КТО ЕСТЬ КТО? (часть 3)

Голосов пока нет

Версия умерла — да здравствует версия!

Линькову сначала показалось, что он ослышался. Он спросил, запинаясь на каждом слове:

— Это... это что же означает? Что моя... ну, что та версия... она справедлива?

Он тут же осознал, что не хочет... что даже боится этого внезапного подтверждения. И по усмешке Шелеста, добродушно-иронической, увидел, что тот понял его страх.

— Ну, что вы, Александр Григорьевич! — успокоительно прогудел Шелест. — Ничего даже подобного! Историю вы действительно рассказали прямо-таки захватывающую...

— Но ведь эта история была целиком вымышленной, — сказал Линьков, обретая обычный свой спокойный тон, — А если камера вернулась нагруженная, то это вроде бы подтверждает...

— Не подтверждает, — возразил Шелест, — наоборот: опровергает!

— Позвольте, — удивился Линьков, — может, я вас неправильно понял? По вашим расчетам вышло, что камера вернулась с человеком, ведь так?

— Ну, не совсем так. По расчетам нельзя установить, был это человек или, допустим, чурбак того же веса. Но поскольку чурбак не может открыть дверь камеры и уйти, а камера пуста...

— Да, действительно, я не сообразил, — смущенно сказал Линьков, — Почему-то я думал, что для перехода нужно одинаковое количество энергии, независимо... Как это я... ведь в пустой камере не совершается работа!

— Почти не совершается, — поправил Шелест. — Все-таки сама камера имеет массу, и подставка тоже... Но, чтобы переместить добавочный груз, конечно, требуется соответственная добавочная энергия. Подсчитал я грубо, разумеется, но сомнений нет: за вычетом обычной мощности остается как раз такая добавочная, которая в данном режиме нужна для двойного переброса массы килограммов эдак восьмидесяти...

— Значит, Стружков. вернулся? — задумчиво проговорил Линьков, — Странно... Где же он?

— Этого я не знаю. Но ясно, что он вернулся.

— А может, при переходе... Вы уверены, что он, так сказать, жив-здоров?

— Кто ж его знает... — помолчав, ответил Шелест. — Однако ведь он вышел из камеры... и из института. И без посторонней помощи, надо полагать. Странно, конечно, что он до сих пор не показывается...

— Вахтера надо спросить, — спохватился Линьков, — Я пойду узнаю, кто дежурил вчера вечером.

— А у наших вахтеров дежурства суточные, смена в восемь вечера, скорее всего, он же сейчас и дежурит. После совета я буду у себя, вы, пожалуйста, сообщите, что успели узнать. Если, конечно, сам Стружков до тех пор не объявится.

— Да, но как быть с этой “гангстерской версией”? — задумчиво спросил Линьков, — Психологические натяжки в ней явные и ужасающие, а вот логически она выглядит вполне аккуратно. И все факты отлично нанизываются на одну нить, располагаются на одной мировой линии. Если путешественник по времени вмешивается в прошлое, то он тем самым создает новую мировую линию. Но ведь в данном случае никаких новых действий даже не предвидится! Все, что предстоит совершить нашему гипотетическому Б после возвращения в прошлое, уже совершено, уже было на нашей мировой линии: и смерть А, и похищение его записки, и даже то, что этого Б видели поздно вечером в институте.

— Ну, это, знаете… — недовольно отозвался Шелест, — События, говорите, совершились еще до перехода Стружкова в прошлое? А кто же их совершил, можете вы мне объяснить?

— Да, с причинностью здесь обстоит плоховато! — подумав, согласился Линьков. — Если переход Стружкова — причина, а, скажем, похищение записки — следствие, то получается, что в этой схеме следствие предшествует причине...

— Вот именно! — сказал Шелест, — Все эти петли времени очень эффектно выглядят в фантастических романах. И даже не только эффектно, а вроде убедительно. Пока не подойдешь и ним с логической проверкой. А тогда сразу обнаруживается, что все это сплошной блеф! Да вот вам такая простенькая логическая задачка для проверки на основе вашей же схемы. Допустим, что ваш Б встречает в прошлом не А, а самого себя. Возможен такой вариант?

— Вполне! — согласился Линьков, и вдруг мелькнула у него в голове какая-то странная ассоциация... смутная догадка...

— Так вот. Предположим, что Б убьет не А, а самого себя: то есть тамошнего своего двойника, — продолжил Шелест, — Могут, по-вашему, оба эти события — и переход в прошлое, и убийство самого себя — лежать на одной линии?

Вот оно! Линьков застыл, прислушиваясь к отчетливо зазвучавшей наконец мысли. Как просто! Как ясно! А он-то ходил три дня вокруг да около, совсем рядышком и ничего не видел!

— Ох, простите, я задумался... — пробормотал он, поняв, что Шелест молча ждет его ответа. — Ну, конечно, конечно, эти два события никак не умещаются на одной мировой линии. Если Б убил себя в прошлом, то он не мог существовать в будущем... Это значит, что на данной линии у него нет продолжения. И это значит, далее, что неоткуда взяться тому Б, который пришел из будущего. Некому убивать, и поэтому убийство произойти не может... Да, но ведь из этого следует, что самого себя убить невозможно...

— Ничего подобного! — возразил Шелест. — Вовсе не это следует, а другое: что в результате такого вмешательства возникает новая мировая линия!

— Понятно... — после паузы сказал Линьков. — А раз это происходит при одном виде вмешательства в прошлое, то должно происходить и при всяком другом, так?

— Разумеется. Время ведь не может приобретать различные свойства в зависимости от того, как ведет себя тот или иной путешественник по времени.

— Я вот чего никак не могу усвоить, — сказал Линьков. — Это новая мировая линия, этот другой мир, он ведь существует, по-видимому, рядом с нашим. Но время-то едино...

Шелест задумался, озабоченно хмуря кустистые брови.

