же придется начинать все с самого начала — привыкать к польским дорогам и польской дорожной полиции. Так что его совет — немедленно вызубрить дорожные знаки и марш на экзамен!
     Вот и получается, мы правильно с Гастоном решили немного повременить с оформлением брака, до осени, глядишь, я успею все свои дела завершить и вернуться в мой дом в Монтийи, уже отремонтированный и поджидающий свою хозяйку. И нового хозяина, слава богу!
     Далее Роман признался, что о личности Армана Гийома он знал и до откровений пани Ленской, только не хотел меня пугать. Но вплотную им занимался, а я все ломала голову — что за дела такие у Романа? Он выяснил, что у этого негодяя Гийома на все случаи нападений на меня имеется железное алиби. То его видели за несколько минут до преступления, то сразу же после него. Этот предусмотрительный преступник очень заботился о своем алиби и делал все, чтобы быть на виду у людей и чтобы те его запомнили. Да и не трудно это было. Скажем, выкрутить гайку из обода колеса нашей машины — получаса достаточно. Если на полчаса исчезнуть из глаз людей, никто и не заметит. А этот хитрец весь день находился в самых людных местах, днем на набережной, в кафе, в магазинах, а весь вечер провел в казино, где его видели десятки людей, и они могут присягнуть на Библии, что он не покидал казино.
     — Так что, — заключил Роман, — если он поставил целью ликвидировать пани графиню, уж наверняка постарается сделать это так, чтобы выйти сухим из воды. И мне это совсем не нравится.
     — Мне тоже, — кивнула я. — Конечно, он постарается, чтобы в случае моей смерти его не коснулось подозрение, иначе не сможет наследовать мое имущество. Вот если бы я уже оформила брак с господином де Монпесаком, он бы потерял все шансы.
     — И так и так, самым разумным представляется пани графине на время отсюда уехать, — сделал вывод Роман. — К себе, в Секерки. Но сначала получить международные водительские права. За работу, милостивая пани!
     Об обручении с Гастоном я сообщила Эве. И она, и Шарль одобрили наши планы и порадовались за меня. Месье Дэсплен был более сдержанным. Нет, я знала, что он тоже рад, сам предлагал мне написать завещание, ибо тоже боялся за меня, просто был сухарь, как все судейские, и внешне привык сохранять невозмутимость. Однако предупредил, что оформлять наше брачное свидетельство будет он, и только он, причем непременно настаивает на интерцизе. Я не возражала. А для этого опять же требовалось съездить в Польшу, в брачном договоре о раздельном имуществе должно быть точно перечислено все имущество, имеющееся в распоряжении каждого из супругов.
     Гастон не противился моей поездке на родину и очень бы хотел ехать со мной, но оказалось — ему выходить на работу в тот самый день, на который мне назначили экзамен для выдачи водительских прав. Только теперь я узнала, что мой любимый, оказывается, работает, а в Трувиле проводит отпуск. Ну, это я так говорю — работает, Гастон не служащий, он владелец крупного архитектурного агентства, в его руках все дела, а в их бизнесе многое зависит от того, насколько аккуратно в срок выполняются заказы. Оставлять фирму надолго он просто не мог, тем более что не хотел подвести заменяющего его в данный момент заместителя, уже оформившего интересную турпоездку на всю семью.
     — Нет, такой свиньи я ему не подложу, — печально вздыхая, жаловался Гастон. — У них уже заказаны билеты на самолет в Калифорнию, отправить туда одну жену с детьми он не решится, у его жены слабое сердце, он боится ее волновать. Придется тебе отправляться одной, это, в свою очередь, будет тревожить меня, хоть мое сердце и не слабое. Одно утешение — ты едешь с Романом, на него можно положиться. А нельзя подождать, пока вернется Жан-Поль? Тогда я бы сам с вами поехал. Как я проживу это время без тебя, дорогая?
     Мне и самой расставаться с ним — нож острый, да куда денешься? И я волновалась, ведь ехала в неизвестность, совсем не представляя, что может меня ожидать в современных Секерках. И наверняка лучше в неизвестность ехать без будущего мужа. Вот бы удивился, если бы я не узнала собственный дом или не знала, как до него доехать. А такое вполне возможно, ведь столько лет прошло со дня моего отъезда оттуда, наверняка многое там изменилось.
     Роман настаивал, чтобы я продолжала водить «пежо», чтобы совсем привыкнуть к машине. Одновременно устроил мне экзамен по дорожным знакам. К счастью, на память я никогда не жаловалась и не только хорошо запомнила все обозначения, проштудировав соответствующую литературу, но и сумела понять смысл каждого знака.
