КТО ЕСТЬ КТО? (часть 4)

Ваша оценка: Нет Средняя: 4 (2 голосов)

Линьков опять ничего не понимает

Линьков смотрел на Бориса и никак не мог разобраться в своих чувствах — то ли огорчает его эта встреча, то ли радует. “Пожалуй, больше радует, чем огорчает, — решил он. — Что рановато чуточку мы встретились, это пережить можно, как-нибудь разберемся. А вот то, что Борис Стружков все же вернулся, — это замечательно! Как ему удалось вернуться и чего мы не поняли, не учли, не смогли предусмотреть, — это потом. А сейчас — вот он, живой-здоровый Борис Стружков, вернулся из прогулочки туда-обратно во времени, и стоять с ним рядом — это уже само по себе переживание! С Юрием Гагариным и то, наверное, проще было бы общаться; путешествие в космос выглядит как-то... ну, естественней, что ли. И наглядней... А тут — человек во времени, да вдобавок еще и сам... ну, изобрел машину времени!”

Изобретатель машины времени и первопроходец хроноса выглядел довольно-таки невесело, это Линьков сразу отметил. Лицо у него было серое, осунувшееся, глаза воспаленные, и держался он как-то скованно, будто не знал, на что решиться и куда идти.

— А, здравствуйте... — тоже скованно и неловко пробормотал Линьков. — Вы, значит, пришли?

Стружков будто бы и не заметил нелепости этого вопроса. Он мотнул головой, словно отгоняя какие-то свои мысли, и медленно, нехотя проговорил:

— Да... пришел вот... А вы... вы со мной хотите говорить?

Линьков удивленно посмотрел на него.

— Нет. Я, собственно, к Шелесту. Но с вами мне, конечно, поговорить хочется! Я вам домой только что звонил, кстати...

— Звонили? Мне? — Борис хмурился, точно стараясь что-то сообразить. — Погодите, я что-то не пойму... Почему же вы звонили?

— Как то есть почему? — изумился Линьков. — Вы записку оставили... ну, насчет перехода, а потом не являетесь...

— Не понимаю... Как это: потом не являюсь? — растерянно сказал Борис. — А куда делась записка... и журнал с расчетами?

— Шелест забрал, — объяснил Линьков, с недоумением глядя на него, — Вас же не было утром, мы пошли в лабораторию…

— Ах, ну да... Значит, Шелест знает. И вы... А еще кто?

— Не знаю. Шелест, по-моему, созывает небольшое совещание по этому поводу. Он Чернышева при мне вызывал и еще кого-то. Но пока у него ученый совет заседает. Кстати, надо его известить, что вы здесь, а то он вас ждет не дождется...

— Я опять не понимаю, — тоскливо проговорил Борис. — Как это он может меня ждать? И вы тоже, говорите, звонили, искали... Ах, ну да! Вахтер сказал, наверное? И вы догадались? Неужели можно было догадаться...

— С вахтером я потом поговорил... Сначала Шелест подсчитал по расходу энергии, что камера не только ушла в прошлое, но и вернулась назад с полной нагрузкой... примерно соответствующей вашему весу.

— Понятно... — протянул Стружков. — А вы, значит, в хронофизике ориентируетесь?

— Пришлось отчасти разобраться, — суховато ответил Линьков, слегка обидевшись. — И ваши лекции не пропали даром...

— Мои лекции? — искренне удивился Борис. — Я никогда лекций не читал! Ах да, вы, наверное, имеете в виду разговоры... — Он осекся и замолчал.

“Да что ж это с ним? — недоумевал Линьков. — Может, все же при переходе что случилось? Все-то он перезабыл...”

— Не кажется-ли вам, — светским тоном сказал Линьков вслух, — что вести разговор в коридоре несколько неудобно? Почему бы нам не посидеть в вашей лаборатории? Ведь у вас есть ключ.

Борис явно не пришел в восторг от этого предложения.

— Мне бы надо к Шелесту... а потом... — пробормотал он.

— Так ведь Шелест сейчас занят, — возразил Линьков. — Я звонил Тамаре: ученый совет непредвиденно затянулся, там какое-то каверзное дело...

— Каверзное дело? А, это, наверное, они с Туркиным возятся... — задумчиво отозвался Борис, — Ну, ладно... только действительно сообщить надо Шелесту...

— Да, я сейчас же из лаборатории позвоню! — заверил Линьков.

В лаборатории окно было распахнуто, ветер шелестел бумагами на столе и в выдвинутом ящике.

— Это я тут хозяйничал... — смущенно пояснил Борис.

“Интересно, почему это он сначала сюда кинулся, а потом только к Шелесту собрался? — раздумывал Линьков. — Про записку спрашивал... Что ж, он только теперь сообразил, что ее лучше бы ликвидировать?”

— У меня к вам целая куча вопросов накопилась, — сказал он, положив трубку после разговора с секретаршей Шелеста. — Можно я по порядку?

— Пожалуйста, — досадливо морщась, сказал Борис. — Только я вряд ли смогу... Лучше бы с Шелестом сначала... Вам трудно будет понять...

— А я все же постараюсь, — невозмутимо возразил Линьков. — Да и вопросы будут не такие уж сложные. Значит, вопрос первый: вы говорили с Берестовой о том, что она видела вас в окне лаборатории вечером двадцатого мая? И что вы ей сказали на это?

— Что же я мог сказать? — смущенно проговорил Борис.— Я... ну, я ведь там действительно был...

Линьков даже растерялся — очень уж легко и просто Борис признался, что лгал все эти дни, лгал изощренно, артистически.

— Выходит, что о смерти Левицкого вы знали еще двадцатого мая? — жестко спросил он.

— Ну... можно сказать, что двадцатого...— подумав, ответил Стружков.

— И знали, почему он... умер?

— Да... знал... Поэтому я и... — Он осекся и замолчал.

Линьков ошеломленно уставился на него. Да что ж это, он теперь во всем сознается, и без особого смущения, словно это был дружеский розыгрыш! С ума он сошел, что ли?

Тогда уж давайте по порядку, — мрачно предложил он, протирая очки. — Как вы попали в лабораторию? Неужели через проходную?

К его удивлению, Борис вяло улыбнулся, словно услышал не очень удачную шутку.

— Нет, через проходную мне было бы трудновато, — с оттенком юмора сказал он. — Я прямо сюда, в лабораторию...

— Как это прямо в лабораторию? — удивился Линьков.

Борис посмотрел на него тоже с удивлением.

— Да вот... — Он кивнул на хронокамеру. — Как же еще?

Линьков совершенно сбился с толку. Не зная, как дальше вести разговор, он уцепился за хронофизические проблемы:

— Но ведь если вы путешествовали в прошлое, вы не могли вернуться назад! То есть если вы там выходили из хронокамеры. А вы, я знаю, выходили!

— Выходить-то я выходил, — сказал Борис. — Но тут есть одна закавыка... боюсь, что вы не поймете, это уже тонкости... Лучше бы нам сразу к Шелесту, и вы бы тогда послушали...

— Воля ваша,— сдержанно сказал Линьков, уязвленный этим упорным пренебрежением к его способностям в области хронофизики. — Но Шелест вам тоже вряд ли поверит. Всего час назад он втолковывал мне элементарную хронофизичесную истину, что раз вы вернулись, значит, из камеры не выходили и никаких действий в прошлом не совершали.

— Что касается действий, — медленно проговорил Борис, — то действий я, пожалуй, никаких особых не совершал... Мне кажется, я и не должен был отклонить мировую линию... Хотя... ах, я, дурень! Ну, конечно...

У Линькова в голове какая-то неприятная пустота образовалась от всей этой дикой путаницы, от этих нелепых ответов, совершенно между собой не согласующихся. О каком двадцатом мая, собственно, говорит Борис? Ведь если он попал туда через хронокамеру, то речь идет уже не о том “нормальном” двадцатом мая, с которого начинается в здешнем мире дело Левицкого, а о возвращении в прошлое. А это совсем другой коленкор! Но как же тогда могли его видеть Нина и Чернышев? Видели раньше, чем он там побывал? Опять нарушение причинности! Линьков рассердился и решил взять быка за рога.

— Вот что, — сухо сказал он. — Расскажите, пожалуйста, что конкретно вы делали вечером двадцатого мая?

Борис вздохнул и досадливо поморщился.

— Н-ну... что... — Он запинался на каждом слове. — Увидал Аркадия... на диване... Хотел вызвать “Скорую помощь…

— Почему же не вызвали?

— Телефон, понимаете, не работал, — растерянно сказал Борис. — Я побежал в зал хронокамер...

— Лаборатория Чернышева ближе... — заметил Линьков.

— Я не знал, что Чернышев еще в институте... — пробормотал Борис. — Вернее, не сообразил, растерялся.

— Ну, хорошо, побежали вы в зал, — скептически сказал Линьков, — и что же дальше?

— А там телефон тоже не работал! — криво усмехаясь, ответил Борис, — Представляете мое положение? Я совсем растерялся!

— Так растерялись, что на все махнули рукой? — с нескрываемой уже насмешкой спросил Линьков.

Его злила эта бездарная, нелепая ложь. Злила — и опять-таки удивляла. Три дня Борис Стружков лгал виртуозно, ни на секунду не вышел из роли, а теперь не может сочинить хоть относительно правдоподобную версию, путается, противоречит себе самому...

Но Бориса возмутила эта насмешка, и он заговорил без прежней вялости.

— То есть как это махнул рукой?! — почти крикнул он. — Да вы что? Я затем, что ли, в прошлое лез? Я обратно побежал, в лабораторию. Мне вдруг страшно стало, что, пока я бегаю, Аркадий умрет... Он ведь совсем как мертвый был! — упавшим голосом сказал Борис. — Я пульс никак не мог нащупать... и дыхания не слышал... И вот тут я голову совсем потерял! Сначала решил в проходную бежать... Потом в окно высунулся: думал, может, кто пройдет по улице, я закричу, мне уже все равно было, пускай меня видят, пускай что угодно! Но никого не было...

— А Нина? — невольно спросил Линьков.

— Нину я не видел... может, она раньше проходила, еще до того, как я бегал вниз... Ну, в общем, я начал бестолково метаться из угла в угол... Стыд и позор, конечно, что я так растерялся... Но, понимаете, я-то рассчитывал, что попаду туда часов в шесть-семь вечера, а почему-то меня перебросило так поздно, почти в одиннадцать... и Аркадий уже умирал! Я к этому не подготовился как-то... и потом телефоны эти проклятые... ведь надо же!

— Действительно... — отозвался Линьков, уже без насмешки.

Он не знал, что и думать: рассказ Бориса звучал теперь гораздо более правдоподобно... “Э, за счет интонации! — вдруг обозлившись, решил он. — Опять он в роль вошел, вот и все. А сочиняет по-прежнему чушь. Взрослый парень, и знал ведь все это заранее, — с чего бы он так уж растерялся?”

— Ну вот... И я сам не понимаю, чего меня туда понесло... — уныло сказал Борис.

— Куда именно? — изумленно осведомился Линьков.

— Да в хронокамеру! — Борис с ожесточением махнул рукой. — Понимаете, глянул я туда случайно и вижу: стоит там подставка, здоровенная такая! А я твердо знаю, что никакой подставки у меня в камере не было! И я вот так, ничего толком не сообразив, сунулся туда... Мне бы, дураку, подумать хоть минуточку, но где там! Совсем я был не в себе. Такой идиотизм — с ума сойти! Но мне, конечно, и в голову не пришло, что она на автоматику включена... Я только здесь понял, в чем дело. В общем, сунулся я туда меня и швырнуло...

— Почему же вы обратно не отправились?

— Я... ну, просто я никак не мог разобраться, что произошло. Я не мог понять, почему меня швырнуло... и куда я попал...

— Как же это? — удивился Линьков.— Ведь записка тут на столе лежала, и расчеты...

— Ну да, вот записка... Но я все равно не сразу понял...

— А теперь вы уже понимаете? Разобрались во всем?

— В основном, пожалуй, да… С Ниной вот поговорил... Понял, какая путаница получилась... по моей вине...

— Берестова, очевидно, с утра была с вами?

Да, я ее у дома подстерег. Мы долго разговаривали. Потом на телефонную станцию ходили...

— Зачем? — удивился Линьков.

— Да телефоны эти проклятые, — сказал Борис, — покою они мне не давали. Почему они все не работали, будто сговорились!

— Да, довольно странно, — согласился Линьков.

— Вот и Нина не могла поверить. Да оно и понятно. А вот, представляете: оказалось, что двадцатого мая с двадцати двух до двадцати четырех часов кабель ремонтировали в нашем районе. В общем, отключили на два часа весь участок...

“Это уж он вряд ли сочиняет, — подумал Линьков, — это ведь в два счета проверить можно, он же понимает. Но если не врет, что же тогда все это означает?”

— Ну, ладно. — Линьков тяжело вздохнул. — Позвоню-ка я Шелесту, а то вдруг Тамара забыла передать... Да! Один только вопрос еще: вы, когда были там, записку Левицкого не видали?

Борис внезапно покраснел как рак и жалобно сказал:

— Ну, я же говорил вам, что у меня полное помрачение было!.. Нет, хотя на этот счет у меня даже имелись кое-какие соображения. Я как представил себе, что приедет “Скорая помощь”, начнут все записку эту читать... Ну, а потом я попал в хронокамеру, и меня швырнуло... Ну, идиотизм получился ужасающий!

— То есть... — ошеломленно спросил Линьков, не веря своим ушам, — Вы хотите сказать, что взяли записку?!

Борис тоскливо посмотрел на него и сунул руку в карман.

— То-то и беда, — сказал он, протягивая Линькову листок. — Именно вот, взял я записку... И наделал же я дел!

В эту минуту задребезжал телефон.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Борис-72 весь позеленел, когда Аркадий это сказал. Я и сам, наверно, выглядел немногим лучше.

— Т-ты что, Аркадий?! — запинаясь, выговорил Борис. — Как это: действительно убил?! Ты что?!

— “Ты что, ты что”! — вдруг заорал Аркадий. — Реакции на уровне коммунальной кухни! Ученые вы или кто в конце-то концов?!

Он чуть не раздавил сигарету, пока закуривал, — руки у него тряслись.

— При чем здесь... ученые мы или... — совсем растерявшись, пробормотал Борис.

— А вот при том! — чуточку спокойней ответил Аркадий. — Думать надо, понимать надо!

— Но я вот именно ничего не понимаю! — уныло сказал Борис. — Ты не умер... мой Аркадий тоже…

— А пес его знает, твоего Аркадия, почему он не умер! — Усмешка Аркадия походила на гримасу боли. — Во всяком случае, не моя тут заслуга. Это, небось, Борькины фокусы. — Он поносился на меня, — Я уж его спрашивал, но он увиливает.

— Борька, хватит! — сурово сказал мне Борис-72. — Что-ж нам, до ночи тут сидеть, пока ты соберешься с духом?

Я вздохнул: говорить мне было трудно даже после того, как Аркадий сам сказал...

— Ну, значит, так... Аркадий — не этот, а мой Аркадий, — вечером двадцатого мая глотнул смертельную дозу снотворного. Отравился... Я не мог поверить... Но я увидел эти проклятые таблетки у него на столе...

— Ты... увидел?! — изумился Аркадий. — Когда?! Не мог ты видеть, не ври!

Я молча улыбнулся, и это взбесило Бориса-72.

— Интересно, чему ты радуешься? — свирепо спросил он. — Увидел таблетки — и что же ты подумал? Что Аркадий завел новое хобби: коллекционирует снотворные?

— Ничего я не подумал, — деланно равнодушным тоном сказал я. — Просто взял эти таблетки и сунул в карман.

— Сунул в карман?! Сдаюсь! Совсем ты меня, Борька, запутал! — Аркадий со вздохом откинулся на спинку скамейки. — Таблетки ты забрал, тот Аркадий не умер Кто же тогда умер, спрашивается? Может,я?!

— Подумай, подумай! — ехидно сказал я.— Ты же у нас гений, ты и без подсказки сообразишь, умер ты или не умер...

— Ну, я уж совсем ничего не понимаю! — заявил Борис-72. — Когда и где ты забрал снотворное? И если ты его забрал, то каким образом Аркадий отравился?

— Да вовсе он не отравился! — устало ответил я.— Ты же сам говоришь, что он с тобой работает! Только где он все же, этот неудавшийся покойник?

— Эт-то и меня интересует! — с расстановкой сказал Аркадий,— Очень даже интересует. Еще с вечера. Пробовал я звонить к нему... — Он искоса глянул на меня и повернулся к Борису-72. — Ну, в лаборатории на тебя напоролся… А вчера вечером ты его видел?

— Нет... Звонил я ему часов в семь, но никто не подошел.

— В семь! — протянул Аркадий. — В семь — это уже не то...