— Ну, как вам сказать... Единство времени мы, собственно, понимаем как воплощение единства мира, единства событий, образующих ту материальную систему, в которой мы живем. Создайте новые события, новую систему — и она будет обладать “своим временем”. Ведь нет “времени вообще”! Нет такого времени, которое существовало бы отдельно от материального мира, от событий. Это просто термин, и довольно путаный термин, надо сказать. Лучше было бы говорить об определенной последовательности событий. А переходы, “путешествия во времени” дают возможность менять эту последовательность, добавлять к ней новые события или ликвидировать прежние. Раньше такая возможность даже не рассматривалась всерьез. Для этого у нас даже специальное обозначение имеется “создать новую мировую линию”. Неточное обозначение, да что поделаешь: терминология еще не разработана для этой области. Да, кстати, еще один довод не в пользу теории единого времени и временных петель. Ведь по этой теории выходит, что раз наш здешний Стружков вернулся в двадцатое мая, то “тамошний” Стружиов, который сидел весь вечер в библиотеке, дожив до двадцать третьего мая, тоже должен будет отправиться в прошлое и тоже в двадцатое мая... А там у него, в свою очередь, двойник есть, и тот опять-таки сидит в библиотеке, и тоже должен будет отправиться в прошлое, и заставить своего тамошнего двойника повторять свои действия... А если вся эта орава Стружковых ввалится в одну и ту ж” лабораторию, в одно и то же время...

— Да, — сказал Линьков, усмехаясь, — это уже фарсом попахивает.

— А вообще-то, — продолжал Шелест, — о времени мы пока знаем страшно мало! Его нет вне реальных событий, вот мы его только через них и воспринимаем. Сменяются события, мы говорим: время идет. А каков закон их смены? Однозначен ли он? А может, мы так сформированы окружающим миром, что способны воспринимать только один из многих возможных вариантов события? Вы бросаете монету, она может упасть орлом или решкой... Может быть, одновременно осуществляются оба варианта, а мы способны видеть лишь один из них по принципу “или-или”, как элементарная двоичная ячейка? Вам это понятно?

— Понятно, — поразмыслив, ответил Линьков. — Я не могу представить себе предмет иначе, как в его единственном виде, скажем, с данной, определенной длиной. А между тем я знаю — по Эйнштейну, — что он существует одновременно и для других наблюдателей и обладает для всех них разными длинами... Вот если б нам получить этакое “множественное зрение”! Как изменилась бы для нас картина мира!

— То-то и беда, что ничего мы такого не имеем и не будем иметь! — с искренним огорчением сказал Шелест. — Мы намертво привязаны к своей системе, к одной точке зрения. Но плохо даже не это. Плохо то, что мы склонны считать эту свою точку зрения универсальной и всеобъемлющей. Мы все еще больше доверяем своим чувствам, грубому, несовершенному чувственному восприятию, чем разуму. Никак не оторвемся от своего пещерного предка! А ведь разум-то может подняться до “множественного зрения”! Он может совместить все аспекты в едином целом. Но мы не верим разуму. Мы боимся признать, что истинный мир непохож на тот упрощенный, бедный, однозначный слепок с него, который нам дан в ощущениях. Если б можно было хоть иногда, хоть на краткий срок подниматься над данной системой событий, над временем, и видеть подлинное разнообразие мира глазами тела, а не только разума, тогда мы поверили бы: мол, собственными глазами видели! Но собственные наши глаза способны видеть лишь здесь и сейчас... вот мы и не можем себе представить, что в одном и том же “нашем” пространстве может преспокойно размещаться еще что-нибудь — какой-то другой мир, третий мир... Но, знаете, я уверен, что это уже ненадолго, что это последние ступеньки, и вот-вот мы поднимемся над этой проклятой плоскостью нашего мира и увидим действительность во весь рост, действительность, бесконечно разнообразную! И вот это, — он хлопнул рукой по журналу с расчетами, — ну, открытие Стружкова... оно поможет, еще как поможет поскорее добраться до той ступеньки, с которой уже видно. Какой все-таки молодец Борис, ах, молодец! Все мы ходили поблизости от этого, все предчувствовали, воображали. А он взял да сделал! Сам рассчитал, сам первым рискнул. Молодчина!

Линьков чувствовал себя совсем уж неловко. Стружков — герой, а он про него дикие гангстерские истории сочиняет. Он начал яростно протирать очки и спросил, не глядя на Шелеста:

— Да, но, значит, мы окончательно постулируем, что Стружков вернулся и, стало быть, воздействовал на прошлое?

— Конечно, раз он вернулся, значит, никаких воздействий не совершал. А то создалась бы новая мировая линия.

— И... он оказался бы на этой линии и вернулся бы в тамошнее будущее, а не в наше? — продолжил Линьков.

— Совершенно верно, совершенно верно,— подтвердил Шелест, глядя на часы,— Вы, Александр Григорьевич, у нас заправским хронофизиком становитесь, все с ходу схватываете. Но мы с вами заговорились, а мне к концу совета надо обязательно поспеть... Значит, заходите ко мне. Через полчасика примерно я освобожусь.

Оставшись один. Линьков попытался мысленно представить себе, как это может монета падать одновременно и орлом и решкой вверх, но не смог и огорченно покачал головой.

“Нет, хронофизиком тебе не быть, — сказал он себе. — А вот от своих прямых обязанностей ты что-то стал интенсивно отлынивать. Тебе бы сейчас не лезть в первопроходцы от хронофизики, а подумать бы серьезно над новой версией. Ведь есть же она, новая версия, подсказал ее тебе Шелест, сам того не зная...”

Но пока Линьков отчитывал себя за легкомыслие, новая внезапно возникшая версия вползала все глубже в его мозг и устраивалась там поудобнее, чтобы уж никакими силами ее оттуда нельзя было вытурить.

“Собственно, почему я считаю, что она внезапно возникла? — подумал Линьков, — Как раз вполне закономерно! Конечно, если б я не узнал об открытии Стружкова, о переходе и так далее, мне бы такое решение никогда и в голову не пришло. Но уж в этой плотной хронофизичесиой атмосфере домыслиться было легко. Даже тот бред, который я на ходу сконструировал и беззастенчиво изложил Шелесту,— и он сыграл свою роль, и он приблизил меня к истине. Действительно, в университете такими понятиями оперировать не учат, так что это у меня на манер подготовительного занятия было — на применение хронофизики в следственной практике. В общем, не внезапно и не случайно я до этого додумался. Даже если б Шелест не подсунул мне свой заковыристый пример, я бы все равно рано или поздно добрался бы до такого варианта, раз уж начал оперировать.хронофизическими понятиями. Тут главное — принять в расчет, что возможно без всякой мистики встретиться с самим собой”.

Он мысленно объявил себе благодарность за успехи на поприще уголовной хронофизики и глянул на часы. Шелест через полчаса его ждет, а он стоит и вхолостую мыслит, не достигая никаких ощутимых результатов. Не лезть же и Шелесту опять с одними догадками! Факты нужны, доказательства.