     Полетели предотъездные дни. Моя дорогая престарелая гостья пани Ленская не доставляла мне никаких хлопот, не требуя особого внимания и не навязывая свое общество. Армана я видела изредка и по большей части издалека. Зато меня всегда окружали Гастон, Эва и Шарль, заботясь о моей безопасности. Иногда к нам присоединялся Филип Вийон.
     И это именно он спас мне жизнь.
 

*     *     *

     Я вернулась из последней нашей с Романом учебной поездки, а он — я говорю о Филипе, — искупавшись в море и накинув пляжный халат, в таком виде явился ко мне, благо из моря вылез напротив моего дома. Поспел как раз к завтраку.
     Пани Ленская еще, наверное, спала, во всяком случае, пока к завтраку не спустилась, так что за столом мы были вдвоем с Филипом. Я сильно подозреваю, что Филип удостоил мой дом посещением не из-за моей особы, а из-за тетушки. Эти двое очень симпатизировали друг другу. Он явно ценил ум и наблюдательность своей пациентки, она же утверждала, что на ее здоровье благотворно сказывается само его присутствие. А появление доктора в халате нисколько ее бы не шокировало, таковы курортные нравы.
     Я с аппетитом съела рогалик с маслом и сыром, а поскольку после этих утренних тренировок у меня всегда не на шутку разыгрывался аппетит, намазала большой поджаренный кусок хлеба паштетом из рыбной печени, который очень любила.
     Глядя на меня, Филип тоже намазал паштетом кусок хлеба и даже откусил немного, но сразу выплюнул в бумажную салфетку откушенное, одновременно другой рукой выбив у меня из рук мой бутерброд, который я уже подносила ко рту. Бутерброд шлепнулся на пол, естественно, паштетом вниз.
     — Ты что? — уставилась я на него.
     — Паштет нельзя есть, — взволнованно пояснил Филип. — Когда открыта упаковка?
     — Да только что! — удивилась я. — При тебе же отодрала наклейку.
     — В самом деле? Не обратил внимания. Где она?
     Я пальцем показала на валяющуюся на скатерти пеструю наклейку маленькой пластиковой упаковки паштета.      Осторожно взяв ее в руки, доктор внимательно изучил внутреннюю сторону крышечки, затем осмотрел вскрытую упаковку, обнюхал паштет. Соскребя ножом с крышечки капельку паштета, даже взял его в рот, но не глотал, а опять деликатно выплюнул в салфетку.
     — Когда это куплено?
     — Не знаю. Покупала Флорентина. Наверное, вчера.
     — И где лежал паштет?
     — В кухне. Конечно — в холодильнике.
     Покачав головой, Филип еще раз понюхал паштет.
     — Возьму на анализ. Хотя уверен — паштет содержит отраву. Скажем, колбасный яд. Паштет мог испортиться и сам по себе по причине неправильного хранения, но я мало верю в это, в Трувиле лавочники за такими продуктами внимательно следят, хранят в холодильниках и соблюдают все правила хранения. А колбасный яд можно впрыснуть запросто и в запечатанную упаковку.
     — Ты сказал — колбасный яд?
     — К примеру, это одна из возможностей. Кто обычно питается паштетом в этом доме?
     — Я питаюсь, — впала я ему в тон, — Роман не любит, а Флорентина не потребляет его из-за печени, она вообще старается избегать жирных продуктов. А я люблю.
     И подумала — что-то я не особенно испугалась, видно, стала привыкать к постоянным покушениям на свою жизнь. Но Романа вызвала.
     Он поспешил на мой зов, и оба они с Филипом приступили к частному расследованию. На их вопрос Флорентина твердо заверила, что паштет купила вчера утром и сразу сунула его в холодильник, что покупает его всегда в одном и том же магазине, производства конкретной фирмы, потому что заметила — именно этот мне больше всего по вкусу.
     — Хотя мадам графиня съела бы любую гадость, лишь бы поострее да пожирнее, — не удержалась она от критики. — А вообще-то я купила две штуки. Вторая упаковка в холодильнике.
     Филип попросил принести ее, осмотрел внимательным образом и пожал плечами. Сняв и со второй упаковки крышечку из фольги, он подошел к окну и приложил обе к стеклу, аккуратно их разгладив. Потребовал лупу. Через нее опять сантиметр за сантиметром оглядел обе крышки, после чего вручил Роману лупу и пальцем ткнул в то место, которое следовало разглядывать. Наконец лупу дали мне. В одной крышечке, в самом углу я разглядела дырку, заметить которую можно было лишь зная, что она там должна быть.
     — Теперь — никаких сомнений, — мрачно заявил Филип Вийон. — Разумеется, я еще сделаю анализ, однако не сомневаюсь в его результатах. Хорошо, что у меня собачий нюх и неплохой инстинкт, сразу почувствовал неладное. Итак, господа, что станем делать?