— А чего ты? — удивился Борис.— Мой-то Аркадий никуда не денется, у нас по времени пока не научились прыгать. Вы, ребята, лучше объясните мне, что это за история со снотворным и почему ты, Аркадий, говоришь, что убил... Аркадия?

— На словах это не объяснишь, ты только хуже запутаешься, — сказал я. — Давай я тебе все нарисую. Аркадию я уже рисовал картинки до твоего прихода. Только он, я вижу, ни черта не понял, хоть и представлялся, что понял...

— Кое-что, положим, я понял, — возразил Аркадий. — Но, конечно, не все. Главное — вот эта ваша встреча! Мы ведь тут пришли к выводу, что если хочешь встретиться с самим собой в будущем, то нужно раньше побывать в прошлом, так? Вот я и не понимаю! Ну да, картинки ты мне рисовал, но я, признаться, решил, что ты все это теоретически вывел и кое-что присочинил! А ты, значит, всерьез это, насчет своего скачка в прошлое? Ну, не знаю... Может, я чего-то не учел? Как же ты мог передвинуться в прошлое? Откуда у тебя взялась хронокамера?

— Вообще-то хронокамеры, если ты помнишь, в 1970 году уже существовали, — кротко заметил я.

— Ты ж понимаешь, о чем я говорю! — нетерпеливо бросил Аркадий.

— Погоди, — сказал Борис-72. — Я опять не понимаю! Почему ты говоришь только о прошлом? А в будущее в чем он мог двигаться, если не было хронокамеры... ну, хронокамеры, пригодной для переброски человека? Впрочем, дело вообще не столько в хронокамере, сколько в том, чтобы рассчитать поле... однородное поле. Но ведь и тебе это было нужно.

Аркадий прямо сиял от гордости. Наконец-то мы сообразили, что он сделал — он, и никто другой!

— Да, вот именно... — сказал он, стыдливо потупившись. — Я... видишь ли... ну, рассчитал я такое поле! Ну, и вот...

Он посмотрел, какое это произведет на нас впечатление. Вот ведь характер! Ну, сделал ты дело, и отлично, и радуйся про себя. И подожди, пока люди сами оценят, что ты сделал. Так нет, разве у Аркаши хватит терпения ждать? Он уж поможет людям побыстрее все оценить, без волокиты!

— То есть ты понимаешь, что это значит? — удивленно и чуточку обиженно спросил он Бориса-72. — Я рассчитал поле, которое позволяет человеку перемещаться во времени. На любые дистанции, в прошлое или в будущее. Ну, конечно, только туда, где существуют хронокамеры.

— Как не понять! — сказал Борис. — Просто я не удивляюсь этому: ты ведь у нас гений, ты еще и не то можешь!

Аркадий подозрительно покосился на него, но промолчал.

— А что же дальше? — спросил Борис. — Нашел ты, значит, это поле и сразу решил прогуляться?

— Ну да... — уже неохотно сказал Аркадий. — Отправился я в прошлое. Потом — еще раз. Встретился с самим собой... Потом снова встретился — как раз двадцатого мая, вечером...

— Ты_. издалека? — спросил Борис.

— Из этого года, из семьдесят второго... Только, разумеется, из другого мира, не нашего...

— Понятно, понятно... Из того мира, каким он был до твоих путешествий... Потом ты свалился на голову ему и прочим... — Борис-72 кивнул в мою сторону, — накуролесил там со своим двойником, и в результате мир стал такой, каким я его знаю — Но все равно ты мне не объяснил, почему тебя не удивляет Борькино передвижение в будущее.

— А потому, что он, как я понимаю, в будущее кинулся вслед за мной! — объяснил Аркадий, — В моей хронокамере!

Он с такой гордостью сказал “в моей”, словно эта хронокамера была его родовым поместьем.

— А ты чего молчишь? — накинулся на меня Борис. — Он правильно объясняет?

— Объясняет-то он в общем правильно, только не все, — ответил я, — Это верно, что сюда я ввалился случайно и в хронокамере, — я ведь рассказывал, как это было. Но в двадцатое мая 1970 года я прибыл намеренно. И в своей хронокамере.

Я Аркашеньке это все рисовал, но он просто не может поверить, что кто-то, кроме него, способен рассчитать поле... Ты же знаешь Аркашеньку, от скромности он не умрет!

— Я не отрицаю в принципе, — с достоинством произнес Аркадий. — Я всегда был о тебе высокого мнения, Борис, ты же знаешь... Ну, и потом, ты ведь работал со мной... Это тоже кое-что значит... Но не надо преувеличивать... да! Не стоит, знаешь ли, преувеличивать...

— Это в каком же смысле преувеличивать? — спросил я.

— В этом самом. Говоришь, что я от скромности не умру, а сам-то? Я да я, в своей камере прибыл, я уже два года назад все это рассчитал. Не советую тебе, знаешь ли...

— Ну, а если все-таки? — спросил я, с любопытством глядя на Аркадия. — Если на минуточку допустить, что я и вправду взял да рассчитал поле? Еще в 1970 году? Тогда что?

— Тогда честь тебе и слава! — неуверенно сказал Аркадий. — То есть ты и так молодец, если действительно отправился в прошлое в своей хронокамере. Действительно, Борька?

— Действительно... — сдержанно ответил я.

— Молодец, молодец! — величественно отозвался Аркадий. — Это здорово! И этого вполне достаточно, чтобы похвастаться. А преувеличивать, я ж говорю, незачем...

Я неопределенно хмыкнул. Что-то крылось за этими словами Аркадия... Ну, ладно, потом выясню!

— Ладно, не буду преувеличивать, раз тебе это не нравится, — кротко согласился я. — Борька, смотри сюда!

 
Я быстро восстановил чертеж, который делал для Аркадия.

— Видишь? — говорил я Борису. — Линия 1 — это его мир, где он изобрел свою “машину времени”, нашел свое поле. Вот он прибывает к нам...возьмем для простоты последнее его прибытие, двадцатого мая... Иначе много чертить придется, — ведь он всякий раз, когда прибывал к нам, новую линию создавал — Ну, ладно, пусть линия 1 — последняя из линий, созданных Аркадием. Это не та, где он рассчитывал поле, а та, с которой он свалился в “мое” двадцатое мая.

Аркадий поглядел на мой чертеж, сдвинул брови и о чем-то задумался. Борис-72 был заинтересован до крайности.

— Эти вот две параллельные линии, которые начинаются от двадцатого мая, — это встреча двух Аркадиев, да? — спрашивал он, не отрывая глаз от чертежа.

— Ну да! Они встретились в лаборатории, потом, видимо, пошли вместе в зал хронокамер — Ну, Аркаша нам это обрисует подробней... Постой, а ты разве об этом не слыхал?

— Да ни черта я не слыхал и ни черта не знаю, ясно тебе? — огрызнулся Борис-72. — Куда мне до вас! Вы бывалые люди, знаменитые путешественники, а я жалкий провинциал... И вообще не обо мне речь. Давай дальше! Крест — это что?

— Это смерть моего Аркадия, — неохотно проговорил я.

Каждый раз, когда я об этом вспоминал, вся история переставала мне казаться хоть отчасти забавной. Ведь своего Аркадия я так и не спас. Да это было и невозможно, я подсознательно все время это понимал. В том мире, который я покинул, смерть Аркадия Левицкого осталась фактом, и никакая хронофизика не могла этого изменить.

Я посмотрел на Аркадия. Другой Аркадий... Вот он, пожалуйста, жив-здоров. Сидит рядом — рукой потрогать можно — и тоже смотрит на меня. И, кажется, понимает, о чем я думаю. Во всяком случае, глаза у него очень грустные.

— Я понимаю... — хмурясь, сказал Борис-72. — Для меня это только слова, я ведь ничего сам не видел... Ты говоришь — “смерть моего Аркадия”, и я ведь вижу, что для тебя это действительно смерть, что тебе и сейчас больно... Я просто представить себе не могу, как это все получилось с отравлением и с прочим... Но если ты это нарочно затеял, Аркадий, то... Нет, не буду! Досказывай, Борька, а потом мы за него возьмемся.

— Да мне уже нечего досказывать. Этот вот пунктир — это моя жизнь с двадцатого на двадцать третье мая того же года. Невеселая жизнь, прямо скажем. То есть ночь я преспокойно проспал, а утром двадцать первого вызывают меня срочно в институт и сразу обухом по голове: Левицкий отравился! Следователь выспрашивает, почему Левицкий это сделал, а я даже приблизительно не могу понять, почему! Чего я только не напридумывал! Целые детективные романы!

— Постой, постой! — вмешался Аркадий. — Чего ты чушь-то городишь? На какого лешего ты сочинял детективные романы, когда в записке все объяснялось?

— Так ведь не было записки... — виновато сказал я.

— То есть как не было?

— Ну, была, но ее кто-то украл…

— Украл? Ну, знаешь! Ври, Борька, да знай меру!

— Нет, ну вас, ребята! — сказал Борис-72. — Я больше не могу. Уйду я лучше от греха... — И в подтверждение этого он поудобней уселся на скамейке.

— А ведь правда, Борька, совсем ты заврался! — осуждающе обратился ко мне Аркадий. — Сознайся, что насчет украденной записки ты просто сочинил! Ведь не может этого быть!

— Не может быть... — сердито пробормотал я. — Как же, интересно, не может, когда было! Сперли твою записку — и все!

— Может, он все же не написал? — вслух раздумывал Аркадий. — Странно… Мы же обо всем договорились, вместе сочинили текст. А расчеты я заранее сам написал.

— Вернемся к нашим баранам, — сказал Борис, — а вернее, к нашему барану. Можешь ты нам объяснить, баранья голова, что и почему ты натворил однажды двадцатого мая?!

Аркадий со злостью погасил сигарету о подошву туфли, выпрямился и сказал преувеличенно твердым тоном:

— В общем, так! Когда я решил эту задачу и понял, что теперь есть практическая возможность передвигаться по времени, я пришел к мысли, что необходим решающий эксперимент... ну, для проверки безопасности движения.

Меня холодом обдало: я догадался, в чем дело. Я посмотрел на Бориса, ища сочувствия, но тот таращился на Аркадия, ничего еще не понимая… Нет, все же мы с ним разные люди! Вот он не видел Аркадия мертвым, а это многое меняет...

— Ну, вот — И тогда я подумал, — уже более спокойно продолжал Аркадий, — что самый радикальный вариант парадокса времени — это когда человек убивает сам себя. Не дедушку или папу, а именно себя! Ведь только так и можно обеспечить чистоту опыта. Но почему-то никто до этого не додумывался...

А он додумался! Он, видите ли, сообразил! Борис-72 вдруг замычал, как от боли: видно, и до него дошло!

— Чего вы на меня выпучились? — раздраженно сказал Аркадий. — Как маленькие! Вы что, не понимаете: я же не кого-нибудь, а самого себя! Имею я право сам себя убить?

— Это ты кого спрашиваешь? — мрачно отозвался Борис-72, — Меня с Борькой, что ли? Удачную аудиторию подобрал…

Да уж, действительно! Менее подходящую аудиторию на всей Земле не сыщешь. Мы-то не нуждались в абстрактных выкладках: нам достаточно было посмотреть друг на друга...

— Ну, вот я — имею я право его убить? — Борис-72 произнес это вслух, указывая на меня. — Ты вообще хоть сколько-нибудь соображаешь, Аркадий, или уж вовсе?..

Аркадий опешил. Он даже не сразу смог заговорить.

— Понимаете, ребята...— сказал он наконец почти умоляющим тоном. — Понимаете, это же совсем другая ситуация... Я как-то даже отвлекся от нее, когда начал объяснять — ну, насчет двадцатого мая — переключился на свое тогдашнее психологическое состояние... А я ведь тогда совсем иначе думал, абстрактно! Вы тут сидите и смотрите друг на друга, а я...

— Ты что же, все это обдумал заочно? — саркастически спросил Борис-72. — А потом явился в двадцатое мая и кокнул своего двойника, не глядя? Спиной ты, что ли, к нему стоял в этот момент? Ну поделись опытом, чего ж ты!

Аркадий сунул в рот сигарету, начал яростно чиркать спичками, три сломал, пока удалось ему закурить. Сделав глубокую затяжку, он сказал:

— Насчет прав, допустим, я ляпнул сгоряча… верно, какие тут могут быть права! Но обязанности у меня ведь были?

— Обязанности? Это по отношению к кому же? — иронически осведомился Борис. — К себе как к личности? К двойнику? Или уж прямо — к человечеству?

— Ничего я тут смешного не вижу! — огрызнулся Аркадий. — Именно вот по отношению к человечеству! А ты как думал? Человечество получает от меня шикарный подарочек: возможность передвигаться во времени. А подарочком этим можно распорядиться так, что он окажется пострашнее термояда, сам понимаешь! Изменение миров, вмешательство в прошлое, в будущее, временные петли и прочие парадоксы… Так, по-твоему, я должен был сунуть людям этот ценный подарочек, весело улыбнуться и отойти в сторонку: мол, разбирайтесь сами? А я вот думаю, что я обязан был, — понимаешь, обязан! — лично проверить хотя бы самые важные аспекты!

— Что-то в этом есть, конечно... — нехотя согласился Борис-72 после долгого молчания.

Ну да, в какой-то степени Аркадий был прав... Если б я сделал свое открытие не в такой дикой спешке, если б у меня была хоть какая-то возможность подумать, я бы тоже постарался проверить все, что возможно...

— Осудить меня, конечно, легче легкого! — продолжал Аркадий. — Почему, дескать, он в одиночку полез куда не надо, почему к коллективу не обратился! Ну, каюсь, ну, не лежит у меня душа к благоразумным поступкам! Против натуры ведь не попрешь. Поймите, ребята, я ведь тоже человек! Я два года над этим голову ломал — Все кругом говорили — “невозможно”, “непробиваемо”, а я вот пыхтел-пыхтел и пробил! И что же, я после этого пойду на семинар и тихо-спокойно доложу, что, мол, так и так, мною доказана принципиальная возможность путешествия человека во времени… А потом начальство отберет какого-нибудь дуба с железными нервами и железобетонными мозгами для первого в истории путешествия во времени, и этот дуб на моих глазах несгибаемо полезет в хронокамеру, а я буду стоять в сторонке и облизываться?! Нет уж, извините!.. Я сначала даже ничего особенного и не хотел... Просто нужно было проверить свои расчеты на практике.

— Ну, ты у нас индивидуалист известный! — сказал я. — Но все же объясни: ты что хотел доказать именно этим экспериментом? Зачем тебе понадобилась такая жуткая конструкция?

— Догадаться, в общем-то, можно, — отозвался Борис-72. — Все время ведь долдонят о парадоксе времени и о том, что из-за него путешествия во времени фактически невозможны. Вот Аркадий и решил, наверное, доказать, что все это враки. И выбрал для этого самую, можно сказать, энергичную форму локального вмешательства... Так ведь, Аркадий?

— Это-то да, — сказал Аркадий, — но тут была еще одна весьма существенная идея. Мы вот сидим и малюем эти мировые линии — одиночные, двойные и так далее. А по существу-то, что мы о них знаем? О их взаимосвязи, например? Человек передвинулся в прошлое и встретил там своего двойника. Начинаются две линии: путешественника и его двойника. Так связаны они между собой или не связаны? Если связаны, тогда выходит, что путешествия во времени строго лимитированы пределами индивидуальной жизни. Скажем, если тебе двадцать восемь лет, то ты можешь передвинуться в прошлое никак не дальше, чем на двадцать восемь лет — ну, а в будущее и вовсе опасно лазать: шагнешь на два года вперед, а тебя там, может, уже и нет, ты месяц назад под трамвай попал... и все, ты исчезаешь, не выходя из хрононамеры! В общем, не шибко интересно получается. Никакой охоты на бронтозавров-динозавров, никаких дружеских собеседований с праправнуками, а положено тебе прожить, допустим, семьдесят лет, ну и мотайся взад-вперед в этих пределах. А вот если эти линии не связаны, ну тогда простор полный, хоть в прошлое, хоть в будущее валяй без задержки! Усвоили, орлы?

— Слушай, но ведь это можно было проще проверить, — сказал Борис. — Уселся бы ты поудобней в камере да задал бы ей сорок лет назад или сто вперед, где тебя наверняка нет, — вот тебе и была бы проверочка!

— Привет! — сердито ответил Аркадий. — А кто бы проверял, интересно? Ведь если б линии были связаны, так я испарился бы в хронокамере и не успел бы даже осознать, что происходит!

— Ну, мышей бы послал...

— Никаких мышей у меня не было! — огрызнулся Аркадий. — За кота мне, что ли, было работать, мышей ловить? А потом, с мышами и вовсе уж ничего не разберешь. Куда мыша двигать, на какую дистанцию, и как с него отчет получить?