“А где их взять? — с грустью думал Линьков, оглядывая лабораторию, — Хронокамера никаких показаний по делу тебе не даст, пульт — тоже. Хронофизику они, может, что-нибудь и сообщили бы по дружбе, а тебе — дудки! Нет, что уж тут, только на самого себя и приходится рассчитывать, на свои персональные мозговые извилины... Правда, кое-какие фактики уже имеются, нечего нам прибедняться. Раньше я этим фактам особого значения не придавал, а теперь они как раз к месту приходятся. Беда только, что фактов этих кот наплакал. Некоторые детали из показаний Берестовой. И еще слова Аркадия, которые этот паршивец Марчелло запомнил и передал: насчет его конфликта с самым близким другом... Действительно, куда уж ближе! Да, мало фактов, ох, как мало! И все же попробуем пока на этом материале поработать.

Значит, видели-то его, а принимали за другого — это понятно. Откуда же он мог появиться? Если б он в лаборатории сидел, то легко было бы понять, как он туда попал. Но в лаборатории он не мог сидеть,— это не согласуется с показаниями Берестовой. Значит, надо искать другие пути. Что ж, поищем... А может, Стружковым сначала заняться? Да нет, Стружков никуда не денется, если это и вправду Стружков вернулся. А вообще-то говоря, именно в этом пункте Шелест рассуждал не очень убедительно с точки зрения психологической. Если уж Стружков захотел и сумел перейти в прошлое, так почему же он немедленно вернулся, ничего не сделав? Не туда попал, что ли? Но он ведь мог повторить попытку — должен был повторить, если так уж хотел спасти Левицкого! Испугался, что попадет в другой мир, на другую линию? Ну, об этом он наверняка подумал раньше, до перехода! И если б он так боялся этого, то вряд ли вообще решился бы отправиться. Да нет, это на него непохоже, совсем непохоже! Если я Стружкова правильно понимаю, то ни черта он не боялся, а, напротив, только и думал, как бы поскорее добраться до двадцатого мая и начать действовать. Подумаем над этим дальше. Стружков вряд ли провернул такую сумасшедшую работу за один вечер и рискнул жизнью только для того, чтобы тихонько посидеть в хронокамере и вернуться обратно, ничего не сделав. Однако же камера вернулась не пустая. В ней кто-то был. И этот кто-то ушел из лаборатории, а дальше как сквозь землю провалился. Шелест, вполне понятно, решил, что это был именно Борис. И я тоже. Просто в голову не приходило, что в камере может оказаться кто-то другой! А ведь выходит, что поторопились мы! И нечего удивляться странному поведению Стружкова: просто это не он, а совсем другой человек. А с этим новым героем все выглядит совсем иначе и вполне естественно... Вы поймите, Игорь Владимирович, — мысленно обратился Линьков к Шелесту, — ведь Стружков никак не может вернуться в наш мир! Он отправился в прошлое, чтобы активно действовать, и если он не погиб при переходе, то, выйдя там из камеры, начал немедленно действовать. И, значит, создал иную систему событий, новую историю, новую мировую линию. Он уже не мог вернуться в наш мир. А вот камера его была, по-видимому, включена на возвращение — включена автоматически ОТСЮДА. Так что она осталась на нашей мировой линии!.. А здорово я все же наловчился рассуждать о проблемах хронофизики, — с мальчишеской гордостью подумал Линьков. — Вот ведь какую нетривиальную хронофизическую тонкость сообразил! Это, наверное, и Шелест оценит. Только Шелест и оценит... Конечно, Стружков бы тоже оценил, и вообще толковые хронофизики. А так — попробуй кому объясни! Не поймут. Валя Темин наверняка затоскует, — это у него защитная реакция против непонятных вещей, — махнет рукой и не захочет разбираться... Я бы на его месте тоже, наверное, не стал разбираться в этой хронофизичесной головоломке... “Ну что ж! Начинаем искать, — с преувеличенной бодростью сказал он себе, выходя из лаборатории. — Искать, конечно, не Стружкова, а того, кто в его камере сбежал из прошлого! И повезло же человеку! Впрочем, почему повезло? Он, надо полагать, и своим ходом мог уйти... Наверняка мог! А вот взял и перешел к нам. Зачем? Эх, найти бы его, поговорить... Да, станет он с тобой разговаривать, как же! Он, небось, уже удрал куда подальше! А Шелест все ждет Стружкова... Да если б это Стружков был, он бы с утра уже околачивался в институте!”

Линьков захлопнул за собой дверь лаборатории и шагнул было к боковой лестнице, но вдруг остановился и замер.

Только сейчас он понял, что новая версия, в сущности, не объясняет трех важнейших вопросов. По-прежнему остается неясным, почему и каким образом погиб Аркадий Левицкий, куда девалась его записка и откуда взялся Стружков, которого видели вечером в лаборатории Берестова и Чернышев.

Линьков зашагал по коридору, на ходу пытаясь заново, в свете новой версии рассмотреть эти проклятущие загадки.

“Ну, встретились они, ну, поговорили, — раздумывал он. — Разговор у них мог получиться очень даже серьезный и волнительный. Но ссориться-то им зачем? Чего они не поделили? Или это была не ссора? Но все равно, — почему эта встреча привела к гибели Аркадия Левицкого? Что это было? Шантаж? Боязнь разоблачения? Эх, Линьков, Линьков... Случай-то в следственной практике уникальный, а ты его на уровень коммунальной кухни свести норовишь! Тут ведь все необычайно, невероятно: и участники встречи, и условия, в которых она состоялась... Надо полагать, что и причина и способ действий столь же необычны... Да только — где тебе. Линьков, сообразить, о чем они могли говорить, — не твой это уровень!”

Линьков тихо вздохнул. Да, туман и мрак. Была бы записка... Но записка исчезла, и это загадка № 2. Может, она как-то связана с первой? Он забрал записку? Нет. Ну, зачем ему это делать! А тут еще этот Стружков неизвестно откуда вынырнул! Ну, действительно, как он очутился в институте в одиннадцать вечера?

Линьков горестно покачал головой. Нет, хватит рассуждать! Надо факты добывать, факты! Он решительно двинулся по.центральному коридору и выходу из института.