     — Анализ... — начал Роман.
     — Это само собой, причем попрошу знакомых в лаборатории обойтись без формальностей. Что с полицией? Извещаем ее или как?
     Оба посмотрели на меня, в конце концов, мне решать, отравить хотели именно меня. А я засомневалась. Если сообщить полиции, та начнет расследование, дотошное и всеобъемлющее, и тут без моих показаний не обойтись. А показания давать... ну как я могу давать показания? Спросят меня, к примеру, что я делала месяц назад. И что я им отвечу? Хотя отлично помнила — ровно месяц назад рассчитала одного из моих арендаторов и ровно месяц же назад был доставлен выписанный мною из Голландии племенной бык. Тут как раз пришла телеграмма месье Дэсплена...
     Мы с Романом переглянулись. У того, видимо, было какое-то предложение и он уже собрался его изложить, как открылась дверь и Флорентина ввела Гастона. Наверное, по дороге она вкратце сообщила о происшествии, потому что он сразу бросился ко мне.
     — Ты проглотила яд?!
     — Успокойтесь, все в порядке, врач оказался на месте, — шутливо успокоил его Филип. — Яд и в самом деле имеется, однако, к счастью, его никто не съел. Садитесь и слушайте...
     Посовещались теперь уже вчетвером, и мне велели созвониться с поверенным и спросить его совета. Я послушно позвонила месье Дэсплену, рассказала обо всем и тот ни минуты не сомневался — немедленно сообщить полиции.
     Конец моего разговора застала спустившаяся к завтраку пани Ленская, ее Филип потихоньку ввел в курс дела, пока я пыталась разубедить поверенного. Разубедить не удалось, месье Дэсплен твердо стоял на своем. Пришлось поручить Роману известить полицию.
     Наша энергичная старушка с поразительным хладнокровием восприняла сообщение об экстраординарном происшествии и тут же включилась в частное расследование. Она потребовала в подробностях рассказать ей о том, что происходило вчера в этом доме. Все мы охотно выполнили желание старой дамы.
     И получилось, что несколько часов в этом доме не было ни души, а паштет лежал себе спокойно в холодильнике. И в самом деле: пани Ленская торчала в казино, я чуть ли не весь день провела с Гастоном на пляже, Роман, искупавшись после утренней поездки, затем весь день безуспешно мотался по городу в поисках Армана, а Флорентина, управившись с покупками и делами по дому, сразу после завтрака отправилась поболтать к приятельнице.
     Двери дома были заперты, это правда, но какое значение имеют двери, если окна со двора оставались приоткрытыми и любой желающий мог свободно пробраться в дом? Приоткрыты они были так, чтобы оставалась щель для проникновения в дом свежего морского воздуха, и изнутри для безопасности их закрепляли крючками, однако, по мнению Гастона, любой начинающий взломщик умеет справляться с этими крючками, чтобы створку окна распахнуть пошире, со двора же дом от улицы загораживает плотная живая изгородь.
     Вывод: некто пробрался в дом и с помощью шприца с тонкой иглой подпустил яду в мой паштетик.
     Я возразила:
     — А откуда он мог знать, что паштет только я люблю? А если бы его все в доме ели? Или какой случайный человек... Да взять хоть доктора Вийона...
     Пани Ленская раздраженно заметила:
     — Очень его волнует судьба людишек! Да пусть хоть полгорода отравится, он и глазом не моргнет. Я уверена — это дело рук негодяя Армана. Как и в том, что никто ничего не докажет, наверняка он все предусмотрел.
     — А Роман, он ведь весь день за ним следил? — высказал надежду Гастон. Роман сокрушенно вздохнул.
     — В том-то и дело, что не следил, а пытался. И очень часто терял его из виду. А на то, чтобы пробраться в пустой дом и впрыснуть в паштет яд, потребовалось бы не больше получаса. Нет, у меня тоже нет никаких доказательств.
     И тут мы услышали, как скромно слушавшая наши рассуждения Флорентина вдруг издала странный звук, словно хрюкнула. Чуткое ухо пани Ленской уловило его, и старушка немедленно отреагировала:
     — Ну-ка, Флорентина, немедленно выкладывайте, что там у вас!
     Флорентина хрюкнула вторично, и я поняла — это она так пытается сдержать рвущиеся наружу рыдания. Видимо, пани Ленская лучше ее знала.
     — Боюсь, — это моя вина! — уже открыто заплакала экономка. — И как я сразу не догадалась? Только теперь, когда вы так обо всем рассуждаете, до меня дошло наконец. Мадам графиня, простите глупую бабу!