— А твой фокус — это решение? — угрюмо спросил я.

— Да как тебе сказать — Сейчас-то я вижу, что это тоже не блеск... Но тогда мне казалось, что это идеальный вариант... Ну, и потом, я так считал: это все же опыт на самом себе… И решение такое изящное... Словом, не устоял я!

Я вздохнул. Аркадий есть Аркадий. Он, может, до конца жизни своей будет помнить об этом опыте, в котором у него были шансы спастись, а у того Аркадия не было, и никогда не простит себе этого. Но это про себя; а перед другими Аркаша и виду не подаст, наоборот, будет орать, что он поступил правильно, а мы все кретины, способные мыслить только на уровне коммунальной кухни... Да это и вправду был эксперимент на самом себе... в том или ином смысле. Понимал ведь Аркадий, сам признался, что понимал: если он окажется прав, если линии двойников между собой не связаны, то эксперимент обернется убийством Аркадия-70... пусть самоубийством, но вина с него, с Аркадия-72, все равно не снимается.

А если окажется, что он не прав, что линии эти как-то связаны, что путешествие во времени не разрывает связи между прошлым и будущим в жизни человека, тогда должны погибнуть оба. Как только хронокамера, двигаясь вперед во времени, достигнет того момента, в который наступила смерть Аркадия-70 из-за отравления нембуталом, Аркадий-72 исчезнет в хронокамере... Погибнет, ничего не узнав и не доказав...

— Знаешь, Аркадий, чем больше я думаю, тем меньше у меня все это в голове укладывается! — хмуро сказал Борис-72. — Что у тебя склонность к авантюризму, это я всегда знал. Но тут уж даже не авантюризм, а... ну, просто черт те что! Ты мне только не читай лекций на тему о том, как врачи себе чуму прививают. Это я сам отлично знаю. И знаю, что прививают чуму или еще что самому себе, а не кому другому, хотя бы и брату-близнецу!

— Ты, надеюсь, понимаешь, что если б я мог обойтись самим собой — вот этим... — сказал Аркадий, не глядя на него.

— Понимаю. Ничуть не сомневаюсь в твоей личной храбрости. Но и собой одним рисковать без крайней необходимости не следует. А уж другим человеком... Ведь всегда при опытах стараются заменить людей манекенами, автоматами, животными...

Борис выдохся и понуро замолчал. Я его вполне понимал. Но я видел, что это, в общем-то, пустой разговор. Во-первых, сделанного не воротишь: на той мировой линии Аркадий Левицкий умер, и там этого уже не исправишь. Во-вторых, необходимость совершенно ясна... Ну, Аркадий в этом духе и ответил.

— Вот когда ты мне специально натренируешь кота или пса, чтобы он отправился в прошлое, кокнул своего тамошнего двойника и вернулся, чтобы доложить результаты, тогда и поговорим, — мрачно усмехаясь, сказал он. — И вообще отлично ты понимаешь, что никакие тут автоматы и никакие звери не помогут, а нужен человек. Рассудком понимаешь, а чувства бунтуют, верно? Нельзя, мол, так! Это, мол, убийство! Ты смотришь на Борьку и понимаешь, что ты его не мог бы уговаривать на такое... Верно, ты не мог бы! Вам, Стружковым, такие идеи просто в голову не придут! Но скажи по справедливости: не кажется ли тебе, что кому-нибудь да должны приходить в голову такие вот неприятные идеи? Что это даже удобно: можно спокойненько сидеть и обличать подонков, которые до такого додумываются!

Вот тут мы с Борисом-72 среагировали совсем по-разному! Борис разозлился, у него даже дыхание сперло от злости, и он с трудом сказал, что, мол, пожалуйста, пускай Аркадий закажет себе светящийся неоновый венчик или терновый венец из поролона и носит повседневно, а он на такую славу не претендует. А мне сделалось очень грустно, и я начал сбивчиво уверять Аркадия, что мы его понимаем и что никто его не обвиняет...

— Нет, обвиняет! — перебил меня Аркадий. — И он обвиняет, и ты... Ну, ты это лучше как-то воспринимаешь... Неужели тебе не понятно, — обратился он к Борису-72, — что другого выхода просто не было? Если бы принял нембутал я, это значило бы одно: что Аркадий Левицкий дожил до 1972 года, а там умер. На Аркадия-70 это никак не повлияло бы. Если бы Аркадий-70 принял нембутал в обычном мире, без переходов во времени, результат был бы тоже однозначным: Аркадий Левицкий дожил только до 1970 года, и в 1972 году уже некому размышлять над этими проблемами. Но после моего перехода в прошлое наша линия удвоилась. — Аркадий ткнул прутиком в мой чертеж. — И если одна из этих линий оборвется вот здесь, — он обвел кружочком крестик на линии Аркадия-70, — что произойдет тогда с другой линией? Вот в чем был вопрос! И ответить на него можно было только одним путем... Тебе что, действительно это непонятно? А тебе? — спросил он нас обоих поочередно.

Лицо у него почернело, заострилось. Я глянул, и мне стало больно.

— Борька, прекрати этот разговор, — взмолился я. — Достаточно мы уже понимаем, и никаких сейчас других путей не видим, а если б и увидели, то сделанного не переделаешь.

— Ладно... ты, наверное, прав, — буркнул Борис. Некоторое время мы все молчали. Борис спросил:

— Ну, хорошо, а зачем тебе понадобилось тут же рвануть в будущее? Ты что, не мог там... пронаблюдать...

Аркадий с испугом глянул на него и тут же отвернулся.

— Я считал... — ответил он, слегка запинаясь, — я предполагал, что мне следует пересечь в хронокамере момент его... исчезновения.

Сам же я только что предложил прекратить этот разговор, а тут не утерпел, ввязался.

— Хитришь, Аркашенька, — сказал я. — Ни черта тебе не нужно было пересекать, а просто боялся ты смотреть, как он будет умирать... боялся, что не выдержишь, начнешь его спасать, и эксперимент сорвется... Так ведь?

Аркадий поносился на меня, но ничего не сказал.

— Так оно и было, чего уж! — с горечью сказал Борис-72. — Смерти он, конечно, не боялся. А душевной пытки, которую сам же себе устроил, испугался. Решил сбежать... Еще и потому ты решил сбежать, что верил в свою теорию. Верил, что ваши линии не связаны, что он умрет, а ты останешься... Слишком ты у нас умный... слишком ты хороший хронофизик... И тот, твой Аркадий, он ведь такой же! Он тоже все это знал, наверное... Ведь знал?

— Знал... догадывался... — хмуро подтвердил Аркадий. — Мы оба сознательно шли на риск... — Он повернулся и в упор посмотрел на нас обоих. — А вам не кажется, что в таких условиях... ну, что остаться в живых — это... это тоже риск?!

— Ах, кретин! — простонал Борис-72. — Надо же, чтобы встретились два таких кретина! Что вы с собой наделали!

— Борис, мы же уговорились! — почти закричал я. — Не надо больше! Это бесполезные мучения, не надо, я не хочу!

— Ладно, ладно, прекратим! — поспешно сказал Борис.

Мы опять некоторое время молчали. Но молчать тоже было тяжело.

— Слушайте, ребята, — сказал Борис-72, глянув на часы. — Я сейчас позвоню Шелесту — без объяснений, просто позвоню, что мне пришлось выйти по экстренному делу, пускай думает пока, что хочет... а потом мы кое-что быстренько довыясним, и... — Он запнулся, потом повторил: — Так я пойду позвоню!

Пока он ходил звонить, мы с Аркадием сидели молча. По-моему, мы оба устали и радовались хоть коротенькой передышке.

Борис-72 вернулся довольный, усмехающийся.

— Сказал я Шелесту, — еще издали начал рассказывать он, — что, мол, задержусь еще часок, а он не в духе, видно, как заорет на меня, аж трубка завибрировала в руке! Я чего-то бормочу, а сам думаю: “Ори, ори! Не так заорешь, когда узнаешь!” — Он уселся на скамейку и с нежностью оглядел нас, — Нет, ребята, это ведь так здорово! Это... Слов нет, до чего здорово, что вы здесь!

— Осложнений, между прочим, не оберешься оттого, что мы здесь... — трезво заметил Аркадий.

— Нет, правда! — Бориса-72 это скептическое замечание ничуть не расхолаживало. — Понимаете, сначала меня это слишком уж потрясло, ну совсем я ошалел... Потом я запутался во всех ваших переходах и недоразумениях... а под конец еще и…Тут он осекся, потом торопливо продолжил: — Словом, я больше удивлялся, ужасался и так далее... А теперь, когда я представил себе, как буду рассказывать об этом Шелесту... и всем... и вы тут будете!.. Ну, ребята!

— Словом, теперь ты ощутил радость бытия! — сказал Аркадий, но уже не насмешливо, а сочувственно, и лицо у него как-то оттаяло, ожило.

Мне и самому стало вроде легче. “А что в самом деле! — подумал я.— Тот же институт, те же люди... Свои ребята-хронофизики, они-то должны примириться с тем, что у Левицкого и Стружкова окажутся дубли... Шелест как-нибудь уладит все формальности по административной линии... И будем мы все работать...” Тут я спохватился, что мне все же будет трудновато — ведь я отстал на два года, — но потом решил, что ничего, наверстаю.

— А что я, собственно, буду рассказывать Шелесту? — забеспокоился вдруг Борис. — Я же ни черта толком не понял. Слушай, Аркадий, объясни мне наконец по порядку, с чего оно началось, твое первопроходчество... Конец-то я уже знаю...

— Даже не придумаю, с чего начать... — сказал Аркадий.

— С начала, — глубокомысленно посоветовал я. — Меня так в школе еще учили... Вот, значит, рассчитал ты свою машину времени, возликовал, разумеется, и — что же ты дальше делал?

— Дальше? Ну, дальше я для начала рванул на год назад. И тут же вернулся, не выходя из камеры. Трясся, конечно, когда в камеру лез, аж зубы лязгали. Ну ведь, честно говоря, ни в чем я не был уверен. Расчеты расчетами, а на практике вполне может иначе получиться... Какая-нибудь чепуховая неувязочка — и все: был Левицкий, нет Левицкого, и искать его негде. Ну, а с другой стороны, конечно, любопытство терзало до невозможности: мол, как же это выглядит, путешествие-то во времени?

— Живут же люди! — вздохнул Борис.— Катаются туда-сюда за милую душу, а ты тут сиди... Ну, и как же это выглядело?

— Да никак не выглядело! Автомат сработал, включил поле... ну, вот Борька рассказывал... в общем, то же самое: красный туман, тяжесть такая наваливается на тебя — ни охнуть, ни вздохнуть... И все — ты аккуратненько валишься на пол и ничего не видишь. Я очнулся и никак не пойму, был я в прошлом или не был. Вышел из камеры — все по-прежнему, никаких изменений. Но глянул на контрольную запись и вижу: есть! Есть оно, перемещение!

— Ты включал автомат и на запуск и на возвращение? — спросил Борис.

— А как же иначе? Кто ж меня вытащил бы оттуда?

Я вспомнил, как погас индикатор на пульте... Что-то тут не клеилось... Но я не мог сообразить, в чем загвоздка...

— Постой, а как же насчет изменения мира? — допытывался Борис. — Раз ты совершил путешествие в прошлое, значит, ты изменил мир... А в измененном мире автомат, наверное, не был включен на твое возвращение. Так кто же тебя вернул?

Ах, молодец! Ну, конечно, именно это меня и сбивало с толку! Глазок индикатора погас, как только я начал по-настоящему вмешиваться в реальность. Ведь в измененной реальности, в том мире, который я сам невольно создал, Борис Стружков двадцать третьего мая 1970 года не включал автомат хронокамеры. Камера была, и автомат был, но только никто его не включал. Поэтому он и в прошлом, где я находился — вечером двадцатого мая, — оказался выключенным.

— Так ведь я же в прошлое не вмешивался, — сказал Аркадий, — я вообще не выходил из камеры, а к тому же валялся без сознания... Какое уж тут изменение!

— А сам факт перехода? — неуверенно спросил Борис.

— Не разводи мистику, Борька! — морщась, сказал Аркадий. — Раз я не выходил из хронокамеры...

— А ты уверен, что сам-то не разводишь мистику с этим выходом-невыходом из хронокамеры? — вмешался я.— Вот я, например, когда перешел в прошлое, так первым делом, еще оставаясь в камере, убедился, что лаборатория пуста. Но потом вышел из камеры и черт те сколько простоял в проходе из технического отсека...

— А что ты там делал? — заинтересовался Аркадий.

— Да вот именно, что практически ничего. Стоял и думал, как быть, с чего начать и так далее. Я никого не видел, и меня никто не видел. Так вот, спрашивается: если б я простоял таким образом даже целый час, а потом ушел бы в камеру и отправился назад, изменился бы от этого мир?

— Что ты дурака валяешь, Борька! — сердито сказал Аркадий. — С чего ему меняться, если ты никаких изменений не внес? Мир — это не твое или мое представление, мир — это реальность! И пока ты на нее реально не воздействуешь, она реально и не изменится. Насчет выхода из камеры я говорил условно, для наглядности. А на самом деле ты мог, допустим, походить по лаборатории, даже посидеть за столом, поработать. Если тебя никто не увидит и никаких следов твоего пребывания в этом мире не останется, то ты вернешься в свой прежний мир, не отклонив мировой линии.

— А если представить такую ситуацию: ты совершил переход, лежишь без сознания в хронокамере, и в это время тебя кто-нибудь видит сквозь стекло, допустим, тамошний Аркадий или Борис. Но прежде чем они успевают что-либо предпринять, автомат срабатывает, и ты отправляешься обратно. В этом случае как? Есть изменение?

— Каверзная ситуация! — Аркадий покрутил головой. — Н-да... опасаюсь, что я уже не попал бы в свой прежний мир. Ведь тут налицо изменение, причем довольно основательное: они увидели бы воочию, что путешествие во времени уже осуществлено на практике! А это сразу изменило бы их психику, их отношение к делу, привело бы к ускорению открытия...

Конечно. Если б я в тот вечер не знал точно, что переход практически осуществим, ничего бы я не добился. И не было бы “моего” способа перехода... У Аркадия совсем по-другому, наверное, решено...

— Аркадий, объясни ты мне, — сказал я, — почему это у тебя в камере всех по голове бьет? Для полноты впечатления, что ли?

— Ничего не всех, — недовольно ответил Аркадий. — Меня только в первый раз двинуло, но это я сам был виноват, заставил автомат слишком быстро поле наращивать. А ты, наверное, бегал по камере, суетился...

— Значит, у тебя поле не совсем однородное?

— Да. И нарастание идет не совсем плавно. Надо еще поработать. Ну, да ты же сам это знаешь, если... — Аркадий вдруг замолчал и, что-то сообразив, уставился на меня. — Постой, Борька! Я, похоже, опять чего-то не усвоил. Записки, ты говоришь, не было. Но ведь расчеты мои ты видел?

— Где же я мог их видеть, интересно?

— Слушай, ты мне голову не морочь! — рассердился Аркадий. — Расчеты уж во всяком случае были, я их сам написал!

— Сказано тебе: не было! В моем мире не было ничего: ни записки, ни расчетов, никаких объяснений! Просто ты умер — и думай об этом что хочешь! Вот я и думал. До того додумался, что всех начал подозревать. Даже себя...

— Это каким же образом? — удивился Борис.

— Да таким образом, что сплошная была путаница, и чем дальше, тем хуже! — сказал я. — Я и сейчас не все понимаю, что у нас там творилось. Во-первых, этот вот Арнашенька по институту разгуливал сразу после конца рабочего дня — и непременно всем на глаза попадался...

— Уж и всем! — возразил Аркадий.— Одна только Нина меня и видела. Правда, разговор у нас получился дурацкий...

— А если к этому прибавить твой дурацкий костюм, — сказал я. — Или, может, это у тебя хроноскафандр?

— А она и костюм разглядела? — удивился Аркадий. — Во, глазастая! На лестнице ведь темно совсем...

— Разглядела, однако! — злорадно ответил я.— Тебя и Ленечка Чернышев разглядел, когда ты дверь лаборатории открывал!

— Надо же! — пробормотал Аркадий. — Еще и этот кретин...

— Ты зато очень умный! Стоит на пороге и выясняет отношения с двойником! Подходящее выбрал местечко!

— Нет, ну надо же! — повторил Аркадий. — Неужели он слышал? И ничего не понял?

— Ты сообрази, — сказал я, — кто же мог что-нибудь понять? Мы больше всего старались додуматься, с кем ты говорил, кто сидел в запертой лаборатории и как он туда попал. Лекечка даже сказал, что у этого человека голос похож на твой, и все равно нам в голову не пришло...