“Будем действовать по порядку, — рассуждал он, спускаясь в вестибюль. — Как он появился, проверим позже. А сейчас попробуем проверить, куда он девался. Шансов на успех тут очень мало, но для порядка надо спросить. Да и с Шелестом мы уговорились, что я пойду на проходную. Правда, мы имели тогда в виду выяснить насчет Стружкова, но это начисто отпадает. А вот этого нежданного гостя если б засечь... Только вряд ли на проходной о нем хоть что-нибудь знают: не мог он даже и пробовать пройти через проходную! Вообще непонятно, как он мог выйти из института? Через забор, что ли, махнул? Пожалуй, единственный путь. Через проходную идти нельзя и оставаться до утра в институте тоже нельзя. Можно себе представить, что началось бы, если б его утром обнаружили в институте! Вот была бы заваруха! Словом, один ему путь — тайком, через забор. Да, — но, может, он вообще не выходил из института? Зачем ему рисковать? И куда идти? А прочел он записку Бориса, посмотрел его чертежик, включил камеру и двинул куда вздумается... Я бы на его месте так и сделал...”

Линьков вошел в проходную. Макарыч отложил газету, снял очки в тонкой металлической оправе и с большим интересом поглядел на Линькова.

— Вы вчера вечером тоже дежурили, Василий Макарович? — смущенно покашливая, начал Линьков. — Так вот, я хотел бы узнать, не было ли вечером... или ночью... каких-либо происшествий?

— Происшествий никаких не было! — отрапортовал Макарыч. — Что вы! Какие такие происшествия? Я бы враз доложил...

— Ну, ну, — успокоительно сказал Линьков, — вы меня, очевидно, не совсем поняли. Я имею в виду не ЧП, а так, мелочи какие-нибудь. Может, вы шум подозрительный слышали или, может, через забор кто-нибудь перелетал?

— Что вы! — обиженно сказал Макарыч. — Через забор! Это ж и есть чепе!

— Значит, ничего такого абсолютно не было ни вечером, ни ночью? — терпеливо спросил Линьков. — Меня, понимаете, всякая мелочь интересует. Ничего не припоминаете?

— Ничего, как есть! — со вздохом сожаления ответил Макарыч. — И рад бы для вас припомнить — ну, ничего не было.

— А работал кто-нибудь вечером в институте? — на всякий случай спросил Линьков.

— Двое работали, — охотно ответил Макарыч. — Всего двое. Стружков, значит, и Юрченко. Ну, Юрченко-то сразу ушел, как я на вахту заступил, может, четверть девятого было, но не больше. А Борис Николаевич — тот допоздна сидел. Самую малость до одиннадцати не дотянул.

— Что-что? — Линькову показалось, что он ослышался.

— Без пяти одиннадцать, говорю, ушел он, может, без трех.

— Стружков ушел без пяти одиннадцать?!

— Ну да. Ай опять с им что не так?! — ужаснулся дед.

— Нет, нет, все в порядке, — торопливо сказал Линьков. — Просто я не знал, что он вечером был в институте.

— А вам, поди, сказали, что и не был! — с горечью заметил дед. — Ну, это на него кто-то по злобе наговаривает!

Но вы точно знаете, что это был Стружков? — не удержавшись, спросил Линьков.

— Неужели ж я Бориса Николаевича с кем перепутаю! — обиженно ответил дед. — Вышел он, заморенный совсем, ступает еле-еле, спокойной ночи мне пожелал.

— И пошел? — бессмысленно спросил Линьков.

— И пошел, а как же! — подтвердил дед, с любопытством глядя на него. — Домой пошел, спать. Может, с устатку проспал сегодня? Нету его что-то...

— Нету... спасибо... до свиданья... — растерянно пробормотал Линьков и поплелся обратно в институт.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вечер был теплый и влажный. Наверное, прошел легкий дождик: плиты мощеной дорожки тускло блестели в полосе света, падавшей из проходной.

Мне вдруг стало страшно идти дальше. Я осторожно приоткрыл дверь проходной и заглянул в щелочку. А, дежурит Макарыч, это хорошо!

Макарыча я люблю: душевный старикан и к науке питает несокрушимое уважение. Особенно к нашей хронофизике. Он, по-моему, думает, что мы работаем в основном над проблемой омоложения и только таимся до поры, потому что не все постигли и превзошли. А потом объявимся и полным ходом начнем возвращать людей из преклонного возраста в самый цветущий.

— Работаете все... — позевывая, прогудел он в желто-белые, прокуренные усищи. — Труженики, ох, труженики! Ай вам погулять никогда не хочется? Дело-то молодое!

— Некогда все... — пробормотал я, раздумывая, как бы к нему половчее подступиться, потом сказал проникновенно: — Какие уж тут гулянки, Василь Макарыч! До того заработаешься, бывает, что прямо не понимаешь, на каком ты свете. Вот и сейчас: хотите верьте, хотите нет, а я никак не соображаю, какое сегодня число!

Выговорив это, я жалобно поглядел на Макарыча. Старик сочувственно закивал.

— Наука... — сказал он добродушно. — В старое время ученые, говорят, и вовсе ничего не соображали в обыкновенной жизни, все равно, как младенцы новорожденные. Девятнадцатое у нас сегодня, милок, девятнадцатое мая, да. А завтра, значит, двадцатое будет...

Двадцатое завтра! Только завтра! Значит, они меня еще на сутки назад швырнули. Зачем же это? Впопыхах, по ошибке, что ли? Я же им и отсюда помешать смогу, если правильно разберусь во всем.

Я задумался и перестал было слушать Макарыча, потом снова включился где-то на полуфразе. Насколько я понял, старик на основании своего многолетнего опыта уговаривал меня тяпнуть по маленькой (“Ежели держишь дома про запас!”) и залечь спать. Тяпать мне не хотелось, да к тому же не было у меня здесь не только запаса, но и дома, а вот спать... спать мне захотелось зверски.

— Иди уж, иди, мил человек, — сочувственно сказал Макарыч. — Прямо лица на тебе нет, до чего извелся... И Аркадий твой тоже проходил тут перед тобой, гляжу: идет весь аж черный и с лица спал... Батюшки, думаю! — Тут Макарыч запнулся, поглядел на меня и спросил: — Ай вы с ним поругались?

— Мы с ним? Да вроде нет... — неуверенно ответил я, пытаясь сообразить, какой же это Аркадий выходил сейчас из института: здешний, наверное? — А что?