     Я раскрыла рот, чтобы успокоить женщину и заверить ее, что вовсе не сержусь, как меня перебила тетушка. И правильно сделала, она действительно знала, как поступать с экономкой, и сурово потребовала:
     — Флорентина, перестаньте заикаться и разводить сырость, ближе к делу! И подробнее! Тем самым и вину свою уменьшите.
     Флорентина, вздрогнув, высморкалась, взяла себя в руки и довольно связно рассказала:
     — Уже с неделю будет, точно не скажу, только как я покупки у Оноре делала, появился в его лавчонке месье Арман. И поинтересовался, а что я покупаю? Оноре как раз мне две упаковки паштета подавал, я всегда беру две упаковки, зная аппетит пани графини, так он, Арман, значит, спросил... толком и не вспомню, шуточку какую-то отпустил, а я возразила — не для себя, а для мадам графини, потому как мадам этот паштет просто обожает, а я вот жирного не выношу. Он еще принялся расспрашивать, а что еще мадам графиня любит, ну я ему обо всем без утайки и поведала, знаю, как он к мадам неравнодушен, обычное дело поинтересоваться, что любимая женщина предпочитает, может, захочет угостить, чтобы подольститься...
     Ну, все! Последние сомнения отпали. Он, Арман Гийом!
     И снова старая дама проявила суровость, на этот раз по отношению ко мне, заявив тоном, не терпящим возражений:
     — Немедленно садись и пиши завещание! В нем — залог твоей безопасности. Да кому угодно завещай, все состояние сразу и пусть месье Дэсплен оформит по всем правилам! О, вот идея! Отпиши все церкви! Самое верное дело. Костел — фирма серьезная, мощная, у него никому не удастся хоть что-то вырвать из горла, а мне еще не доводилось слышать, чтобы какой-нибудь ксендз прикончил завещателя. Они всегда терпеливо ждут. К тому же, костелу не обязательно знать о твоем завещании, пусть лишь метр Дэсплен сделает все честь-честью и постарается, чтобы о твоем завещании узнали все знакомые. Арману не будет смысла тебя убивать. С костелом ему не потягаться.
     — Гениально! — восхитился Филип.
     — Еще бы, особенно если учесть, что ты в любой момент можешь написать другое завещание, а прежнее уничтожить, — завершила свою мысль пани Ленская.
     Я так взволновалась от нового покушения на мою жизнь и всех этих разговоров, что как-то позабыла о предстоящем мне наутро экзамене и перестала дрожать. Твердо решила — сразу же по приезде в Париж пишу завещание.
     А Филип стал командовать: велел Флорентине предъявить ему все имеющиеся в доме продукты, после чего приказал выбросить их, невзирая на охи и причитания экономной домоправительницы. Гастон взял на себя бутылки, выливая содержимое початых в кухонную раковину и внимательнейшим образом, через лупу, осматривая головки неоткупоренных. Роман немного успокоил нас, заявив, что, по крайней мере, весь следующий день мы можем жить спокойно, поскольку после его доноса в полицию Армана вызвали на допрос, а бомбу в моем доме он вряд ли подложил.
 

*     *     *

     Не смогла я написать завещания, нотариус уперся — недостаточно сведений о моем польском имуществе.
     Экзамен на получение прав водителя я сдала легко, даже сама удивилась. А потом самостоятельно проделала путь от Трувиля до Парижа. Роман ехал за мной на второй машине. Подъезжая к Парижу, поменялись местами — он ехал первым, я за ним, иначе запуталась бы. Благополучно добрались до Монтийи, куда еще накануне прибыл Гастон и встретил нас у моего дома.
     Дел было невпроворот. Месье Дэсплен торопил с поездкой в Польшу для получения необходимых ему сведений. Полиция то и дело вызывала на допросы — в качестве пострадавшего? В качестве подозреваемого? Они не уточняли, но времени отнимали много и, если не ошибаюсь, после каждого такого допроса все больше склонялись к мнению, что я, как говорят, с приветом. В Монтийи полным ходом шел ремонт в сочетании с реставрационными работами, и мне приходилось бывать там ежедневно. Совсем не оставалось времени на себя — чтение познавательной литературы, телевидение, самые необходимые косметические процедуры. Для встреч с Гастоном оставалась только ночь. Не скажу, что это плохо, но мало.
     Через два дня Роман смог выдать нам порцию свежих новостей. Благодаря очень полезному знакомству с мнимым полицейским родственником он был в курсе того, как идет расследование, причем немалую роль сыграли заслуги самого Романа, нацелившего полицию на Армана Гийома. Теперь последний занял первое место в списке подозреваемых. Основание — отпечатки его пальцев во всех местах, связанных с преступлением: в парижской квартире Луизы Лера, в ее комнате в Монтийи, в буфетной, где ее убили, а к тому же в машине, в которой погибла сотрудница загса. Правда, в этой машине найден был всего один отпечаток пальца Армана, да и тот полустертый, однако эксперты установили — его!