Борис-72 напомнил, что он пока ничего не понимает. Я спохватился и начал ему объяснять,как было дело. Когда я сказал, что Аркадий старался выставить меня из лаборатории ровно в пять и затеял дурацкую ссору, Борис-72 вдруг заволновался.

— Погоди,— сказал он, — я ведь это тоже помню... эту ссору! Дурацкая действительно ссора, совершенно беспричинная... Аркадий на меня орал...

— А ты что? — с интересом спросил я.

— Как что? Ты и я тогда ведь еще не были разделены... до вечера двадцатого мая все у нас было общее.

Мы улыбнулись друг другу. Сейчас мне было даже приятно думать, что он знает обо мне все. Мы с ним будем идеально понимать друг друга... Я сам себе готов был позавидовать, что в его... в моем лице у меня имеется такой надежный друг.

— Но я пока не понимаю, почему ты мог подозревать себя, — сказал Борис-72.

— Да потому, что дальше совсем уж чудеса пошли, — начал объяснять я. — Аркадий-то действительно слонялся в этот вечер по институту. А вот почему меня видели в институте в одиннадцать вечера, когда я твердо знаю, что в это время сидел в библиотеке?

— Я тоже сидел в библиотеке после того, как с Аркадием поссорился,— растерянно сказал Борис-72. — Нет, серьезно, я это помню...

Аркадия это ужасно развеселило.

— Встреча двойников в библиотеке! — завопил он.— Рука руку моет, дубль дубля покрывает! Алиби друг другу создают! Один для алиби в библиотеке торчит, другой в это время свои темные делишки вершит!

— Да ну тебя! — урезонивал я его. — Как же мы могли друг другу алиби создавать, если Борис Стружков был в то время всего один?

— Э, брось! — не сдавался Аркадий. — Ты же сам заявил, что отправился в прошлое!

— Да ты пойми, чудак! Я ведь только двадцать третьего узнал, что меня будто бы видели двадцатого вечером в лаборатории! Двадцать третьего, понял? И ни в каком прошлом я тогда еще не бывал! Даже мне и не снилось!

— Нет, у меня что-то мозги не срабатывают, — признался Борис-72. — Может, ты объяснишь все по порядку?

Я объяснил по порядку. Аркадий слушал с сочувственно-иронической усмешкой, а Борис-72, потрясенный, крутил головой.

— Ну и ну! — сказал он под конец. — Это же действительно обалдеть можно! — Он помолчал секунду.— Но, знаешь, Нина... Нина меня все-таки удивляет... Ты думаешь, она действительно пошла к этому... Линькову?

— Наверное... — ответил я. — Ты бы видел, в каком она была настроении... И в конце концов ее тоже понять можно...

— А я вот не могу ее понять! — с неожиданной горечью сказал Борис-72. — Никогда бы я не подумал, что Нина...

У меня вдруг сердце стукнуло так гулко и больно, будто о ребра ударилось.

— Ты... с ней? С Ниной? — тихо спросил я.

— Ну да... — не глядя на меня, пробормотал Борис.

— Не дурите, ребята! — прикрикнул на нас Аркадий. — Это же совсем другая Нина!

— В каком смысле другая? — удивился Борис.

Но я сразу понял, что имеет в виду Аркадий.

— Ну, как же ты не понимаешь! — с азартом начал я втолковывать Борису-72. — На нашей линии все ведь пошло совсем иначе. Ты сообрази, сколько мы там пережили за три дня! Смерть Аркадия, расследование, тайны какие-то кругом, эта дьявольская путаница с двойниками! Да представь только, что вот ты своими глазами увидел Нину в окне лаборатории, а она все начисто отрицает и какую-то нелепую комедию разыгрывает!

Борис-72 слушал меня, болезненно морщась.

— Нина все равно та же самая, — пробормотал он, — только линия у нас, верно, спокойная... А люди все те же...

— Да ничего подобного! — настаивал я. — По-твоему, бытие не определяет сознание, что ли? Да я, знаешь, как изменился за эти трое суток!

— Доказывай, доказывай, Борька! — невесело сказал Аркадий. — Доказывай ему, что с его Ниной все в порядке, а себе — что это не твоя Нина, а совсем другая.

— Разве это не правда? — упавшим голосом спросил я.

— Правда, правда, успокойся! — серьезно ответил Аркадий. — И больше об этом не надо. Не советую.

“Это правда. Это должно быть правдой, — твердил я себе. — Та Нина, которую я увижу здесь, Нина, которая два года замужем за Борисом, она другая. Она прожила на два года больше той, моей Нины, и прожила их без меня, но она не прошла через эти страшные трое суток... Она, конечно, другая...”

— Борька, бросай лирику! — хмуро сказал Борис-72. — Объясни мне все же, что из этого следует. Временная петля, что ли, у тебя получилась? Ведь выходит, что тебя видели двадцатого вечером в лаборатории, а после этого ты вернулся снова в двадцатое и тебя увидели в лаборатории? Замкнутая петля? Вроде как в том рассказе — помнишь? — где археолог берет из музея нож, приносит его в прошлое, а там, после его смерти нож помещают в музей, где он его и взял?

— Ничего подобного! — возразил я. — В том-то и дело, что никакой петли не было. То есть я сначала и сам подумал, что это петля и что я уже сделал нечто такое, о чем сам еще не знаю. Я подозревал, что таинственный незнакомец, который ждал Аркадия в запертой лаборатории, это я и есть... Ну, и что я, может быть, как-то участвовал в убийстве или в смерти Аркадия... Но потом я понял...

— С ума сойти! — ошеломленно сказал Аркадий. — То есть я уже ничего не понимаю! Записки ты не видел, расчетов — тоже. Ну, а как же тогда ты попал в прошлое?

— Я ведь уже объяснял, — довольно сухо ответил я. — Сам я все рассчитал, без тебя. Понятно?

— А если всерьез? — нетерпеливо отозвался Аркадий.

Я отвернулся. Мне действительно стало обидно.

— Нет, послушай, — сказал Аркадий. — Серьезно, я был уверен, что ты сделал все это по моим расчетам. Поэтому я и не удивился, когда ты нарисовал это вот... — Он кивнул на чертеж. — Но если расчетов у тебя не было, то... как же ты?

— Ну, сам я, сам рассчитал! — сердито сказал я. — Никак ты не можешь поверить, что я на это способен? Прижали меня к стенке, вот и пришлось мне поднатужиться изо всех сил. Ну, а кроме того, я ведь на 90 процентов был уверен, что какой-то Стружков уже путешествовал во времени. Только так можно было объяснить загадочное появление моего двойника в лаборатории...

— Понятно, — отозвался Аркадий. — Если ты знал, что это сделано...

— Ну да! Мне оставалось только додуматься, как это было сделано. Вот я и додумался.

— То есть, — сказал Аркадий, — ты что же, сам рассчитал мое поле?

Тут я уж совсем разозлился.

— Спрячь свое поле в карман, а то упрут! — заорал я. — Нужно мне очень твое поле! У меня свое есть!

— Что значит свое? — надменно спросил Аркадий, — В каком смысле?

— В самом обыкновенном смысле, — сказал я уже спокойно. — Я свое поле рассчитал, а не твое. По своему собственному методу.

— Не сочиняй, Борька! — твердо заявил Аркадий,— Не надо!

Линькову наконец становится все ясно

Борис торопливо сунул Линькову три смятых листка из записной книжки и схватил трубку.

Линьков осторожно разгладил листки. Крупный размашистый почерк, уверенная четкая подпись: “Аркадий”. Линьков прочел записку, и его жаром обдало. “Не может быть!” — прошептал он. Снова прочел... Всмотрелся а чертеж. Нет, но это же невозможно... За его спиной Борис негромко говорил:

— Да, Игорь Владимирович, да... безусловно. Считаю это возможным... Нет, никаких побочных эффектов не наблюдал... Ну... это я лучше на месте объясню... Да, сейчас...

— Я пойду с вами, — сказал Линьков.

— Да, пожалуйста… — ответил Стружков.

В коридоре он спросил:

— Вы все поняли?

— Где там все! О расчетах я уж и не говорю.

— Я тоже не о расчетах говорю.

— Если говорить о сути эксперимента... с точки зрения хронофизики — это, насколько я понимаю, здорово! А вот с моральной точки зрения...

— Да, это сложная проблема, — согласился Борис.

“С запиской-то ясно, и вообще с Левицким теперь вроде бы все прояснилось, — думал Линьков, вышагивая рядом с Борисом. — Но зато с вами, дорогой товарищ Стружков, мне что-то ничего не ясно, и чем дальше, тем хуже. С одной-то стороны, вроде все понятно: в лаборатории вы были, записку вы взяли, тут одно с другим согласуется. Но когда вы там были? Вот в чем загвоздка! Если три дня назад, то зачем же вы эту записку в кармане таскали и притворялись, что понятия не имеете, почему умер Левицкий, даже расследование помогали вести? Ведь из этой записки ясно, что в смерти Левицкого вы не повинны. Чего ж вы прятали записку? Да и от самого себя вы ее прятали, что ли? Ведь идея, которая там изложена, на вашу идею даже издали не похожа — это и я, недоучка, вижу! Это совсем другой метод, принципиально иное решение! Значит, вы действительно сами до этого додумались. Но вот вопрос: зачем вы так срочно додумывались? Если записка у вас была с готовеньким решением — бери и пользуйся! Выходит, не было у вас записки?.. Не было, а сейчас есть? Тогда получается, что вы действительно взяли ее в прошлом. Но это уже чистая мистика! Если вы взяли записку только вчера, то где же она до сих пор была, почему ее никто не видел? Следствия не могут опережать причину, это же элементарно. И нельзя безнаказанно красть записки из прошлого, хронофизика этого не позволяет. Следственные органы еще могут проморгать этот прискорбный факт, а хронофизика не может! Она вас по своим законам на новую мировую линию моментально передвинет. Так что возьмете вы записку у нас, а окажетесь вместе с ней на новенькой линии, которую сами же и создали этим своим неблаговидным поступком. А мы будем ломать головы: где же записка? А вы...”

Тут Линьков внезапно остановился и крепко зажмурился. Борис этого не заметил и умчался вперед. Линьков поглядел ему вслед и яростно потер лоб рукой.

“Обрадовался, возгордился, распустил павлиний хвост! — обличал он самого себя. — Гений-недоучка, грош тебе цена в базарный день. Ну как можно было не понять! Ведь он же все сказал, все, как на тарелочке преподнес! А ты ушами хлопаешь и при этом еще всячески изображаешь из себя Шерлока Холмса и Эйнштейна в одном лице! Спиноза областного масштаба!”

Борис оглянулся на Линькова, махнул ему рукой и скрылся за дверью шелестовского кабинета.

“Иди, иди, обрадуй Шелеста! — думал Линьков. — Расскажи ему, откуда шел и куда попал, пожалуйся на хулиганство хронокамеры и на подставки, вырастающие, как грибы. А я тут постою. Я человек простой. Я такую уйму хронофизики за один присест не переварю. Побуду вот с самим собой наедине...”

Но побыть с самим собой наедине Линькову не удалось: из кабинета Шелеста пулей вылетел красный и взъерошенный Эдик Коновалов. Он хмуро буркнул взамен приветствия:

— Видали, ловкач какой!

— Кто? — не понял Линьков.

— Стружков, кто же еще! — со злостью ответил Эдик. — Я, главное, материальчик подобрал такой, будь здоров! Я у вас, имейте в виду, серьезно учился, опыт перенимал...

— У меня? — переспросил Линьков, холодея. — Вряд ли... Я вас, в частности, не учил подбирать материал на Стружкова...

— А это я в порядке личной инициативы! — заявил Эдик. — Я поглядел вчера, как вы шли со Стружковым по коридору, и враз усек: перемена ситуации!

“Так мне и надо!” — покаянно подумал Линьков и спросил:

— Какая же судьба постигла этот ваш... материальчик?

— А мне даже высказаться не дали! — возмущенно сообщил Эдик. — Смеются, главное. Правда, одну промашку я все же допустил. Поторопился малость, признаю! Но так все складывалось, подходяще уж очень, я и сказал...

— Что же вы такое сказали? — тоскливо спросил Линьков.

— А я так обрисовал ситуацию, что вы Стружкова заподозрили, а он сбежал. Значит, говорю, признает за собой вину!

“Нечем тебе крыть! — обличал себя Линьков. — Эдик ты номер два, вот ты кто в этом деле!”

— ...А они смеются! — продолжал Эдик. — Смешно им... Главное, говорят мне: он во времени переход совершил, он герой! И он тут как тут, появляется... Ну, я ушел... Они там все галдят, кричат, никакой серьезный разговор вести невозможно... Это что же, Стружков переход-то на самом деле совершил?

— На самом деле — И кстати, я должен...

Но Эдик не отставал. Он спросил, куда именно переходил Стружков, и, узнав, что на три дня назад, разочаровался.

— Всего и делов-то! Тр-руха! А они: герой, герой!

— Он мог погибнуть, даже если бы всего на пять минут передвигался, — объяснил Линьков. — Первые космонавты тоже далеко от Земли не уходили, однако же...

— Космонавты! Это ж совсем другое дело! — оживился Эдик. — Они с разрешения правительства летают, официально. А наш герой сам полез, никого не спросил. Разница!

— Не вижу принципиальной разницы, — нетерпеливо сказал Линьков. — И мне пора, извините...

— Нет, минуточку! — взмолился Эдик. — Я только две мысли выскажу: одну общественную и одну личную. Я вкратце!

— Ну, высказывайте вкратце! — Линьков тихонько вздохнул.

— Первая мысль такая: запретить это нужно! Или хотя бы строго засекретить! — торжественно заявил Эдик. — А то, знаете, что получится, если каждый-вся кий?..

— Что же именно получится, по-вашему?

— Труха! — уверенно сказал Эдик. — Ну, сплошная труха! Полезет в будущее какой-нибудь тип. Мало ли чего он там увидит, вернется, пойдет языком трепать, его ж не остановишь...

— Вы считаете, что будущее — это государственная тайна? — осведомился Линьков.

— А как же! — убежденно сказал Эдик. — Вне всяких сомнений.

— К этому вопросу мы вернемся позднее, — слегка поежившись, проговорил Линьков. — Давайте второй вопрос, я тороплюсь.

— Для решения второго вопроса, — сказал Эдик, — вам бы полезно было ознакомиться с материальчиком...

— С каким еще материальчиком?

— По делу Левицкого! Там и про Стружкова и вообще. Я все факты проанализировал, выводы имеются четкие. Серьезную работу проделал! И для меня очень важно ваше мнение как специалиста...

— Видите ли, дело Левицкого уже закончено, так что... И вообще мне сейчас некогда... — тоскуя, сказал Линьков.

Коновалов почему-то не очень огорчился.

— Выходит, напрасно я мозги сушил! — почти весело сказал он. — Конечно, мне до вас еще расти и расти! Вон вы как дело обстряпали, в два счета, а я только начал раскачиваться. Так кто же его прихлопнул-то?

— От сообщений я пока воздерживаюсь, — сухо ответил Линьков, пытаясь обойти Эдика.

— Это я понимаю! — с готовностью отозвался Эдик. — Но я к чему говорил насчет материальчика! Хотелось, чтобы вы меня на практике проверили, вот я к чему! Созрело у меня решение — вот за эти дни, что я с вами общался. Решение в плане личной перспективы! А именно: уйти я хочу от этих физиков-шизиков! К вам буду проситься, на следственную работу! А что? Образование у меня юридическое — так? Пробелы — это я на практике ликвидирую! В два счета!

— Вы это... всерьез? — испуганно спросил Линьков.

— То есть абсолютно! Мне здесь, понимаете, разворота нет... Труха сплошная! Вот я и хотел узнать ваше мнение.

— Мое мнение... — сердито начал Линьков, но запнулся и продолжал совсем в другом тоне: — Вы извините, но на ходу такие вопросы не решаются! Я действительно очень тороплюсь.

— Правильно, это вы правильно! — Эдик восхищенно глядел на него. — Подумать надо, обсудить….

Линьков чуть не бегом бросился к кабинету Шелеста.

Окна в кабинете Шелеста были распахнуты настежь, и сизый табачный дым струился наружу, а в комнату вливался влажный прохладный воздух. Шум стоял невероятный. Смуглый скуластый парень, яростно сверкая черными глазами, доказывал преимущества “градиентного” мотора над “однородным”, ему наперебой возражали двое, а из угла кто-то кричал, что спорить вообще преждевременно. Борис стоял у стола и слушал, улыбаясь. Шелест задумчиво постукивал карандашиком по стеклу.

— Ребята, кончайте спорить! — сказал Борис. — Ведь ясно, что нужно искать объединения обоих методов... Там — дистанции, а тут — плавность перехода, а нам нужно и то и другое.

— Что ты конкретно предлагаешь? — набросился на него черноглазый парень.