— Да так я просто... Гляжу: поврозь выходите, что же, не мог он тебя пять минут подождать? Весь вечер, думаю, вместе просидели, а тут...

— Ну да... вместе... мы так просто, — забормотал я, не зная, что сказать.

— Иди, иди, голубок, — ласково сказал Макарыч. — Заговорил я тебя, старый леший...

— И то пойду, — ответил я расслабленным голосом, — Устал я, правда, до смерти. Спокойной вам ночи на трудовом посту, Василь Макарыч!

Выйдя из проходной, я машинально добрел до скверика, остановился и тупо глянул на скамейку, где мы с Ниной объяснялись и никак не могли объясниться, а Время, небось, косилось на нас и хихикало: “Ага, попались, хронофизики!” Когда же это было? Семь часов назад и четыре дня вперед — поди разберись...

Вообще — куда же мне теперь идти? Где бы для начала хоть поспать часок? Я уж прямо с ног валился от усталости. Шутка ли: за один вечер столько всего! Сногсшибательный разговор с Ниной; бешеная работа в лаборатории; путешествие во времени; выслеживание загадочного незнакомца в измененном мире и встреча с живым Аркадием; снова — и совершенно неожиданно! — переброска во времени... Не считая того, что я, между прочим, эдак мимоходом взял да открыл способ перехода во времени! Ай да Борис Стружков! Силен, бродяга!.. Да, вот именно — бродяга бездомный. Дома у меня здесь нет. То есть комната моя, конечно, существует, но в ней ведь другой Борис. Насколько я помню, он сейчас провожает Нину домой, вернее бродит с ней по улицам и несет какую-то несусветную чушь. Конечно, ему-то что! Не жизнь, а малина!

Нет, ну какое все же свинство! Бандюги, хронохулиганы, вкатить бы им за такие штучки по пятнадцать суток переброски туда-сюда без права выхода из хронокамеры! Да мало им, стервецам, пятнадцать суток! Ну, что мне делать-то? Так и мотаться по времени, на каждом шагу создавая миры и натыкаясь на своих двойников? И что это вообще за манера — ни с того, ни с сего совать человека в хронокамеру? Ну ладно, работали они там, готовили эксперимент потихоньку ото всех, даже от меня, это я вполне могу понять, хоть и обидно, что Аркадий от меня таится... Ну, не будем об этом... Но такие штучки устраивать! Использовать хронокамеру для расправы с “неудобными” людьми! А может, это они контрольную проверочку провели на мне? Да нет, это уж совсем дико выглядит: что я им, брусочек?

А самое главное, самое главное, что все это никак не объясняет, почему Аркадий покончил самоубийством! Наоборот, пожалуй, еще больше запутывает дело. Ведь если этот его загадочный компаньон был попросту помощником в подготовке эксперимента, — монтажник он или кто другой, неважно! — то уж совсем ничего непонятно! Ну, открыл Аркадий, как перемещать человека во времени, ну, рассчитал поле, подготовил камеру для этой цели, так ведь радоваться этому надо, великое дело сделано, а он вдруг самоубийством кончает! Обнаружил, может, что передвижение во времени — штука опасная, что человечеству это принесет больше вреда, чем пользы, и поэтому из раскаяния и страха решил отравиться? Опять бред собачий получается: какой же ученый так поступит?! Да и опасности, которые могут грозить человечеству, если оно начнет путешествовать во времени, давным-давно рассчитаны (вероятно, по принципу “зелен виноград!”) и даже, так сказать, отображены в искусстве, тем же хотя бы Айзеком Азимовым, так что никаких внезапных потрясений по этому поводу Аркадий испытать не мог...

В общем, ничего я пока по этой линии не выяснил, но сейчас мне было безразлично, выясню я вообще хоть что-нибудь или нет. Устал я до невозможности, мысли путались, ноги заплетались, я с удивлением обнаружил вдруг, что иду, вернее, плетусь... А куда, сам не знаю.

А впрочем, куда же еще? К себе, то есть к “здешнему” Борису неудобно: увидит нас вдвоем кто-нибудь... ну, хотя бы соседка тетя Маша — и инфаркт ей обеспечен. Да и самому мне как-то морально тяжело разговаривать с другим Борисом Стружковым. Я человек не жадный, мне себя одного вполне хватает. Значит, некуда мне идти, кроме как на улицу Дарвина, дом номер шесть, квартира четыре, второй этаж, где проживает наш завтрашний кандидат в покойники, дорогой Аркашенька. Приду я к нему и скажу: “Вот что, друг, надоело мне за тобой гоняться по времени, я тебя тут, в пространстве, прищучил и выпускать не намерен. Выкладывай все как на духу, не канителься! А если нет — дуэль! На мясорубках! Одолжу мясорубку уАнны Николаевны и такой из тебя фарш приготовлю! Ух, какой я из тебя сделаю фарш!”

Представив себе эту сцену, я сразу оживился и воспрянул духом. Несколько смутило меня лишь одно престранное обстоятельство: при словах “мясорубка” и “фарш” у меня слюнки потекли! Но, поразмыслив, я понял, что людоедских наклонностей, странствуя по времени, не приобрел, а только мой пустой желудок совсем некстати включился в мысленный идейный спор, не поняв, о каком фарше идет речь.

Улица Дарвина начиналась в двух кварталах от института, а еще через квартал кончалась: в ней всего-то была дюжина домов с обеих сторон.

Ну, вот. Улица Дарвина уперлась в ограду сквера. В глубине сивера — бывшая церквушка, лет сорок назад переоборудованная под клуб пищевиков, мы там фильмы смотрим. Дом номер шесть — у самого сквера. Аркашкино окно на втором этаже, третье слева от парадного. В окне темно.

Вот тебе раз! Куда же девался Аркадий? Пришел и сразу спать завалился? Непохоже на него. Да и быстро чересчур. Вышел он из института за пять минут до меня, так Макарыч сказал? Прикинем на мое собеседование с Макарычем, на стоянку у скверика, на медленную ходьбу еще минут пять... ну, десять, допустим. Даже если он не ужинал и чаю не пил, хотя наверняка проголодался, целый вечер ведь сидел в лаборатории... Все равно: раздеться, вымыться, постелить постель, лечь — и то еле успеешь. А Аркадий еще и снотворное принимает и лежит потом читает, пока таблетка не подействует. Вот ведь, он будто заранее репетировал... Значит, еще 20—30 минут надо прикинуть на это дело. Нет, наверное, Аркадий не приходил еще домой... И иуда это его понесло на ночь глядя?