     А вот следов обуви, обнаруженных на месте преступления, приписать Арману никак не могли, не обнаружили у него подходящей обувки. Конечно, он мог выбросить ботинки после того, как прикончил экономку, да как это докажешь?
     А своей связи с Луизой Лера Арман и не скрывал. Нагло заявил — любил эту женщину, давно состоял с ней в связи и собирался жениться на ней. Да, знал о ее планах женить на себе богатого старого хозяина, да, не станет скрывать, они с Луизой рассчитывали на скорую смерть старика, после чего, выждав для приличия время, расписаться. Нет, он, Арман, не утверждает, что такое его поведение можно назвать высокоморальным, однако нет в нем и ничего противозаконного, нет такой статьи в кодексе! А он был уверен — свидетельство о браке у Луизы самое что ни на есть настоящее, и какой ему смысл убивать будущую богатую супругу?
     А что касается отпечатка пальца в автомашине — возможно, он, Арман, не намерен отпираться. Луиза имела в своем распоряжении собственную машину, всегда могла воспользоваться машинами графа, он же, встречаясь с ней, не обращал внимания на то, в какой машине сидит с любимой женщиной. А о том, что любимая совершила преступление, убив девушку из загса, он и понятия не имеет.
     Да, после смерти старого графа Луиза исчезла из поля его зрения, он не знал, куда она подевалась, но шума не поднимал и не разыскивал ее, полагая, что теперь, когда она стала законной богатой вдовой, не стоит демонстрировать людям их связь. Можно повременить. К тому же граф уже давно запретил ему появляться в своем дворце в Монтийи, а он, Арман, предполагал, Луиза именно там проводит все время, оплакивая смерть супруга. Ее смерть явилась для него страшным ударом.
     Все прекрасно понимали — ни слова правды во всем этом, но попробуй докажи! Главное же, к нему никак не подходил решающий козырь в раскрытии убийства — мотив.
     Когда я передала тетушке все эти сведения, та недовольно хмыкнула и заявила:
     — Врет как сивый мерин. Придется мне самой заняться этим. К сожалению, сейчас не могу, займусь, когда вернусь в Париж. Ты знаешь, что я намерена поселиться у тебя в Монтийи? Надеюсь, ты не против?
     Мы разговаривали по телефону, тетушка пока еще жила в Трувиле, и в ответ я с искренней радостью прокричала в трубку:
     — Что вы, тетушка! Это для меня просто счастье, я надеялась, что так оно и будет, а отделке ваших апартаментов уделяю особое внимание. Останетесь довольны, уверена! А что вы собираетесь делать, ну, в том, что касается Армана?
     — Кое-кого разыскать, — загадочно ответила пани Ленская. — Сейчас не стану рассказывать, чтобы не сглазить, но для этого мне надо поселиться в Монтийи. Думаю, смогу приехать туда под конец сентября. Да, кстати, доктор Вийон обнаружил-таки отраву в твоем паштете. Он еще тебе не звонил?
     — Нет. Значит, колбасный яд?
     — Вовсе нет, это для Армана слишком примитивно. Он использовал вытяжку из печени одной такой японской рыбки... как же она называется? Ага, фу-фу. Вообще-то рыбка эта вполне съедобная, а вот ее печень и желчный пузырь — страшная отрава. Обрабатывают эту рыбку с чрезвычайными мерами предосторожности, печень и желчный пузырь уничтожают, но за деньги все можно достать. И если бы в случае твоей смерти, — безжалостно добавила старушка, — обнаружился в паштете яд фу-фу, запросто приписали бы появление его в паштете несовершенной технологии или недосмотру, там печень и там...
     Ох, кажется, разлюблю я паштет из печени рыб!
     Пани Ленская в заключение сказала:
     — Прошу тебя, коханая Кася, не тяни с завещанием. Пока Гийом находится на свободе, ты находишься в опасности, не сомневайся. Рада, что едешь в Польшу, за тобой он туда не рванет, наверняка дал подписку о невыезде. Не спеши возвращаться!
     Ну уж нет! Я как раз собираюсь поспешить, из-за Гастона, конечно.
     Обсуждая с Романом способ путешествия, пришли к выводу — на машине. Мне очень хотелось полететь на самолете, так до сих пор и не пришлось, но Роман убедил — самолет от меня не улетит, а в Польше машина мне понадобится. К тому же, проехав пол-Европы, я смогу много увидеть. Сверху столько не разглядишь.