— Слушай, Расул, конкретно я предлагаю подумать, — сказал Борис. — Сесть и подумать.

— И правильно! — поддержал его Шелест. — Проблема комплексная, вернее, тут целый ряд проблем...

— Но ведь переход уже был! — недовольно сказал от окна один из тех, что спорили с Расулом. — И не один! Принципиальная возможность доказана. Проверено отсутствие побочных эффектов...

— Если не считать вспышки... — вставил Борис. — Но это, по-видимому, штука безобидная.

— Это чистый Допплер! — заявил Расул. — Процессы снаружи камеры относительно замедляются, периоды колебаний растягиваются...

— Это тоже нужно проверить, — продолжал Шелест. — Каждую мелочь нужно проверить. А главное, пока мы не найдем способ получать информацию из параллельного времени, все наши эксперименты будут, практически говоря, бессмысленными.

— А я п-предлагаю т-такой проект — заговорил Ленечка Чернышев из недр кресла, в котором он утонул по макушку.

Проект Чернышева состоял в том, что хронавты могли бы по своим мировым линиям спускаться назад, до “развилки”, до того момента, в который начала отклоняться новая линия. Там они могут встретиться и обменяться информацией. Это и будет связь между параллельными мирами.

— Ленечка, не обижайся, но это — дохлое дело,— сказал Борис. — Они ведь при каждой встрече будут создавать новую мировую линию, на свою вернуться не смогут — и кому же тогда передавать информацию? Нет, по-моему, нужно браться за хронополе...

— Слушай, это бред! — азартно закричал Расул. — Тимофеев доказал, что невозможно изолировать объект от окружающего времени! Невозможно!

— Доказал для однородного поля, — возразил Борис.

— Правильно, — поддержал его вихрастый очкарик, — Мне видится, товарищи, что градиентный метод Стружкова позволит выключить хронавта из потока времени, окружить его таким полем, чтобы он мог переходить с линии на линию.

— Тебе всегда что-то видится в порядке бреда! — закричал Расул.

— Нет, если бы удалось запрограммировать такую защиту, чтобы исключить активное воздействие хронавта на прошлое или на будущее... предотвратить создание новых линий... Обеспечить возможность пассивного наблюдения... Сигнализацию разработать...

— Занесло, занесло Чернышева! — проворчал Шелест. — Это даже и в принципе вряд ли возможно. А тут уже и сигнализация и правила хронодвижения

“А здорово было бы! — подумал Линьков, начиная поиемногу разбираться в сущности спора. — Подошел ты к какой-нибудь штуке, хочешь ее взять, тут же тебе красный глазок мигает: не трогай, а то создашь новую мировую линию. Непонятно, правда, что вообще можно будет трогать? Самого себя только, наверное... Но, может, хоть наблюдать удастся? Скажем, исторические события в натуральную величину...

Надрывно зазвенел телефон.

— Да-да. Шелест у телефона. Хорошо, подожду. — Он прикрыл мембрану ладонью и сказал: — Это Вячеслав Феликсович из Москвы меня вызывает. Ну, разговор на эту тему мы вскоре продолжим. Идею защитного хронополя начисто все же отвергать не следует. Но главное — это получить возможность двигаться поперек мировых линий, наладить связь между ними... Через двумерное время... Ну, ладно, все это мы еще обсудим. А на первый раз, пожалуй, хватит... — Тут он увидел Линькова, улыбнулся ему и показал глазами на Бориса.

“Он уже знает, но думает, что я не знаю, — догадался Линьков. — И Борис, конечно, тоже так думает...”

Хронофизики, продолжая спорить и переругиваться, уходили. Шелест негромко басил в трубку:

“Да, Вячеслав Феликсович... Не совсем еще, но в основном... Есть новые обстоятельства, чрезвычайно важные... Лучше не по телефону...”

Борис подошел к Линькову. Он держался теперь свободно, без напряженности, и глаза были спокойные, чуть насмешливые.

— Рад с вами познакомиться, — церемонно сказал он. — Что же вы не пришли послушать мои объяснения?

— Коновалов на меня навалился, — вздыхая, ответил Линьков.

— Надеюсь, вы отделались легкими ушибами? — участливо осведомился Борис.

— Да, я тренированный, — сказал Линьков. — А ваш рассказ я с удовольствием послушаю в другой раз. Тем более, что мне придется его приобщить к делу... о смерти Левицкого.

— Главное я могу вам и сейчас сказать, — нахмурившись, проговорил Борис.

— Главное я и сам знаю, по-видимому, — отозвался Линьков. — Вы уже поняли, кому обязаны своим “возвращением”?

— Да, понял! Выходит, что самому себе! Но вы-то как все сообразили? Про Аркадия и про меня? Откройте секрет!

— К вашим услугам! — Линьков протянул Борису сломанный спичечный коробок. — Вот это ключик к делу Левицкого.

Борис долго разглядывал коробок.

— Не улавливаю! — сконфуженно сказал он.

— А вы на дату посмотрите.

— Дату? Ах ты, черт, проглядел! Действительно... 1972 год. Где вы это нашли?

— В зале у хронокамеры.

— Случайно?

— Не совсем. В зал-то я пришел не случайно. Этот коробок только подтвердил то, к чему привели логические выкладки.

— А со мной как было? — полюбопытствовал Борис.

— Ну, вы-то — порождение чистой логики! Логики плюс хронофизики.

— Неплохое сочетание! — пробасил незаметно подошедший Шелест. — Это о чем вы так, Александр Григорьевич?

— Объясняю Стружкову, как я его вычислил.

— Вычислили? И что, правильно?

Борис пожал плечами.

— Он Левицкого вычислил, а уж меня-то!

— Ну, знаете! — ужаснулся Шелест. — Да вы всех нас обскакали! Хотите, зачислю вас в институт внештатным сотрудником? Специально для таких вот случаев?

— Для таких случаев мне лучше оставаться на посту в прокуратуре, — сказал Линьков, — Может, у меня иммунитет теперь образовался... А то ведь без привычки у вас трудновато...

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Борис-72 оценил ситуацию по достоинству. Он прямо со смеху покатился, глядя на Аркадия.

— Нет, надо же! — восторженно стонал он. — Бедняжечка Аркадий! Славу у него уводят прямо из стойла! Дорогой ты наш первооткрыватель... первопроходец! Как перенесешь ты этот удар?

Аркадий весь побелел, но сдержался и заговорил относительно спокойно, только глядел куда-то в сторону.

— Интересно, как ты бы себя чувствовал на моем месте! Ржет, как нанятый. Смешно ему! Вы что же, всерьез думаете, что я за приоритет переживаю?

Мы всерьез это думали, но дипломатически промолчали.

— Ну, просто я обалдел, элементарно обалдел, неужели непонятно?! — сказал Аркадий, правильно оценив наше молчание. — Ну, не поверил я сразу, виноват. Да и теперь еще не вполне... Вот объяснишь мне, Борька, тогда я окончательно поверю...

Суть моего открытия была так проста — во всяком случае, для хронофизиков, — что изложил я ее в два счета. Для ясности набросал чертежи — все тем же прутиком, уже изрядно обломанным.

Когда я кончил, оба они некоторое время молчали.

— Ну, Борька! — выдохнул вдруг Борис. — Я... знаешь... я уже вижу, как меня девушки на улице спрашивают: “Скажите, вы не тот Стружков, который...”, — а я им скромно так отвечаю: “Да, знаете ли, это я самый...”

— Да брось ты со своими девицами! — заорал Аркадий. — Ты понимаешь, что Борька сделал?! Нет, скажи, ты понимаешь?! А то сам он вроде ни черта не понимает. Сделал элементарно-гениальное открытие и сидит помалкивает! Нет, ты посмотри, как у него все просто и надежно! И, небось, по голове не трахает... а, Борька? Вот! А у меня трахает! И вообще у меня все в лоб сделано, примитивно-прямолинейно...

Когда Аркадий чем-нибудь восхищался, он тоже не знал границ. А там, где речь шла о хронофизике, он умел восхищаться.

— Да чего там сравнивать, — не унимался он, — вы сами посмотрите: поле я брал однородное, как всю жизнь мы брали... а весь мой вклад исчерпывается элементарными упражнениями в области математической физики...

Аркадий торопливо набрасывал прутиком формулы и схемы. Конечно, хуже у него не было. Может, он кое-что и не успел доработать, но в принципе это выглядело великолепно — смелое, остроумное математическое решение сложнейшей проблемы.

— Ну, что это, как людям везет! Всякие открытия на их мировых линиях совершаются, один я несчастный... —жалобно заныл Борис-72. — Какая-то у меня линия захолустная! Ни тебе происшествий, ни тебе открытий... и не исчезает никто...

— Будет вам и белка, будет и свисток! — заявил Аркадии, — Раз мы здесь, ты за свою линию можешь не беспокоиться — не такие еще дела завернем! Борька! — Он снова вцепился в меня, — Ну, запряг ты свои градиенты в работу, а дальше что? Так и рванул сразу в двадцатое мая?! Где ж ты там лазил, что мы тебя не видели?

Я начал рассказывать, а попутно уточнял у Аркадия, что же происходило на самом деле. В общем-то я сам уже понимал почти все. Разговаривали на лестнице два Аркадия — этот и “тамошний”. И насчет спичечного коробка я правильно догадался.

— Пустой коробок был, — сказал Аркадий. — Плохо то, что я его где-то там, на той линии, выронил. Найдет его какой-нибудь дотошный товарищ, увидит дату...

— Да ну, станет кто разглядывать дату на сломанном спичечном коробке! — возразил Борис-72.

Я им все рассказал, как было. Объяснил Бори-су-72, что никакой петли не было: Нина и Ленечка видели меня в институте около одиннадцати часов, а я, вернувшись в прошлое, исчез из института не позже восьми, да еще и таблетки прихватил.

Таблетки прихватил... — пробормотал Борис-72. — Погоди! Я правильно понимаю или все еще путаю? Это, выходит, ты создал нашу мировую линию?

— Кажется... — смущенно ответил я. — Вообще-то я не хотел... не имел в виду...

— Оно и видно, что ты все это нехотя делал, шаля-валя. Мог бы придумать что-нибудь поинтересней... Спасибо, хоть моего Аркадия спас!

— Зато мне он веселенькую жизнь устроил! — сказал Аркадий, криво усмехаясь, — Это ж надо — такой удар с тыла! И в такую минуту! Представляете: вышел я из хронокамеры живой-здоровый, значит, моя теория доказана! Ну, настроение, сами понимаете, сложное: с одной стороны, успех, а с другой... Из-за всех этих мыслей я даже не сразу сообразил, что если Аркадий Левицкий в этом мире погиб два года назад, то вахтер на проходной заорет с перепугу при моем появлении. Вошел я в проходную — Макарыч смотрит на меня как ни в чем не бывало и говорит: “Поздненько вы сегодня, устали небось!” Я думаю, что же это случилось, и ничего сообразить не могу... То есть понимаю, что Аркадий, очевидно, не… не сделал...

— А почему ты, собственно... — начал Борис и запнулся. — Ах, ну да... ты ведь договорился, что он глотнет таблетки после твоего ухода?

У Аркадия лицо свела судорога. Всем нам опять стало тяжело. Но в конце-то концов никуда от этого вопроса не уйдешь... Надо только без эмоций, по-деловому...

— А как вам вообще пришла в голову такая идея? — спросил я. — Вы так сразу и договорились, при первой встрече?

— Нет, не сразу, — помолчав, ответил Аркадий. — После первого перехода я немного подладил камеру, сделал второй переход, потом третий. Из камеры я не выходил, так что возвращался каждый раз в свой мир. Потом не утерпел... Перемещался я, разумеется, вечером, когда в зале уже не работали... Но я сообразил: раз я выйду, то вмешательство в прошлое неизбежно совершится, пусть даже небольшое, и через два года на том конце, в будущем, некому будет камеру включить...

Я снова вспомнил погасший глазок своего пульта. Что и говорить, Аркадий куда лучше меня продумал все последствия... Аркадий помедлил и сказал, смущенно улыбаясь:

— Вот поэтому мне и пришлось в обязательном порядке встретиться с самим собой.

— Почему же в обязательном порядке? — не понял я.

— А к кому же мне было обратиться, как не к самому себе? Я договорился, что он через два года повторит мой опыт — отправит в прошлое камеру и включит ее на автомат, чтобы я мог вернуться, — объяснил Аркадий.

— Вот это да! — ошеломленно пробормотал Борис.

Решение Аркадия было не просто эффектным: оно вытекало из всей логики наших представлений о времени и в то же время выглядело так парадоксально, что не каждый бы до него додумался. Но Аркадий есть Аркадий.

— Так что действия мои были в известной степени предрешены заранее, — без воодушевления продолжал Аркадий. — Мне повезло, я застал Аркадия в лаборатории. Впрочем, я помнил, что в тот период он... ну то есть я... часто засиживался там один... Это было шестнадцатое мая...

Я покраснел. Борис-72 тоже.

— Ну, свои эмоции я описывать не буду, — скороговоркой сказал Аркадий, — вы сами сегодня это испытали. В общем-то, конечно, ради одного этого стоило... Говорили мы долго, допоздна... Тогда и сообразили... Кто первый высказался, не помню, да это и неважно — думали-то мы одинаково... Решили действовать, назначили встречу на двадцатое... Потом я отправился в зал. Ребята, до чего странно было входить в камеру и знать, что ее включил — два года спустя — человек, который только что с тобой говорил, который еще здесь... В общем, переместился я обратно, встретил того же Аркадия, только на два года старше... Посмеялись: почему это, мол, я так опоздал на свидание — целых два года... Потом я кое-как перекантовался четыре дня на нелегальном положении в 1972 году.

— А ”то еще зачем? — удивился я.

Аркадий слегка смутился.

— Ну, просто у меня поле было рассчитано точно на два года... А пересчитывать все из-за этих четырех дней... Знаешь, расчеты у меня очень сложные, делать их наспех, да еще в таких условиях... ну, представляешь, сидел я в Заречье, у деда Карася... Хрен там рассчитаешь, в таком шуме и гаме... да еще без ЭВМ...

— Дал бы тому Аркадию, — посоветовал Борис-72.

— Ну... тоже и ему с этим возиться, на глазах у Бориса...

— Это у меня, что ли? — поинтересовался Борис-72.

Аркадий хмыкнул и, сощурившись, уставился куда-то вверх.

— Я, знаешь, и сам уже сбиваться начал! — сказал он после паузы. — Нет, это не у тебя. Это ведь был 1972 год на линии II, которая возникла 16 мая 1970 года, после первой моей встречи с двойником. А ты, братец, находишься во-она где, на линии IV, которую оборудовал специально для тебя твой лучший друг Борис Стружков, обитавший до вчерашнего вечера в 1970 году на линии III. Видишь, как все просто и понятно...

— Куда уж проще! — с тоской сказал Борис-72.

— Не хнычь! — наставительно произнес Аркадий. — Ну, посидел я у деда, а потом двинул обратно, в двадцатое мая 1970 года...

— К тому же Аркадию? — отупело спросил Борис. — Или уже к другому?

— Зачем же мне к другому? Все дело заново начинать? К этому же Аркадию, конечно. Но с той минуты, как мы встретились, мировая линия опять начала отклоняться. И это был уже третий по счету “я”. И третий мир...

— Мой мир... — сказал я. — Мир, где Аркадий Левицкий умер, а Борис Стружков поскакал в прошлое верхом на градиентах...

— Я что-то никак не соображу, ребята, — вздыхая, сказал Борис-72. — Вы-то уже насобачились мировые линии, как колоду карт, тасовать, вам и петли не страшны, и двойники нипочем, и море времени по колено! А мы народ серый, провинциальный...

 
— Сейчас я тебе все изображу в художественной форме! — Аркадий схватил прутик и начал чертить на песке. — Видишь? Вот эти дужки под номерами 1 и 2 — это мои первые переходы в прошлое и возвращения, — оба раза в свой мир, на линию I. А переход № 3 — это тот, когда я вышел из камеры и встретился с двойником. С этого момента начинается мировая линия под номером II. Она сначала двойная: это мы с Аркадием сидим и разговариваем... Масштаб, понятно, я не соблюдаю — говорили мы часа четыре, а я тяну линию чуть не на полгода, но это для наглядности.

— А дужка номер четыре —“это твое перемещение к тому же Аркадию, только на два года вперед? — спрашивал Борис-72.

— Старайся, Стружков, старайся! — подбодрил Аркадий.

— Кусочек двойной линии — это ты сидишь у деда Карася? А номер пять — твой переход в двадцатое мая 1970 года, все к тому же Аркадию, на ту же линию?