Ну что ж, придется ждать. Подождем. В скверике вот сядем... Нет, не сядем, скамейки у входа нет, а нам нужно видеть и улицу и окно Аркадия. Станем, значит, вот под этим симпатичным пожилым кленом и обопремся на его надежный ствол, а то нас ножки что-то не держат...

Улица просматривается отлично, парадный дома номер шесть — и того лучше, его освещает яркий фонарь над входом в сквер. В окне Аркадия по-прежнему темно...

Я все время упорно созерцал улицу и не мог бы не заметить Аркадия, любое пари готов держать! Аркадий, безусловно, не проходил при мне по улице и не входил в свой дом. И все же в окне Аркадия зажегся свет. И темный силуэт человека промелькнул в окне. Откуда же Аркадий взялся, что за чудеса!

Я выбежал из скверика, влетел в парадный и одним духом взвился на второй этаж. У нас с Аркадием был условный сигнал — три коротких звонка, потом один длинный. Звонил я негромко, чтобы не разбуднть Анну Николаевну. Дверь Аркадия ближе по коридору, он должен услышать. Я чуть подождал и позвонил снова.

Тихонько скрипнула дверь. Пауза. Потом послышались шаги — осторожные, крадущиеся. Я подумал, что Аркадий боится разбудить соседку. Шаги вплотную приблизились к двери и, не останавливаясь, стали удаляться! Что же это такое? Почему Аркадий не открывает: он ведь понимает, что это я — звонок-то наш, условный! Шаги удалялись в сторону кухни. Я нажал на кнопку изо всех сил, звонок надрывно задребезжал в коридоре. Там, внутри, щелкнул замок, открылась дверь, раздались вздохи, позевывание, сонное бормотание, шаркающие шаги...

— Кто это там? — сердито и тревожно спросила Анна Николаевна. — Звонят как на пожар!

— Анна Николаевна, это я, Борис. Простите, не сердитесь, откройте, у меня важное дело! — взмолился я.

Анна Николаевна, зевая, возилась с цепочками и засовами.

— Какое такое дело? — бормотала она, стоя на пороге, — Аркадия дома нет, и не придет он сегодня, еще утром он мне сказал, что если до десяти не вернется, значит, не ночует дома. А вам-то он чего ж не сказал?

Я почти оттолкнул Анну Николаевну, она ахнула и разинула рот, и бросился к комнате Аркадия.

Дверь была приоткрыта. Внутри — темно. Я щелкнул выключателем. В комнате никого не было.

Анна Николаевна, стоя у входной двери, ошарашенно моргала и пыталась что-то сказать. Я промчался мимо нее в кухню. Ну, конечно, дверь черного хода настежь. Кто-то вышел, вышел отсюда, из кухни: задвижка-то изнутри...

Я запер дверь на задвижку и вернулся в коридор. Анна Николаевна, застыв у входной двери, добросовестно таращила на меня сонные глаза и силилась заговорить.

— Здесь кто-то был, понимаете? — отрывисто сказал я.— В комнате Аркадия. Я сам только что видел, как в окне зажегся свет. И этот тип сбежал, когда услышал мой звонок. От меня сбежал. Через черный ход.

— Это как же так?! — Анна Николаевна совсем проснулась от страха. — Это что же делается-то, господи! Да ведь дверь-то у нас на цепочке была, Боря! Через окно он влез, не иначе... Ой, батюшки! И ведь говорила, говорила я Аркадию сколько раз, чтобы окно не бросал открытым...

Я заглянул в комнату Аркадия. Окно было заперто. Да и вообще чушь порет Анна Николаевна, кто же это полезет с улицы, на виду у всех, в окно второго этажа? Нет, войти он мог только через дверь. Значит, у него был ключ. Он вошел до десяти, Анна Николаевна в десять, как всегда, легла спать и дверь заперла на цепочку. Он, должно быть, знал этот внутриквартирный распорядок.

Ключ... Опять у кого-то есть ключ! На этот раз не от лаборатории, а от комнаты Аркадия. Странно все же. Кому Аркадий мог дать ключи и, главное, зачем?

Может, это сам Аркадий и был? Но чего ему бегать от меня? Хотя я бы этому особенно не удивился. Я, кажется, полностью израсходовал запас удивления на сегодняшний день. Нет, Аркадий тут не мог быть. И не стал бы он сидеть впотьмах в своей комнате. Это сидел кто-то чужой, и он не хотел, чтобы Анна Николаевна заметила его присутствие... Наверное, зажег он свет, когда увидел, что в окнах у Анны Николаевны стало темно. И то не сразу зажег, а подождал, пока все соседи наверняка уснут.

Да... И ключ у него есть, и мой условный звонок он знает, и привычки Анны Николаевны ему знакомы... Кто ж бы это мог быть? Неужели все-таки я... то есть, какой-то еще Борис Стружков! Какой-то еще? То есть, это уже третий на сегодняшний день, как говорится... “Что это Стружковы, как грибы после дождя, повсюду выскакивают? — неодобрительно подумал я.— Стружков — я лично Стружков здешний (тоже я!) Стружков — еще один (тоже, наверное, я — может, завтрашний, либо позавчерашний)... Еще какого Стружкова ждать прикажете?” Мысли эти не вызывали у меня ничего, кроме усталости. Ну, я так я... Даже понятней выходит. Услышал я свой звонок, не захотел сам с собой встречаться — а кто захочет?! — и шмыгнул через черный ход — Может, я сам себя и толкнул в хронокамеру? А что? Все возможно. Однако же получается, что этот Стружков — довольно паскудный тип... Ну, а я что могу поделать?

Я так задумался, что перестал слушать испуганные причитания Анны Николаевны. Но постепенно сквозь поток моих мыслей пробилось слово “милиция”, и тогда я понял, что должен действовать сам, а то греха не оберешься. Милиции мне только не хватало в этом деле!

— Да что вы, Анна Николаевна! — горячо сказал я.— Милиция придет, а мы ей что скажем? Убили кого, избили, ограбили?

— Может, и ограбили? — недоверчиво заметила Анна Николаевна.

Она зашла в комнату Аркадия, покрутилась там минуту-другую.

— Кто его знает! Так будто бы все на месте, и костюмы в шкафу висят аккуратно, и в стол, видать, никто не лазил, — растерянно сказала она, снова выйдя в коридор.