     Как всегда, победило мнение Романа. Ехать решили на «мерседесе», «пежо» заперли в гараже. И однажды прекрасным летним утром двинулись в путь. Вперед, в неизвестную мне новую Польшу! Позади остались неразгаданная тайна убийства экономки, мой лютый враг, решивший меня со свету сжить, страстно любимый и любящий мужчина...
 

*     *     *

     Путешествие заняло много времени, ведь я не торопилась, раз уж решили сочетать приятное с полезным, то есть деловую поездку с туристической. И тут незаменимым гидом опять стал для меня Роман, не только рассказывая о городах, через которые мы проезжали, и их достопримечательностях, но попутно кратко знакомя с новейшей историей Европы, в частности Германии. Очень интересно, например, было узнать о еще недавнем существовании двух Германий.
     В конце концов мне это надоело, подгоняло нетерпение скорей увидеть родную Польшу конца двадцатого века.
     — Теперь больше никуда не сворачиваем, едем прямо в Польшу! — распорядилась я.
     — Как пани графиня прикажет, — не возражал Роман. — Вот только тогда мы можем добраться до места уже сегодня, но поздней ночью, а не хотелось бы.
     — Почему поздней? — удивилась я, разглядывая дорожную карту. — До Польши осталось всего ничего.
     — На границе проторчим, — пояснил Роман.
     Странно. Не торчали мы на границе между Францией и Германией, с чего же теперь торчать? Не понимаю.
     Роман терпеливо растолковывал:
     — А этого никто не понимает. Раньше, при социалистическом режиме, еще понятно, тогда существовал контроль, а теперь почему — загадка. Впрочем, сейчас пани графиня сама убедится.
     И я убедилась. Мы пристроились к длиннющему ряду легковых автомашин, бок о бок растянулся еще более длинный хвост громадных грузовых машин разного пошиба. И двигалось все это со скоростью одного метра за пять минут. Издали виднелись какие-то здания и люди, но вроде бы там ничего не происходило. Когда мы наконец добрались до них, я убедилась в правоте Романа: на наши паспорта лишь взглянули, вся процедура (я специально следила по часам) продолжалась полторы минуты, а в очереди мы простояли больше двух часов!
     Так это меня разозлило, что я позабыла — надо же волноваться! Вот я въезжаю в Польшу, свободную и независимую, в какой мне еще не доводилось жить, сердце должно трепетать от радостного предчувствия встречи с любимой родиной, а тут никакого трепета. Зато какое-то трясение. Вот тряска сделалась сильнее, я дергалась в машине, как эпилептик, и наконец не выдержала.
     — Что происходит? Неужели наш новый «мерседес» уже разваливается на куски?
     — Пока еще не разваливается, — вздохнул в ответ Роман. — Но, боюсь, недолго ждать. Пани графиня должна привыкать — это польские дороги. Такая уж у нас автострада.
     — Да что Роман говорит, разве это автострада? Просто терка, стиральная доска.
     — В самую точку пани попала, у нас так и называют наши дороги. Чуть положат новый асфальт, глядишь — опять весь в выбоинах и трещинах. Говорят, раньше власти нарочно такой клали, назло людям, чтобы не слишком радовались.
     — Ну прямо, как в мои времена. Но ведь теперь же новая, свободная Польша. Нет тех властей, которые делали все, чтобы людям жилось хуже. Тогда почему? Не царские власти, не советские, свои же, польские... Выходит, ничего не изменилось?
     — В этом отношении, действительно, немногое. Избранные свободными поляками свободные польские власти свободно крадут, на дороги не остается средств. Правда, есть небольшие исключения. Пани сразу по дороге узнает — ворюга воевода или честный человек?
     — Так бывают все-таки честные! — порадовалась я.
     — Бывают, пересечешь границу воеводства — и как по бархату едешь. А выскочил за его пределы — и опять начнет трясти да подбрасывать. Хоть бы знаки предупреждающие ставили.
     Я надолго замолчала. Вот пожалуйста, вроде бы существует наконец Польша, о которой мечтали поколения поляков-патриотов. И что? Где польский гонор? Какая-то Франция с ее взбалмошной историей, какая-то Германия, вроде бы проигравшая две войны сряду, могут себе позволить построить отличные дороги и позаботиться о своих гражданах, а мы что же?!
     Во всем остальном Польша, в принципе, не отличалась от того, что я видела в Европе в это новое время, к которому уже успела привыкнуть. И постройки, и бензоколонки, и люди так же одеты, и та же реклама повсюду. А вот что я найду в своих Секерках? Всю дорогу избегала говорить об этом с Романом, теперь пришло время.
     Не очень охотно Роман попытался ввести меня в курс дела.