— Да. И, кстати говоря, эта отсидка в будущем гарантировала меня от встречи сразу с двумя Аркадиями. Прыгни я на ту же точку, где побывал однажды, и получилась бы святая троица — один Левицкий в трех лицах.

— Это что же получается, братцы! — ужаснулся-Борис-72. — Попрыгаешь туда-сюда и целый полк двойников наберешь? Нет, серьезно: это ведь осложнение не пустяковое!

— Если серьезно, — сказал Аркадий, — то я сомневаюсь, что это осуществимо. Наверное, имеется какой-нибудь запрет природы на второе попадание в одну и ту же точку. Есть у меня предчувствие, что такая вот точка — это какое-то особое место на мировой линии... разрыв, что ли... Ну, вроде воронки: говорят ведь, что в воронку бомба снова не погадает.

— Чепуха! — сказал Борис.

— В пространстве, может, и чепуха, — задумчиво возразил Аркадий, — а во времени... Вот я осмотрюсь на новом месте и посоображаю, как это проверить...

— А дужка номер шесть — это у тебя что? — спросил я. — По-моему, тут ты заврался...

— Нет... это я, собственно говоря, не так реальный переход, как свой замысел изобразил, — откликнулся Аркадий.— Дальше: это вот линия III, “твоя” “линия, которую породил мой переход номер пять. Тут нас с Аркадием опять двое. Его линия обрывается — тут, где я крест поставил, — а я перехожу в будущее. Это и есть эксперимент... — Он вздохнул. — То есть, понимаете, я рассчитывал, что с момента моего первого перехода моя судьба, моя “личная” мировая линия стала совершенно самостоятельной, изолированной от судьбы того Аркадия. Значит, если я выйду из камеры в том мире, где Аркадий Левицкий не существует с 1970 года... вот, я показал, что его нет, пунктиром... то начну здесь заново свою линию, то есть свою дальнейшую жизнь...

— Что и говорить, эффект был бы потрясающий, — заметил я. — Воскресший покойничек бодро выскакивает из хронокамеры — и жизнь начинается заново! А я тебе все подпортил...

— Пес с ним, с эффектом, — рассеянно ответил Аркадий, глядя на свой чертеж, — Ты лучше объясни, все я правильно изобразил или у тебя еще тайны в заначке имеются?.. Ну, высказывайся, не тяни! — И он перебросил мне прутик. — Я не изображал то, что ты натворил. Сам отчитывайся!

— Тайны не тайны, а дополнить кое-что тут надо, не говоря уж о том, что ты действительно не изобразил “мою” линию, на которой мы в данный момент находимся... Не изобразил, конечно, из зависти: небось, ни на одной из твоих линий нет такого шикарного комплекта — два Левицких плюс два Стружкова! — Я говорил все это, дорисовывая чертеж Аркадия. — Вот линия III, где ты рассчитывал обосноваться начиная с 1972 года. И ты, наверное, там и вправду обосновался... вот я покажу это пунктиром... На этой линии ты, надо полагать, вышел в 1972 году из хронокамеры и напугал весь институт. Но зато на этой линии с вечера двадцать третьего мая 1970 года отсутствует Борис Стружков. Потому что я... вот, покажу себя линией с точками... я из двадцать третьего мая 1970 года совершил переход в двадцатое мая того же года. Пока вы секретничали на лестнице, я забрал в лаборатории таблетки, вообще начал действовать, и обе ваших линии отклонились, а вместе с ними — линия присутствующего здесь моего двойника, который бездарно проторчал весь этот вечер в библиотеке…

 
— Да. ведь ты тоже просидел весь вечер в библиотеке, сам признался! — завопил, обидевшись, Борис. — Это же нечестно!

— Он зато потом с лихвой наверстал! — сердито сказал Аркадий. — Будь ты трижды неладен, Борька! Ну, просто ведь безобразие: мы такое серьезное дело затеяли, а этот попрыгунчик орудует за нашей спиной и все превращает в какую-то идиотскую комедию... Таблетки он, видите ли, хапает, никого не спросясь... Спаситель! Нужен ты мне был, как рыбке зонтик!

Тут я всерьез обозлился.

— Тебе я, конечно, карты спутал, — сухо проговорил я. — Ты себе подготовил мир со свободным местечком, а я тебя перебросил сюда, где твое место занято. Ничего, как-нибудь и здесь устроишься. Зато, я думаю, Борис спасибо мне скажет, что его Аркадий остался в живых. А тебе, видно, мало одного трупа...

Тут я глянул на Аркадия и осекся: он откинул голову на спинку скамейки, закрыл глаза и стал ужасающе похож на того Аркадия, которого я увидел утром двадцать первого мая на диване в лаборатории... такое же бледное, застывшее лицо, и по нему пробегают световые пятна и тени трепещущих листьев.

Аркадий открыл глаза и выпрямился.

— Ты прав, — глухо сказал он. — Прошу прощения. Продолжай.

Сможем мы когда-нибудь позабыть все это? Или каждый раз будем вот так бередить раны друг другу?

— Ладно, продолжим. — Я опять начал чертить прутиком по песку. — Значит, здесь отклоняются четыре линии — две ваших, две наших. Все это вместе образует линию IV — ну, или мир IV, историю IV. Линии здешней, законной, так сказать, пары нормально тянутся к 1972 году, а мы с тобой, Аркашенька, в ефтом вот местечке, один за другим сигаем им вдогонку, словно кенгуру... Дуга номер 7: сигает Аркадий Левицкий; дуга номер 8: сигает Борис Стружков... А теперь объясни мне, Аркашенька, поскольку ты у нас гений и все понимаешь, — кто нам сигать-то позволил?

— Что-что? — спросил Аркадий. — Кто нам...

Он не договорил. Он так и застыл с открытым ртом.

Я об этом все время думал, пока он вычерчивал свою схему. Как же так? Аркадию пришлось попросить своего двойника, чтобы тот в будущем включил камеру на возвращение. Мою камеру некому было включить, и поэтому, как только я отклонил мировую линию, глазок на пульте погас. Ну, а кто же тогда подготовил для нас хронокамеру в зале да вдобавок включил автоматику не на один, а на два перехода?

Борис-72 тоже недоумевал.

— Я действительно не понимаю... — растерянно сказал он. — Ты никому не поручал, Аркадий? Ах да, ты же не мог...

— Почему это я не мог? — удивился Аркадий. — Я ведь сразу решил, что не останусь там, и обеспечил себе переход!

— Непонятно, как ты мог обеспечить, — сухо заметил Борис. — Аркадия ты уже не мог просить…

— А тебя? — Аркадий торжествующе улыбнулся. — Тот Аркадий в записке должен был объяснить, что произошло, и попросить тебя, чтобы ты в 1972 году включил хронокамеру... Почем же я знал что начнется такая катавасия: что исчезнет записка, начнется расследование и ты полезешь в прошлое...

— Все это, положим, относится не ко мне, а к нему, — возразил Борис, кивнув на меня, — Но дело не в этом. А вот что случилось с запиской? Борька, ты что-нибудь понимаешь?

Я ничего тут не понимал. Кто-то вроде заботится обо мне и Аркадии, включает хронокамеру для перехода. И в то же время кто-то крадет записку, без которой ужасающий эксперимент Аркадия теряет всякий смысл: остается факт смерти без каких-либо объяснений. Можно подумать, что этот таинственный некто умышленно создал такую хитрую путаницу: сначала украл записку, чтобы заставить меня вернуться в прошлое и тем самым изменить мировую линию, а потом подсунул нам хронокамеру, которая перебросила нас вперед по этой новой линии... Но если так, то он находится здесь же, в этом мире. Если камера доставила нас с Аркадием сюда, — значит, здесь она и была включена!

Аркадий, видимо, тоже проделал этот несложный расчет. Он нахмурил брови и решительно заявил:

— Все понятно! Он здесь! И я знаю, кто это! Ну, правильно, тут и гадать нечего... Только один человек знал, что происходило вечером двадцатого мая в институте. Он один знал не только об Аркадии, но и обо мне. Знал, что я случайно оказался в той же камере вслед за Аркадием…

— Борька, — быстро сказал я, — ну-ка, напряги память, вспомни, что было у вас с Аркадием после той ссоры…

Борис удивленно поднял брови.

— Ничего вроде не было... — медленно ответил он. — Работали по-прежнему... Я не знаю, что тебя интересует.

— Его интересует, — вмешался Аркадий, — рассказывал тебе твой Аркадий что-нибудь о том вечере... о двадцатом мая?..

— Нет... ничего... — пробормотал Борис. — Сами понимаете, я бы тогда все знал...

Ну, правильно. Но как это могло получиться, что Аркадий ничего ему не сказал? Прикинем. Аркадий вернулся в лабораторию — таблеток нет. Он начал искать — ничего не нашел, растерялся, потом... потом он бросился в зал... Зачем?

— Зачем он побежал в зал, хотел бы я знать? — пробормотал Аркадий. И тут меня осенило.

— Ты рассказывал ему о своем уговоре с тем Аркадием... ну, который включил тебе камеру на линии II? — спросил я.

Аркадий нетерпеливо пожал плечами.

— Чего мне было ему рассказывать? Это ведь был тот же самый Аркадий, и он помнил все, что произошло при первой нашей встрече, включая уговор о камере. Он ведь только после второй встречи перешел на линию III.

— Ах, да, — сконфуженно согласился я, глядя на чертеж. — Ну, тем более... У меня вот какая идея. Когда этот Аркадий увидел, что таблетки исчезли, он, видимо, решил, что цепь событий изменилась и что ты теперь, попав снова в будущее, уже узнал об этом... И что, может быть, ты включишь оттуда ему камеру, чтобы вы могли встретиться и объясниться…

— Возможно, — согласился Аркадий, — А вместо пустой камеры он увидел тебя? Представляю, как он обалдел!

— Он скорее всего подумал, что это “его” Борис... ну, ты, Борька... что ты почему-то вернулся в институт, забрал таблетки и каким-то образом попал в камеру...

— И камера эта у него на глазах куда-то утащила Бориса, — докончил Аркадий. — Однако утром Борис преспокойно является на работу и намертво молчит о вчерашнем... Действительно, ситуация! Ведь он даже и спрашивать Бориса не решался: а вдруг в камере был какой-то другой Борис, а этот ничего не знает?

— Я-то спросил бы рано или поздно, — заметил я. — Но Аркадий Левицкий на такой риск не пойдет: а вдруг он окажется в смешном положении!

Постойте, братцы, — вмешался Борис. — Что Аркадий мне не сказал ничего — это я понимаю, это он действительно из самолюбия... Но почему он сам-то обо всем атом вроде позабыл? Он ведь лучше Бориса знал, что перемещение возможно. Почему же Борька немедленно взялся даже за абсолютно самостоятельные расчеты, а он все эти два года ничего не делал? И потом... Аркадий, он твои расчеты знал?

— Знал! — ответил Аркадий. — Основные формулы я написал заранее, принес с собой. Таблетки выложил на стол, а сверху — листок с расчетами... Он ведь должен был их тебе оставить вместе с запиской, я же говорил...

Меня вдруг словно кипятком обдало. Я вспомнил, как в лаборатории стукнул со злости кулаком по столу... по листу бумаги... Как обнаружил под ним таблетки, завернул в этот листок, чтобы они не рассыпались, сунул в карман. Руки меня плохо слушались, но я все же полез в карман, достал сверток с пачечками, развернул... Формулы, схемы...

— Вот — пробормотал я, протягивая листок Аркадию. — Вот... наверное, я даже не заметил...

Я стоял, как дурак, с листком в одной руне и горстью пакетиков в другой. Два пакетика упали на землю. Аркадий поднял их, а потом сгреб у меня с ладони остальные.

— Пригодится, — сказал он, пряча пакетики в карман, — Вряд ли у меня сон улучшится после всех этих прогулочек по времени... А теперь хватит трепаться, ребята. Пойдемте.

Мы не спрашивали, иуда. Ясно было, что нам необходимо найти здешнего Аркадия.

У выхода из сквера Борис остановился.

— Братцы, — смущенно сказал он, — пожалуй, лучше я один схожу... Может, он еще и не явился в институт, что ж тогда — Словом, вы меня подождите…

И он быстро зашагал к институту.

Аркадий прислонился к ограде, достал сигарету, закурил.

— Кстати, — спросил он, внимательно изучая кольца дыма, — это ты, небось, ломился вчера вечером в мою квартиру? Нигде от тебя покою нет!

— Квартира вовсе не твоя, — мстительно сказал я. — А ты нахально влез туда. Вот и пришлось удирать через черный ход! А не лазь без спросу! Так тебе и надо!

— Да ну тебя! — сердито ответил Аркадий. — Сам-то хорош! Нахально дрыхнет в комнате Левицкого, а Левицкий должен на скамейке в сквере...

Ага! — Я сочувственно покачал головой. — То-то Левицкий таким хриплым голосом спрашивал утром по телефону Левицкого! Простудился в сквере. И мозги, видно, отсырели за ночь. Неужели нельзя было как-то остроумней намекнуть своему двойнику о себе? И вообще вел ты себя нелепо!

Аркадий вдруг обиделся.

— Нелепо! Скажите, пожалуйста, какой умный! А что мне было делать? Я как понял из слов Макарыча, что мое место здесь занято, так сразу отправился к двойнику выяснять отношения — почему он сорвал эксперимент? Гляжу, нет его дома. Я пробрался потихоньку, в последнюю минуту проскочил: только я в комнате очутился, слышу — Анна Николаевна вышла, дверь на все запоры закрывает. А Аркадия нет как нет. Я уж начал дремать — вдруг слышу: условный звонок! Аркадий так звонить не станет, он просто будет дозваниваться погромче, чтобы Анна Николаевна открыла. Значит, здешний Борис. А мне с ним, сам понимаешь, ни к чему было встречаться, не повидав Аркадия. Ну, я, естественно, ходу из квартиры. Засел в скверике, жду — он не выходит, и Аркадий не идет. Ждал я, ждал, потом примостился кое-как на скамейке и часа два-три поработал над собой... Ругал я этого Бориса последними словами, конечно: чего ему дома не спится и не сидится! Утром звоню. Ты говоришь, почему я именно насчет снотворного напомнил? Да потому, что это наверняка! Ему эти таблетки на всю жизнь запомнились, можешь не сомневаться! Но когда я в сквере опять увидел Бориса, я ему чуть морду не набил: ну, чего он у меня всю дорогу под ногами толчется!

— Слушай, ты в самом деле думаешь, что камеру отправил за нами в прошлое здешний Аркадий? — спросил я.

Аркадий пожал плечами.

— А кто же еще? Он один все знал. Ну, расчетов у него не было, оказывается... Но за два года он их вполне мог восстановить, принцип-то был ему известен... Про меня и про тебя знал тоже он один. Особенно про тебя. Никому другому и в голову не пришло бы включать автомат на двукратное возвращение. Нет, это-то дело ясное! Я вот чего не пойму: куда записка девалась?

Я со вчерашнего дня об этом думал, но все как-то мимоходом, а теперь вдруг ясно ощутил недостающее звено... Я уставился на асфальт тротуара, словно видел на нем веер расходящихся мировых линий... а среди них — еще одну, никем из нас не вычерченную, не замеченную... У меня дыхание перехватило.

— Аркадий, — с трудом заговорил я, — помнишь, я рассказывал, что меня видели в одиннадцать вечера в лаборатории?!

Аркадий нахмурился, стараясь сообразить.

— Ты думаешь, был еще один?.. — после паузы сказал он.

— Ну, я ведь включил камеру на автомат — начал я.

Я брел почти вслепую, пытаясь воссоздать ход событий, которых не видел и не увижу.

Но сейчас мне казалось, что я вижу... В лаборатории темно. Входит человек и зажигает свет. Он видит лежащего на диване Аркадия. Почему-то начинает расхаживать по лаборатории, с минуту стоит у окна, о чем-то раздумывает. Потом поспешно выходит из лаборатории — куда-то идет по боковой лестнице. Возвращается. Берет листки из записной книжки. Замечает мою камеру, зеленый глазик на пульте, подставку — удивленно смотрит на все это... идет к камере — Входит внутрь, не зная, что камера послушно ждет, пока в нее ступит человек... любой человек... чтобы автоматически закрыться и бросить этого человека на три дня вперед — туда, где меня — нет, уже его— ждут объяснения с Линьковым и с Ниной... и похороны Аркадия… Человек, который взял записку Аркадия — Человек, которого Нина видела в окне лаборатории, а Ленечка Чернышев — в коридоре... Борис Стружков... Еще один Борис Стружков.

— Я что-то не пойму, откуда он мог взяться? С какой линии? — медленно проговорил Аркадий.

— А я тебе объясню. После линии II не сразу возник “мой” мир, который мы обозначили на схеме цифрой III. Была еще одна, промежуточная линия. И вот откуда она получилась. Аркадий оставил записку — Утром ее нашли. Борис тоже ее прочел и расчеты твои видел. Он, наверное, не стал долго раздумывать, а сразу решил, пользуясь твоими расчетами, ринуться в прошлое.