— Ну, вот видите! — подхватил я. — Что же мы милиции-то скажем? Высмеют они нас, скажут: померещилось вам, никого тут не было!

— Ой, не померещилось, Боря, не померещилось! — испуганно округлив глаза, возразила Анна Николаевна. — Накурено там, в комнате, дышать нечем, и сигарета, гляжу, в пепельницу ткнута наспех, дымок еще от нее идет... Лучше-ка я милицию вызову, боюсь я, ей-богу, боюсь!

Уж я ее уговаривал-уговаривал, прямо охрип, тем более, что объяснялись мы полушепотом, чтобы ее семейство не разбудить. Наконец поладили на том, что я переночую в комнате Аркадия, а входная дверь будет на цепочке. После этого Анна Николаевна отправилась к себе и долго возилась, запирая свою дверь на все замки, а я остался один.

Цепочку со входной двери я тут же потихонечку снял, стараясь не брякать. Аркадий теперь уж вроде не придет, но вот этот загадочный тип... Вдруг он вернется? Постоит тоже в скверике, увидит, что в окне света нет, и попытает счастья снова... Ведь что-то же нужно ему было здесь, иначе не лез бы! Правда, может, он уже добыл то, за чем охотился... Да нет, вряд ли! Я начал звонить через две-три минуты после того, как он включил свет, а в комнате, по словам Анны Николаевны, все было на месте, ничего, значит, не переворочено, не разворочено в поспешных поисках. Он, наверное, только начал оглядывать комнату и соображал, где это может быть, а тут звонок... “Ну и фантазия у тебя, брат! — одернул я себя. — Концепции из тебя сыплются, как пшено из дырявого мешка, по любому поводу! Да почем ты знаешь, может, он вообще ничего не искал, а ждал или прятался... Ладно, спрячемся и мы, устроим засаду по всем правилам...”

Я не стал зажигать огня в комнате и даже окно побоялся открыть, хотя действительно этот тип прокурил тут все насквозь. В свете уличного фонаря я разглядел пепельницу на подставке торшера, вынес ее в коридор, исследовал окурки. “Столичные”. Те же, что курит Аркадий. Ну, то он, наверное, Аркашкины сигареты истреблял, пока сидел здесь... Я вытряхнул окурки и пепел в мусорное ведро на кухне, вернулся в комнату и, не раздеваясь, плюхнулся на тахту. Ох, с каким наслаждением я вытянулся на спине и закрыл глаза! Правда, мне сразу почему-то представилось, что я уже лежал на этой тахте совсем недавно, полчаса назад, прислушивался, не ходит ли кто по квартире, хотел и не решался зажечь свет. Я даже передернулся весь и головой замотал, чтобы отогнать это дурацкое, нелепое ощущение. Но стоило мне снова закрыть глаза, как опять полезла в голову всякая дичь.

Упорно мерещилось мне, что стоит там, на улице, и пристально смотрит в темное окно комнаты Борис Стружков. Но не мог я разобрать, какой же это Борис — не то я сам, не то другой, тот, который сбежал отсюда... А может, еще какой-нибудь, еще один Стружков, вереница Стружковых, стройные ряды Стружковых, колонны Стружковых... Глаза у всех вытаращенные, недоверчивые, так и крутятся по сторонам — обстановку изучают... И номера у всех на груди, порядковые, для различия. Нет, не ряды, не колонны, цепочка! Они идут один за другим, соблюдая дистанцию... Вот какой-то очередной Борис выбегает из скверика, мчится вверх по лестнице, звонит... Предыдущий Борис, крадучись, удирает из комнаты на кухню, исчезает. Пришедший занимает его место на тахте, а в скверике под кленом уже стоит следующий Стружков. Вот и он бежит по лестнице... Сейчас позвонит, вот он звонит... звонит...

Я проснулся от оглушительного трезвона. Это орал будильник у меня над головой, на полочке тахты. Аркадий его, что ли, завел. Я остервенело стукнул по кнопке, и этот голосистый зверюга сразу утих. И тогда я понял, что за окном вовсю светит солнце.

Значит, я улегся и преспокойно проспал до утра! Тоже мне засада! Этот тип мог запросто явиться и меня в окно выбросить, я бы, наверное, только на тротуаре очнулся... Оно, конечно, и не удивительно, после такого веселого вечера с путешествиями и приключениями. Но все же... Эх ты, комиссар Мегрэ...

В дверь постучали нервно и торопливо. Я вскочил и, на ходу приглаживая волосы, кинулся открывать. Это была Анна Николаевна, уже по-утреннему деловая, подтянутая, — сразу видно, что на работу спешит. Но глаза у нее все-таки были тревожные и растерянные.

— Я было не хотела вас будить, но мне на работу пора, а тут слышу, у вас будильник зазвонил...

— Да нет, я уже встал, мне тоже пора... — смущенно пробормотал я. — Ночь вроде прошла спокойно...

— Ночь-то спокойно... А вот звонили сейчас Аркадию, я хотела вас позвать.

Сон с меня сразу слетел, вчерашний сумбурный день опять навалился всей тяжестью на сердце, и оно заныло от предчувствия беды.

— А кто звонил-то? — я старался быть спокойным.

— Да кто его знает! Мужчина какой-то. Голос чудной, хрипучий такой. Левицкого спрашивает. “Дома, — говорит, — Левицкий?” Я говорю: мол, постучу сейчас, узнаю, думала, может, он ночью пришел... Вижу, цепочка-то снята...

— Надо было сразу меня позвать — простонал я.

— Да не пустил он меня! Говорит, не надо, мол, его беспокоить. А сам словно бы забеспокоился, быстро-быстро так заговорил. Передайте ему, говорит, пускай он придет в восемь часов, как условились.

— А где? Куда приходить-то?!

— Он только сказал, что на том же месте, где всегда. “На нашем месте” — так вот сказал. Аркадий-то, верно, знает, какое место...

— И больше он ничего не говорил?

— Говорил... — Анна Николаевна наморщила лоб, стараясь припомнить. — Насчет таблеток каких-то сказал.

— Таблеток?!

— Ну да! Скажите, говорит, Левицкому, что я насчет таблеток, он, говорит, поймет. И трубку сразу повесил. Больше ничего не сказал. Ой, опаздываю я, заговорилась!

Анна Николаевна ринулась к вешалке, схватила плащ.