     — В принципе, совсем не так, как было во времена пани графини. Во дворец попала бомба, так что он был частично разрушен, частично сгорел. После войны его отстроили, но не целиком, и вообще много глупостей понаделали во времена построения социализма, например, ясновельможному графу пришлось прикинуться крестьянином, частное землевладение у нас, слава богу, оставалось, только ограничивалась квота собственности на землю: больше пятидесяти га не полагалось. Вот он и прозябал на них, заставляли картошку выращивать. Только как десять лет назад все переменилось, ему вернули отобранные земли, больше сотни га, и еще сохранились какие-то вклады на счетах в швейцарских банках. Благодаря этим деньгам смог дать взятку кому нужно и свои бывшие владения обрести. И то, считайте, вам повезло, вон графиня Браницкая до сих пор ведет с властями тяжбу из-за своих двухсот гектаров под Варшавой. Сколько лет земля под сорняками, ни вашим ни нашим.
     Боже, да какое мне дело до графини Браницкой? Меня беспокоило, что я у себя застану.
     — Выходит, вернусь я домой, а там неизвестно что?
     — Ну, не совсем так, — успокоил меня Роман. — Дом стоит и за ним присматривают.
     — Кто?
     — Да бывший же ваш огородник с женой. А делами занимается адвокат Юркевич.
     Тут я вспомнила — упоминал как-то месье Дэсплен о своем польском коллеге Юркевиче.
     — А они знают, что мы приезжаем?
     — Да, я звонил пану Юркевичу, он должен был предупредить Сивинских, ну, огородника с женой.
     — А почему же вы не позвонили прямо этому огороднику?
     — Звонил, но не застал его в вашем доме. Они живут неподалеку, в своем.
     Волнение мое возрастало. Уже начинало темнеть, из-за большой задержки на границе подъезжаем теперь к родным пенатам в темноте, а мне почему-то в темноте не хотелось... И в самом деле, возвращаться ночью хоть и в родной, но совершенно неизвестный мне дом... Он стоит пустой, ключей у меня нет, а внутреннее беспокойство так и распирает. Ну чего я испугалась? А испугалась — нет сомнения. И я не выдержала.
     — Роман, не поедем сейчас домой.
     Роман остановил машину и удивленно уставился на меня.
     — А куда же пани графиня желает ехать?
     — Да куда угодно. Есть же тут какой-нибудь постоялый двор, помнится, недалеко от поместья был. И вообще, я хотела бы при дневном свете увидеть окрестности, дорогу. И еще. Если никого в доме не застанем, куда денемся?
     — У меня есть ключи, проше пани. И от въездных ворот тоже, электронные. Гостиница тут есть, действительно недалеко, но там может не оказаться мест.
     — А вдруг окажутся? Я согласна заплатить двойную цену. До дома сколько еще ехать?
     — Да не больше получаса, осталось каких-то тридцать километров. Только вот надо выбраться на Краковское шоссе. Пока же мы еще на Катовицком.
     — Через полчаса настанет ночь. Нет, едем в гостиницу.
     Роман не стал спорить, зная, что меня не переубедишь, когда я вот так упрусь. А я с каждой минутой чувствовала, как во мне усиливается страх перед собственным домом, и если бы Роман подвез меня к воротам против моей воли — готова была выскочить из машины и мчаться без оглядки неизвестно куда. И куда подевались любопытство и желание увидеть собственный дом? Нет, не хотела я пугаться угадываемых в ночной тьме неизвестных мне фрагментов совсем чужого дома. При солнечном свете это будет не так страшно.
     Впрочем, жалкие попытки как-то логично оправдать мое нежелание ехать к родовому гнезду растворялись в каком-то совершенно иррациональном, но всепоглощающем стремлении переночевать в гостинице. Меня словно что толкало к ней, и бороться с этим внутренним импульсом не было сил. Даже если бы эта гостиница находилась в ста шагах от моего дома!
     Последний участок дороги пролегал через лес. Это был не тот, запомнившийся мне лес, который я знала как свои пять пальцев. Теперешний, насколько можно было разглядеть в наступившей темноте, был намного моложе. И слишком часто в нем встречались дома. Свет фар то и дело выхватывал из темноты то симпатичную виллу, то простенький дом, то забор или металлическую решетку. Я не могла определить, еду по своим владениям или пока еще нет.
     Вот лес кончился, немного посветлело, оказывается, солнце не окончательно зашло, просто село в тучу, что сулило наутро ненастную погоду. Роман выехал на автостраду и, немного проехав по ней, свернул влево. А тут вскоре и показалась ярко освещенная гостиница. Роман съехал на площадку автостоянки и остановил машину. Я осталась сидеть в ней, он отправился договариваться о ночлеге.