— Тоже меня спасать? — жалобно спросил Аркадий.

— Вероятно, — согласился я. — Ну, а почему он появился так поздно и почему он не спас Аркадия — этого я не знаю... Одно несомненно: он почему-то, — конечно, не по злому умыслу — взял записку, шагнул в камеру и... все. Его швырнуло в двадцать третье мая, — уже на “моей” мировой линии. Он попал туда вскоре после того, как я отбыл в прошлое, — не позже, чем через час. Задержись я немного — и мы бы встретились...

— Ну, это положим, — сказал Аркадий. — Ты ведь сначала должен был привести камеру в прошлое и оставить ее там включенной. Иначе как он мог бы ею воспользоваться...

— Да, верно, это я ляпнул... Ну, все равно, факт остается фактом: он забрал записку, утром в лаборатории нашли труп... и началась история... Ну и свинью он мне подложил!

— Ты ему неплохо отплатил! — усмехаясь, сказал Аркадий. — Ни за что ни про что вышвырнуть человека в чужое будущее…

— Да — И вдобавок в будущее весьма каверзное, — признался я с искренним огорчением. — Разговоров не оберешься! Как примется за него Линьков — да и другие...

И тут мы увидели, что к нам идет Борис... вернее, бежит.

— Видал? — сказал Аркадий. — Борис явно на себя накликал беду, — все жаловался, что линия у него захолустная и неинтересная... Эй, Борька, что произошло?

Борис задыхался не так от пробега, как от злости.

— Читайте сами! — буркнул он и сунул Аркадию надорванный конверт.

Аркадий вытащил из конверта аккуратно сложенные листки.

— А почерк-то мой! — с интересом сказал он. — Это что же— расчеты?.. Хм, вот и записка... Ну, братцы, знаете! И этот Левицкий туда же!

— В прошлое? — с ужасом спросил я. Борис-72 сердито махнул рукой.

— Ну да... Ему, видите ли, захотелось срочно исследовать окрестности точки разрыва на мировой линии... Ты, Аркадий, с ним об этом говорил...

— Было дело, — пробормотал Аркадий, читая листки. — Говорили мы — Да... А расчеты у него получше моих... Он и твою идею нащупал, смотри, Борька!

Я посмотрел. Да, этот Аркадий сделал следующий шаг, вслед за своим двойником и мной.

— Ну, видишь, я был прав! — обрадовался Аркадий. — Это он включил камеру! Он пишет — слышишь, Борька, — что перед уходом включил камеру в зале на двукратное возвращение из 1970 года — Ого! “Для людей, один из которых спас мне жизнь, а другой дал ей подлинный смысл. Для самых близких мне людей”. Смотри ты, какую лирику разводят на этой спокойной линии!

Борис-72 уже остыл немного.

— Дурацкая история с этим письмом, — сказал он печально. — Аркадий его на своем столе оставил, а я даже не поглядел ни разу на его стол. Только теперь подошел — думаю, может, он приходил, записку оставил — и вижу...

— Ребята, — сказал вдруг Аркадий, — а чего мы, собственно, торчим здесь? Пошли выяснять отношения с дирекцией и прочими инстанциями. Рано или поздно придется ведь...

Когда мы подошли к проходной, Борис-72 заколебался.

— Ой, что сейчас будет, что будет, ребята! — с ужасом и восхищением прошептал он. — Так и попадают все!

— Ничего, поднимутся! — заверил его Аркадий. — Хронофизики — народ крепкий, они выдюжат!

И, распахнув дверь проходной, он громогласно заявил:

— Всем Стружковым — зеленую улицу! Шагайте, братцы!

Валя Темин задает вопросы

Без четверти девять чистый и выбритый Линьков явился в отдел и принялся выгружать из ящиков стола все свое нехитрое хозяйство. Без семи девять он уже завязывал тесемки последней папки. Без шести с половиной девять на пороге появился Савченко. Еще через три секунды, сообразив, чем занят Линьков, Савченко спросил:

— Ты что, кончил? Ну вот, а говорил — специфика!

Линьков хотел ему объяснить насчет специфики, но не успел: дверь опять распахнулась, пропуская Темина.

— Ага, ты здесь! — радостно воскликнул он, завидев Линькова. — Слушай, что мне сейчас Эдик выдал: будто у них там один не то к потомкам сиганул, не то вообще сквозь время провалился! Ты не слыхал?!

— Слыхал, — мрачно подтвердил Линьков. — Он вообще-то хотел сигануть, понимаешь, но не рассчитал, вот и провалился...

— Как же это его угораздило? — сочувственно спросил Савченко. — Не ушибся, когда проваливался?

— Ты вот шутишь, — проницательно сказал Темин, — а тут дело не шуточное! У них там для опытов поля оборудованы, понял? Вот он через поле и провалился, верно. Линьков?

— Угм, — сказал Линьков, удивляясь теминской осведомленности.

— Ну, если через поле, — тогда, конечно. Тогда каюк! Поле — оно не перина.

— Ну, безусловно, не перина! — снисходительно разъяснил Темин. — Поле — оно от тока получается, понял? А у них там токи будь здоров! Как шибанет — никакого тебе крематория не потребуется! Слушай, а его нашли? Этого, который провалился? Живой? Что рассказывает?

— Нашли, — протянул Линьков. — Живой. Говорит, позавчера погода отличная была, хоть загорай!

— Н-ну! Это я и сам знаю, что позавчера было. Он бы мне про завтра рассказал! Открыл бы, к примеру, какой номер по лотерее “Волгу” выиграет, я бы пошел, этот билет купил...

— Нельзя! — сказал Савченко, поднимая палец. — Государственная тайна! Но если ты завтрашним днем интересуешься, могу кое-что тебе открыть... Линьков завтра в отпуск идет!

— Ну, неужели?! — возопил Темин. — Кончил, значит! А, Линьков? Что ж ты молчишь? Рассказывай!

— Расскажешь тут!.. — укоризненно сказал Савченко. — Ты ведь как вошел — рта не закрываешь.

— Ну, молчу я, молчу! — воскликнул Темин.

— Да я уж рассказывал — попробовал возразить Линьков. — Ивану Михайловичу я все рассказывал, даже язык опух...

— А нам-то? Товарищам по работе! В порядке обмена опытом!

Линьков тяжело вздохнул и принялся излагать — в сокращенном, конечно, виде, на популярном уровне — историю своих приключений в дебрях хронофизики. Время от времени он поглядывал на своих слушателей и с удовлетворением убеждался, что вид у них обалдевший.

— ...Ну вот, значит, пожал я ему руку и спросил: “А как там — у вас! — Эдик Коновалов поживает?” — сказал он в завершение.

— Это где же “у них”? — помотав головой, спросил Темин. — Во вчерашнем дне, что ли?

— Как это — во вчерашнем? — с деланным удивлением ответил Линьков. — Все ты, Валентин, перепутал. Я ж тебе только что объяснил, что он к нам с другой мировой линии пожаловал... из другого мира... Из такого же, как наш, только события были в нем другие...

— Туманно ты очень излагаешь... — вздохнул Темин. — У Эдика я все понимаю, а у тебя даже что знал — и то перестал понимать... Прыгают эти твои Левицкие и Стружковы как угорелые, аж зло берет! Хорошо, хоть одного кокнули! — злорадно заявил он вдруг. — Допрыгался!

— Дошел ты. Валя, — огорчился Савченко, — уже радуешься, что человека кокнули...

— Нет, вы в меня хоть стреляйте, — заявил Темин, — а я не понимаю, откуда этот второй Левицкий взялся! Он же умер! Его же вскрывали! Это что же будет, если покойники вскакивать начнут? Никакая прокуратура не справится!

— Серый ты человек, — укоризненно сказал Линьков, — умрешь от серости, даже вскрытия не потребуется, чтоб определить, от чего умер. Я же говорил — из будущего он! Как только он в прошлое попал, так от своего двойника полностью отделился, стал самостоятельным — вот и остался жив... Понял?

Валя вникал, напряженно морща лоб.

— Ни черта я не понял! — признался он наконец чистосердечно. — Вроде тараканов...

— Каких тараканов? — неимоверно изумился Савченко.

— Двойники эти... — Темин брезгливо пошевелил пальцами в воздухе. — Ползают в разные стороны, а где который — не разберешь... Ну ее, эту науку! Недаром Эдик к нам переходить собирается...

— Но пасаран! — мрачно сказал Савченко. — Займу круговую оборону и буду стоять насмерть!

— Да ты что! — обиделся Валя. — Он же парень во!

— Слушай, Александр, — спросил Савченко, — ты-то как в этом во всем разобрался, а? Неужели же сам?

— Где там... Целая бригада хронофизиков меня вытаскивала, а то конец бы мне! Это я сейчас такой герой... Ты бы на меня вчера посмотрел! В голове сплошная каша, версии одна другой путаней.

— Ничего удивительного, — посочувствовал Савченко.

Темин убежденно кивнул:

— Я вот только слушал — и то у меня, чувствую, все извилины в мозгу перепутались... Одних Левицких чуть не три штуки, а Стружковых вообще не счесть! Размножаются, как кролики... — Он с отвращением махнул рукой.

— Нет, отчего же... — возразил Линьков. — Они все-таки разные... Ну вот, например, с этим Левицким, который из будущего явился... К нему я постепенно подошел, от Стружкова, от его путешествия во времени. Сначала, значит, зацепился за саму эту возможность — отправиться в будущее или в прошлое. Потом уже и второй шаг напрашивается: в прошлом человек может встретиться с самим собой... Вот я и сообразил, что все эти фанты насчет Левицкого, которые ни в какие ворота вроде не лезут, преотлично объясняются с этой точки зрения. Откуда взялся человек в запертой лаборатории, почему Левицкий с Берестовой говорил как-то невпопад, и костюм на нем Берестова видела какой-то странный, а больше никто этого костюма не видел, хотя переодеваться Левицкому было негде и некогда. Ясно, что это был другой Левицкий. Теперь, откуда он мог приходить? Конечно, из будущего, — в прошлом путешествовать по времени не умели. Из какой хронокамеры он вышел? Надо полагать, не из лабораторной, поскольку Левицкого в странном костюме встретили на лестнице. А “здешний” Левицкий сидел в это время в лаборатории. Начинаю выяснять, откуда Левицкий мог по лестнице идти: таким путем добираюсь до зала хронокамер, и оказывается, что одна камера там вполне на ходу. Ну, вдобавок я и спичечный коробок нашел, это уж просто повезло... В общем, тут никакой мистики, все согласно законам павловского учения...

— Мистики, может, и нет, но морально тяжело, — вздохнул Савченко. — А с этим вторым Стружковым как же?

— Тут я совсем уж запутался... — смущенно улыбнулся Линьков. — Он мне говорит, что выходил из камеры, а я одно про себя повторяю: “Не может быть!” Потому что я твердо знаю, что если он вышел из камеры да еще записку забрал, то в наш мир вернуться не может. А он тут как тут! Смотрю я на него и твержу, как попугай: с нашей линии сошел — на другую линию попал, с нашей сошел — на другую попал... А всего-то и нужно было — перевернуть этот самый тезис: с другой линии сошел — на нашу попал!

— Ну и что? — тупо спросил Темин, потирая лоб. — Сошел — попал, попал — сошел... Говори ты ясно, прошу тебя!

— Так я и говорю ясно! Понимаешь: раз он на нашу линию попал, значит, с другой пришел...

Темин ошалело посмотрел на Линьнова, сморщился и хрипло пробормотал:

— Значит, который попал — он сначала сошел... а потом пришел... Сошел... пришел... дошел... — Он медленно поднялся, хватаясь за стул.

— Ты что, Валентин? — заботливо спросил Савченко. — Переутомился? Глаза у тебя какие-то нехорошие стали...

Темин молча поматывал головой, словно бык, оглушенный ударом.

— Ого! — воскликнул Линьков, поглядев на часы. — Мне еще в бухгалтерию надо, отпуск оформлять! Ну, я пошел...

Он подхватил свои папки, торопливо огляделся, не забыто ли что.

Смуглый, широкоплечий парень отделился от стены коридора, которую он подпирал, и решительно шагнул навстречу Линькову.

У Линькова сразу похолодело в груди.

— Александр Григорьевич, — радостно сказал Борис Стружков, — наконец-то вы освободились! Там у нас одна история в институте случилась... Да нет-нет... вы не думайте... это совсем не то, это совсем другое дело! Там, знаете, Левицкий...
 

Вместо послесловия
О ФАНТАСТИЧЕСКОМ ДЕТЕКТИВЕ, О СВОЙСТВАХ ВРЕМЕНИ, О ДВОЙНОЙ ЛОГИКЕ И О МНОГОМ ДРУГОМ

Вот мы и расстаемся со своими героями. И чувствуем при этом не только грусть, но и тревогу. Очень уж сложная судьба у них получилась по нашей вине, а мы их бросаем в трудную минуту, и кто знает, как они выкрутятся!.. Как встретят в Институте времени-1972/1V появление двух Стружковых? Удастся ли когда-нибудь нашим героям, оказавшимся на разных мировых линиях, встретиться друг с другом?

Все это, к сожалению, покрыто весьма густым мраком неизвестности.

Недавно мы встретились со своими героями за чашкой кофе. И Линьков сообщил, что некоторые из его знакомых, прочитав нашу книгу, были разочарованы Например. Валя Темин выразил такое мнение “Не тянет эта штука на детектив слишком много всякой науки напихано!” А Борис добавил, что Эдик Коновалов, наоборот, заявил: “Никакая это не фантастика: приключений мало, а рассуждений всяких завались И вообще — труха!”

Нина Берестова, которая пришла вместе с Борисом, сказала, что суждения Темина и Коновалова поверхностны и неинтересны Ей же лично кажется, что в нашей книге действительно есть серьезный недостаток, уж слишком свободно мы обращаемся со временем, и хотела бы она знать, имеются ли какие-то научные обоснования для того, что мы написали про время.

В общем, нам в тот вечер здорово влетело от читателей. И мы поняли, что были не правы, полагая, будто нам достаточно написать книгу, а дальше читатели пускай сами разбираются. Мы обязаны рассеять все недоумения и объяснить читателю, почему мы написали так, а не иначе.

Итак, прежде всего — почему? “Что такое фантастический детектив?” — спросит читатель, который об этаком гибриде никогда и не слыхал. И не мудрено ведь в советской литературе такой жанр фактически не существует. И мы сразу же обратились к мировой литературе в поисках образцов.

Но жанр фантастического детектива явно не пользовался особым вниманием и среди зарубежных писателей. После долгих поисков мы обнаружили всего две книги, в какой-то мере отвечавшие нашим представлениям о том, как должен выглядеть наш гибрид Это были романы Айзека Азимова “Стальные пещеры” и “Нагое солнце”.

Здесь было все, как положено в детективе: труп на первых же страницах, следователь, загадка, логические рассуждения. Все здесь было, как положено в фантастике: общество будущего, космические ракеты, мыслящие роботы, планеты дальних солнц. Преступление было неразрывно связано с фантастическим открытием, расследование убийства переплеталось с научным поиском.

И тут мы поняли, почему этот замечательный жанр так скудно представлен в литературе.

Дело в том, что, если пишешь фантастический детектив, приходится следовать двойной логике.

Ведь герой детектива раскрывает преступление и находит преступника на основе анализа фактов и строгих логических рассуждений. Из малозаметных деталей он строит сложную цепь догадок и в конце концов воссоздает подлинную картину происшествия. Своим успехом он обязан аналитическим способностям человеческого разума.

В фантастике герой попадает в необычные, странные, иногда фантастические условия, и главным его оружием опять-таки являются логические рассуждения. Сопоставляя события, обстоятельства, детали, он постепенно, шаг за шагом приходит к пониманию сущности происходящего, совершает научное открытие или просто находит необычный, но логически обоснованный выход из предложенной необычной ситуации И своим успехом он тоже обязан аналитическим свойствам нашего разума.

В фантастическом детективе действует двойная логика. Ведь преступление здесь непременно связано с каким-то фантастическим научным открытием. Поэтому следователь вынужден тут рассуждать, как ученый, а ученый — как следователь.

И поэтому мы пошли на компромисс.

Мы решили, что у нас будут два равноправных главных героя. Один будет ученый, а другой — следователь И оба они будут соревноваться в разгадывании как самого преступления, так и его научной подоплеки. Мы поставим их в одинаковые условия, вооружим одинаковым знанием фактов и поглядим, кто раньше придет к цели. А чтобы никто из них не имел форы, мы решили, что каждый получает право на очередной ход только после хода другого.

Так сама собой определилась необходимость чередовать главы “хронофизические” с главами “следовательскими” Право первого хода было решено жребием. Все остальное зависело уже от самих героев. Понятно, каждый из нас пытался помочь своему герою и осложнить задачу другому, но в конечном счете оба героя оказались на высоте.

И вот, когда все было готово и оставалось только выстрелить из стартового пистолета, мы вдруг увидели, что забыли небольшую, но весьма существенную деталь.

Мы забыли придумать само преступление!

Законы избранного нами жанра требовали, чтобы преступление было совершено с применением научно-фантастических средств Очень соблазнительно было совершить преступление руками человекоподобного робота, но мы вовремя спохватились — это уже было у Азимова. Впутывать в историю инопланетных пришельцев нам не хотелось. И тогда появилась дерзкая и, как оказалось впоследствии, злополучная мысль — воспользоваться путешествиями во времени!

Так была решена судьба Аркадия Левицкого: ему предстояло погибнуть во имя науки.

И тут мы поняли, что раз мы собираемся писать о науке, то, значит, и книга наша должна быть научной по духу, то есть предельно логичной и реалистичной.

Но как это может быть — реалистическая книга о заведомо фантастическом событии?

А вот так. Пусть идея, лежащая в основе сюжета, и фантастична. Но все следствия из нее должны быть выведены с предельной научной строгостью. Все возникающие возможности должны быть прослежены в абсолютном соответствии с логикой. Никаких обманов, никаких передержек и фокусов за спиной у читателя! Если логика приводит к выводу, что человек, однажды убитый, должен воскреснуть, мы не будем стыдливо закрывать глаза и делать вид, что он все-таки умер. Нет, мы честно признаем суровую правду: да, воскрес! И не только признаем, но и покажем, почему, на каком научном основании это неизбежно должно было произойти.

Мы хотели, чтобы читатель все понимал, все замечал — и верил нам не слепо, а обоснованно. Поэтому мы добросовестно посвящали его во все тайны хронофизики, — пускай глядит и убеждается, что нигде нет подвоха.

И каждый шаг приходилось объяснять и читателям, и самим себе, и героям... Да, мы с горечью признаемся, что наши герои далеко не всегда оказывались на высоте положения! Они то и дело запутывались в паутине мировых линий, забывали, кто есть кто, где есть где и когда есть когда. От них помощи ждать не приходилось, а между тем соавторы сами позорно сбивались с толку и растерянно спрашивали друг друга: “Слушай, это который же Аркадий?” или: “А этот Борис откуда еще взялся?!”

Намучившись сами, мы поняли, что просто обязаны приложить к роману те чертежи, которые были единственным нашим компасом на перекрестках времени. Обязаны, если не хотим, чтобы читатель так же отчаялся что-либо понять, как наш Валя Темин.

Но, увидев, что получилось, мы вдруг усомнились: что же это такое? Детектив или задачник по хронофизике?

Поразмыслив, мы решили, однако, что первенец нового жанра должен казаться странным именно потому, что жанр новый и непривычный для всех, включая самих авторов. Успокоив себя этими соображениями, мы отнесли роман в редакцию и стали ждать, что будет дальше.

Судя по отзывам Темина и Коновалова, наша попытка сочетать свободу художественного вымысла со строгостью научного анализа, срастить логику расследования с логикой исследования потерпела неудачу.

Но мы еще не теряем надежды. Быть может, найдутся такие читатели, которым придется по вкусу наш логический пуризм, наша бескомпромиссная честность в борьбе с парадоксами времени, наш непривычный в художественном произведении, но близкий их сердцам строгий и последовательно научный подход к фантастической посылке.

Только эта надежда поддерживает нас, когда мы вспоминаем о главах, набитых нескончаемыми хронофизическими рассуждениями. “Трухой”, как сказал бы Эдик...

Нам осталось еще разъяснить, что научно и что фантастично в этих рассуждениях, и показать, что научен в них метод, а фантастична лишь исходная посылка.

Среди всех проблем, предложенных фантастами вниманию широкой общественности, проблема путешествий во времени является, несомненно, самой актуальной.

Марктвеновский “Янки при дворе короля Артура” путешествовал во времени без помощи всяких технических устройств — его просто стукнули дубинкой по голове. Вот до чего примитивна была техника всего восемьдесят лет назад! Сегодня, чтобы совершить даже самое простенькое путешествие в завтра или вчера, нужны хронокамеры, времебусы, вечемобили и прочие солидные транспортные устройства. И виновен в этом, несомненно, Герберт Уэллс, который еще в конце прошлого века (“Машина времени”. 1895) ребром поставил вопрос о роли техники в хронопутешествиях, хотя одновременно постарался отбить у читателей охоту к таким путешествиям.

С легкой руки Уэллса фантасты впоследствии так упорно атаковали проблему путешествий во времени, что даже видавшая виды общественность обратила внимание на это упорство и задумалась: а нет ли тут и в самом деле “чего-то”?

Не будем перечислять имена и названия книг, большинство которых известно читателю. Обратим лишь внимание на то, что сегодня никто не отправляет героев в будущее (или в прошлое) только для того, чтобы описать это самое будущее. Эпоха “чистых” путешествий во времени сменилась эпохой “временных парадоксов”.

Широко эксплуатируется, например, “парадокс дедушки”. Вы отправляетесь в прошлое и случайно убиваете там человека, который впоследствии должен был стать вашим дедушкой. В результате ваша бабушка не выходит за него замуж, не появляется на свет один из ваших родителей и, стало быть, не появляетесь на свет и вы. Да, но если вы не родились, то как вы могли отправиться в прошлое?!

Вот эти-то парадоксы мы и хотели исследовать. И мы начали с того, что продолжили до логического конца намеченные нашими предшественниками рассуждения.

Человек отправляется в прошлое: может ли он встретить там самого себя? Очевидно, может — об этом говорят факты (смотри, например, автобиографический рассказ М. Емцева и Е. Парнова “Снежок”). А если так, то может ли он убить сам себя? Тоже, очевидно, может. И что же тогда будет?

Заметим, что нас интересовала не столько моральная и юридическая сторона вопроса, сколько его логический аспект. Тем более, что моральные и юридические проблемы, связанные с этим, выглядят весьма запутанно. Впоследствии, возможно, появится нечто вроде хронокодекса, а пока...

Итак, повторяем: если путешествия во времени возможны, то мы неизбежно должны допустить и возможность встречи человека с самим собой. Но тогда это два физически раздельных существа, два человека, один из которых может и убить другого. Что же тогда произойдет?

Мы долго ломали голову над своим парадоксом. Прежде всего мы убедились, что ни один фантаст почему-то не доводил своих рассуждений до этого, казалось бы, логически очевидного конца. Тогда мы стали выяснять, какие решения были предложены для других случаев. Мы рассуждали так: по существу, Аркадий собирается особым образом сделать то, что много раз делалось в фантастике, а именно — изменить прошлое. Посмотрим, что должно при этом произойти в будущем.

Согласно Рэю Брэдбери (рассказ “И грянул гром”), даже самое ничтожное изменение прошлого приводит к кардинальным переменам в далеком будущем. Согласно Айзеку Азимову (“Уродливый мальчуган”), воздействие, оказанное на прошлое, постепенно “затухает” во времени, подобно кругам, расходящимся по воде от брошенного камня. Только специально рассчитанные воздействия (МНВ из романа того же автора “Конец Вечности”) могут привести к заметным изменениям будущей истории. Согласно Роберту Хайнлайну (“Дверь в лето”) и Генри Каттнеру (“Работа по способностям”), человек, явившись в прошлое, не может изменить свою будущую судьбу, ибо она создана “намертво”; поэтому он может только повторять уже совершившиеся события. Очевидно, в частности, что в его судьбе было предусмотрено также и это возвращение в прошлое и все, что он при этом сделает. Такого рода биография содержит, стало быть, то, что мы называем “временной петлей”. Наконец, согласно Меррэю Лейнстеру (“Рядом во времени”), всякое вмешательство в прошлое создает как бы ответвление от уже происшедшей истории: возникает мир, “параллельный” нашему во времени, но с другой историей (начиная с момента вмешательства).

Мы перечислили только главные варианты найденных нами ответов. Неискушенному читателю может показаться, что между решениями Брэдбери и Лейнстера нет существенной разницы. Для такого читателя заметим, что, по Брэдбери, мир един, и человек, изменив его историю, просто создает вместо него другой мир, а по Лейнстеру. миры с разными историями существуют бок о бок, — это параллельные миры, миры-варианты.

Итак. в фантастике мы не нашли ответа на мучивший нас вопрос: что произойдет с Аркадием-72, когда Аркадий-70 покончит самоубийством? Мы даже начали понимать своего героя: если его также мучил этот вопрос, то не удивительно, что он попытался решить его экспериментально. Ведь что ни говори, для нас это вопрос теоретический, а для него. непосредственно занимающегося проблемами хронофизики, это такая же животрепещущая задача, как. скажем, для автомобилестроителей задача создать надежную машину. Известно, что самолеты, автомашины и прочие транспортные средства подвергают при испытаниях самым серьезным пробам, вплоть до разрушения: аналогично должно, по-видимому, обстоять дело и в нашем случае.

Отчаявшись найти ответ и не располагая теми возможностями экспериментальной проверки, какими располагали наши герои, мы решили рассуждать сами.

Допустим, сказали мы себе, путешествие во времени возможно. Тогда нужно допустить, что возможна и встреча с самим собой. Вот стоят друг против друга два Аркадия: один — из прошлого, другой — из будущего. Предположим, что они решили с этого момента не расставаться. К чему это приведет?

Понятно, что вместо мировой линии одного Аркадия мы получим теперь две мировые линии двух Аркадиев, протянутые рядышком в будущее. Предположим, что наши герои опять дожили до того самого 1972 года, откуда стартовал “Аркадий-путешественник”. Означает ли это, что кто-нибудь из них должен теперь сесть в машину времени и отправиться обратно, в 1970 год? Разумеется. нет — ведь каждый из них свободен в своих поступках (никакой мистики мы не признаем, поскольку оба являемся убежденными диалектическими материалистами, что легко заметить по нашей книге). Остается признать, что “новый” 1972 год отличается от “исходного”, и. следовательно, приход Аркадия из будущего изменил историю мира, создал несколько иную историю, в которой уже не обязаны повторяться прежние события. Да и как они могут повторяться, если теперь вместо одного Аркадия сразу два!

Так, шаг за шагом, мы выясняли для себя все новые и новые детали несуществующей науки — хронофизики. Мы, конечно, не собираемся превращать послесловие в учебник, поэтому ограничимся здесь только главным выводом: попытка логически строгого рассмотрения путешествий во времени (предпринятая в нашей книге) неизбежно приводит к весьма любопытному выводу — для того, чтобы путешествия во времени были возможны, свойства времени должны отличаться от тех, которые уже известны нам.

Например, должно существовать надвремя — нечто вроде единых мировых часов. По каждому их “звоночку” все минуты обычного времени сдвигаются на один шаг вперед. Если бы кто-нибудь мог попасть в это надвремя, он увидел бы оттуда все наше время сразу — от бесконечно прошлой до бесконечно будущей минуты. И еще он увидел бы, как весь этот ряд минут скачками движется вперед.

Кто же это мог бы смотреть на обычное время из надвремени? Ну, понятно, хронопутешественник! Если б он мог высунуться из своей хронокамеры. Но в том-то и беда. что он не может этого сделать — ведь его переход длится “всего ничего”!

И. разумеется, время должно обладать свойствами, при которых возможно возникновение “разветвляющихся миров”.

В общем, это время, весьма интересное по своим физическим свойствам. А открыть эти свойства можно очень простым способом. Сядьте поудобней в кресло и подумайте: допустим, что путешествие во времени возможно, — что тогда?

И вот тут-то нас настиг сакраментальный вопрос: обоснованны ли подобные предположения о свойствах времени? Мы даже будто бы увидели на фоне книжных полок смутный силуэт некоего строгого гражданина, который укоризненно грозил нам призрачным пальцем и выговаривал: “Фантазируете? С временем балуетесь? А время-то, оно ведь форма существования материи, штука фундаментальная! И опять же: если имеется хоть какая-то возможность путешествий во времени, то почему их никто до сих пор не осуществил? Почему не прибывают к нам наши потомки?”

Мы сразу узнали этот скрипучий голос. Ну конечно, это он, завсегдатай наших дискуссий о фантастике, тот самый, который упорно твердит, что фантастика должна быть “строго научной”.

Мы хотели ему ответить, но незваный гость уже исчез (видно, торопился на очередную дискуссию). Поэтому нам приходится изложить свой ответ в письменном виде.

Время, конечно, вещь фундаментальная. Но и самые фундаментальные понятия в физике зачастую подвергаются пересмотру, когда к этому вынуждают факты. Разве не в этом состояла сущность великих открытий Эйнштейна и Бора?

А если говорить о фактах, то мы, в сущности, слишком мало еще знаем о свойствах времени. Всего лет семьдесят назад считалось, что время абсолютно, что оно одинаково течет для всех материальных тел во вселенной. А потом теория относительности доказала, что это не так. И даже указала на этом основании способ, которым один путешественник может обогнать во времени другого. Ученые все еще спорят о том, можно ли такой обгон осуществить на практике, а уже надвигаются новые открытия. Исследователи микромира начинают поговаривать о том, что для элементарных частиц время, может быть, “квантованно”, то есть состоит из мельчайших неделимых порций-квантов и поэтому не “течет”, а скорее движется скачками, сразу на целую порцию. Ленинградский физик Зисман, а затем его американский коллега Фейнман доказали, что античастицы — это обычные частицы, движущиеся “вспять во времени”. Это означает, что мы с вами можем наблюдать, например, столкновение электрона со своей античастицей — позитроном, как будто это две разные частицы, а на самом деле все это один и тот же электрон, только до столкновения он двигался вперед во времени, а после столкновения — назад, из будущего к прошлому. Другой “тандем” физиков — Терлецкий (СССР) и Файнберг (США) — теоретически доказывает возможность существования частиц, которые движутся быстрее света и способны переносить энергию против течения времени. Английский ученый Доббс выдвигает и обосновывает гипотезу, согласно которой время в микромире двумерно, то есть одно и то же событие по одной шкале продолжается, скажем, мгновение, а по другой — бесконечно долгое время. Он удачно объясняет с помощью этой гипотезы некоторые удивительные свойства атомного мира. Немецкий математик Гедель нашел такое частное решение уравнений общей теории относительности, которое описывает вселенную с совершенно необычайными свойствами: в ней может существовать “замкнутое”, “циклическое” время. Как пишет в своей замечательной книге о времени Уитроу, “в модели Геделя теоретически возможно путешествовать в любую сторону прошлого и будущего, и совершать, следовательно, замкнутые путешествия во времени, аналогичные замкнутым путешествиям в пространстве, с которыми мы все знакомы”.

Этот длинный перечень новых догадок, гипотез и открытий неопровержимо свидетельствует: начинается активное наступление на загадки времени! Пока что речь идет о времени на микроскопическом или космическом уровне. То время, в котором мы живем, время макроскопическое, сохраняет свою одномерность, однонаправленность, необратимость и другие неприятные для фантаста свойства. Но. во-первых (и об этом всерьез говорят некоторые ученые), кто может поручиться, что мы, существа, устроенные совершенно определенным образом, способны воспринимать ВСЕ свойства времени? Может быть, как раз те из них, которые связаны с “необычными эффектами”, таковы, что мы их попросту “не видим” и потому считаем эти эффекты невозможными? Не видим же мы, например, рентгеновских лучей!

А во-вторых, напомним, что явлениями микроуровня и носмоуровня были и процессы в плазме и термоядерные реакции, а сейчас человек научился их осуществлять в макромасштабе. И если время микромира обладает какими-то особыми свойствами, то рано или поздно человек тоже поставит их себе на службу. Может быть, мы начнем путешествовать во времени с помощью гигантских атомно-кибернетических установок, где путешественника будут сначала расщеплять на элементарные частицы, а потом собирать снова (конечно, собирать будет куда труднее, чем расщеплять, но без этого все путешествие вообще-то лишается смысла). И еще, может быть, цена такой победы над временем будет состоять в пересмотре многих сегодняшних представлений — о причинности, о самом времени. Но ведь за любую победу приходится платить; главное — чтобы после расплаты еще осталось, чем отпраздновать победу.

Тень угрюмого критика опять нависает над нами и вопрошает: а не идете ли вы против диалектического материализма в этих своих рассуждениях?

Должны признаться со всей откровенностью: нет, не идем. Диалектический материализм не навязывает никаких конкретных свойств ни времени, ни пространству, ни материи. “Единственное свойство материи, с признанием которого связан диалектический материализм, — это быть объективной реальностью”. Так говорил Ленин. Мы голосуем за эти слова — всеми четырьмя руками!