     Вернувшись, доложил:
     — Как я и боялся — все занято. Время отпусков, проше пани, вся Польша срывается с места и мчится куда-то сломя голову. Единственное, что осталось — двухместные апартаменты, очень дорогие по здешним ценам. Обо мне не беспокойтесь, для себя я всегда что-нибудь найду.
     Ответа моего не потребовалось — хватило взгляда. Что мне цена, пусть бы это были даже королевские апартаменты.
     Выяснилось, что апартаменты предназначались не для королей, а для новобрачных, отправившихся в свадебное путешествие. Потому и такие дорогие, что очень удобные для молодых, пожелавших дня два-три пожить вдали от родных, хотя дорогой номер, как правило, как раз родные и оплачивали. Мне его сдали на одну ночь. Повезло, как раз в эту ночь новобрачных не было, но номер уже забронировали для приезжающих завтра вечером. Роман клятвенно заверил строгую пани администраторшу, что мы освободим номер завтра утром.
     Разместившись в гостинице, я сразу успокоилась. Конечно, так называемые «апартаменты» этой придорожной польской гостиницы не шли ни в какое сравнение со всемирно известным парижским «Ритцем», но здесь было все необходимое и достаточно удобств. Я настолько успокоилась, что во мне опять проснулось любопытство. Я выглянула в окно и даже вышла на небольшой балкончик, а потом вовсе осмелела и спустилась на террасу, однако отовсюду могла рассмотреть лишь темную зелень, немного освещенную фонарями — деревья и кусты, больше ничего не разглядела. Однако и увиденного было достаточно, чтобы засомневаться в утверждении Эвы, будто от прежних лесов ничего не осталось, ведь до моей усадьбы оставалось не больше какой-то тысячи шагов, значит, это были мои леса.
     Успокоившись душевно, я сразу обрела и аппетит, а поскольку ресторан при гостинице выглядел заманчиво, решила там поужинать. В меню поразили меня польские блюда: вареники по-домашнему, бигос, зразы с кашей. А поскольку за столом мы сидели вместе с Романом — теперь я и не могла бы поступить по-другому, он уговорил меня приезд на родину отметить чаркой простой чистой водки, польской, ясное дело. До сих пор не приходилось пробовать водки, и я охотно согласилась.
     Надо признать — вареники оказались отменными, хотя и хуже тех, что я готовила. Ну вот, вырвалось — «я»! Кухарка моя, но я имела право так говорить. А вот бигосу было далеко до нашего, да и зразы какие-то безвкусные, у меня делали гораздо пикантнее. Однако в общем ужин я одобрила. А что касается водки, так она меня просто удивила. Слышала я много о ее зверской силе, валит с ног сильного мужика и вообще нет сильнее алкоголя. А выяснилось — так легко проходит через горло, так мягко и приятно, что я как-то сразу поняла алкоголиков, которые меры не ведают.
     Кто знает, может, и я бы хватила лишнего, так вдруг благостно стало на душе, но Роман бдил, как всегда. Водки больше не дал, а не спрашивая моего согласия, заказал для меня чашечку кофе, «тройного», как он выразился, значит, какой-то особой крепости.
     — Просто я знаю — здесь умеют готовить кофе, — пояснил он в ответ на мой недоуменный взгляд, — а это большая редкость в Польше. Впрочем, в Европе тоже с этим худо. Настоящий кофе встретишь только у арабов, там в любой самой завалящей деревухе встретишь отменный кофе, это мне один приятель рассказывал, он весь свет объездил, так что ему можно верить. Да еще на юге Италии, вернее, в Сицилии, там тоже кофе отличный.
     В голове пронеслось — в Сицилию я не прочь съездить, с Гастоном, разумеется, в свадебное путешествие. А как же тогда Польша? Ведь собиралась ознакомить его с польской кухней, со всеми этими бигосами, колдунами, фляками. Чтобы знал! Нельзя же сразу ехать в две противоположные стороны. Ну да ладно, придется по очереди — сначала в Польшу, потом на Сицилию.
     Я принялась было излагать Роману свои планы, но тот опять пресек мои излияния, заявив, что мне не мешало бы отдохнуть. Ну, может, перед сном немного посмотреть телевизор, чтобы получить представление о том, что происходит в Польше. Ведь до сих пор смотреть польское телевидение у меня не было возможности.
     Полчаса я его посмотрела, но дискуссия каких-то политиков, на которую я попала, была так скучна, таким показалась мне переливанием из пустого в порожнее, что, переключившись на другой, развлекательный канал и вздрогнув при виде польских актрис — ну и рожи! а еще говорят — польки красивы! — я поспешила выключить аппарат, с наслаждением вымылась перед сном под душем и легла спать.