Я стоял на пороге и смотрел на нее. Завтра 21 мая. В этот день я в том, уже Ушедшем от меня мире пришел к Анне Николаевне, и она мне сообщила о загадочном госте Аркадия, парне с усиками, похожем на Раджа Капура. Она тогда обнаружила наблюдательность, хотя след и был ложным.

— Анна Николаевна, — спросил я, провожая ее к двери, — а вам этот голос совсем незнаком? Который по телефону-то говорил?

— Нет... словно бы нет... — неуверенно ответила она, приостанавливаясь. — Только, я думаю, он подделывался, нарочно хрипел-то... Может, правда, боялся, что я его распознаю?! — Она опять испугалась: — Ох, Боря, кто ж это такой? Вы додумались, может?

Я покачал головой.

— Стараюсь додуматься, но пока не выходит, Анна Николаевна.

— Ой, нехорошие какие дела пошли! — тревожно сказала Анна Николаевна. — Боря, дверь-то, дверь не забудьте захлопнуть как следует, а то она отходит! — крикнула она с порога и побежала вниз по лестнице.

Я посмотрел на часы: было без четверти восемь, по здешнему времени, я вчера переставил часы, сверившись у Анны Николаевны. И вдруг мне пришло в голову, что свидание-то назначено на восемь утра. Конечно, не вечера, как это я сразу не догадался? Ведь таблетки должны быть у Аркадия к концу рабочего дня, не позже! Но тогда “наше место” скорее всего обозначает тот самый скверик на углу, возле института, где мы объяснялись с Ниной... “Наше место”... Кто же это мог так говорить? В самом деле, кто? Уж чего там... это было “наше место” — для Аркадия Левицкого и для Бориса Стружкова: другие так не говорили. Но что же получается? Получается, что я же сам, то есть кто-то из Борисов, любезно достал Аркадию яд? Помог осуществить мечту, так сказать? Весело...

Впрочем, думать мне было некогда. Все эти обрывки мыслей мелькали у меня, пока я наспех умывался и приглаживал волосы щеткой Аркадия. Голоден я был зверски, но готовить завтрак было некогда, и к тому же я не знал, где чьи продукты лежат в холодильнике. Я схватил со стола Анны Николаевны кусок черного хлеба и, на ходу заглатывая его, ринулся вниз по лестнице.

Таблетки... Он, значит, принесет Аркадию снотворное! Я машинально притронулся к карману куртки, — пачечки по-прежнему лежали там. Пачечки с таблетками снотворного, которые я взял вчера, то есть сегодня вечером со стола Аркадия. Но до этого момента теперь остается часов одиннадцать-двенадцать, и кто-то еще только собирается передать Аркадию эти самые таблетки...

Вот сейчас я спрячусь в кустах и посмотрю, кто же этот благодетель! А потом выйду, представлюсь и... ох, и выдам же я ему! За все: за таблетки, за Аркадия, за идиотские штучки с хронокамерой, чтоб разучился, подонок, живых людей вместе с грязными досками туда-сюда швырять. За Анну Николаевну тоже, чтобы не разгуливал по чужим квартирам среди ночи, чтобы не хрипел чужим голосом в телефон!

“А если это окажусь я сам?” — подумал я с тревогой.

Да-а... Тогда придется менять программу на ходу. Самому себе как-то неловко морду бить, несподручно... А, между прочим, больше некому, никто другой там не может появиться, кроме одного из Борисов Стружковых. Никто другой таких подробностей об Аркадии не знает. Нина разве? Но Нина не сумела бы говорить хриплым басом по телефону. А кроме того, она весь вечер проболтала со мной, со мной здешним, вернее тогдашним, теперешним... ах, чтоб тебя, ну и путаница! Ну, словом, я отлично помню, что девятнадцатого мая мы сидели с Ниной в кафе, а потом до полуночи шатались по улицам — все не могли расстаться. Так что не могла она до десяти часов оказаться в квартире Аркадия, не говоря уж о том, что если б и могла, так зачем ей туда лезть?

Без двух минут восемь я уже плюхнулся на прохладную зеленую траву за высокими кустами боярышника и тяжело перевел дыхание. Вход в скверик и главная дорожка просматривались отсюда отлично. А за моей спиной поднимался кирпичный брандмауэр трехэтажного дома, так что укрытие было превосходное. Плохо только, что голод мучил меня все сильнее. Ведь со вчерашнего (или с послепослезавтрашнего) обеда я ничего во рту не держал, кроме этого кусочка хлеба, а он только раззадорил аппетит. Меня уже мутить начало с голоду, и обо всяких петлях и прочих каверзах времени думать как-то не хотелось. В голову почему-то упорно лезла яичница-глазунья. Уж не знаю, почему именно яичница, но я ее прямо наяву видел: из трех яиц, и вся беленькая такая, пузырчатая, а желтые глазки так и колышутся, а краешки так и подпрыгивают в шипящем масле — золотистые, кружевные, аппетитно хрустящие краешки... Я облизнулся, судорожно глотнул слюну и зажмурился от ноющей боли в пустом желудке.

А когда я открыл глаза, то увидел, что по аллее торопливо шагает человек.

Вот так штука! Это был вовсе не Борис! Это был Аркадий!

Я даже за кусты уцепился: показалось, что земля подо мной дрогнула и куда-то поплыла. Я глядел на аллею и пытался сообразить — почему Аркадий, откуда Аркадий, как он узнал?

А впрочем, что это я, какой недогадливый! Он, наверное, заранее сговорился с этим своим “незнакомцем”, а тот позвонил утром просто для страховки, не зная, что Аркадий дома не ночует. Постой! Тогда получается, что “незнакомцев” уже двое: один сидел в комнате Аркадия, другой звонил утром? Нет. Это мог быть один и тот же! Он ждал Аркадия, не дождался, пришлось удирать, утром позвонил... Да, возможно... Но так или иначе, где же он? Аркадий вон ждет не дождется и явно нервничает: то на часы смотрит, то на вход в скверик. Даже гримасничает от нетерпения и переминается с ногн на ногу, как застоявшийся конь... Что-то в нем странное, в Аркадии, а что — понять невозможно... О чем-то напоминает — о чем же?

Аркадий снова посмотрел на часы и досадливо оскалился. Я тоже глянул на свои часы. Ну и ну! Двадцать семь минут девятого! Через три минуты начинается рабочий день в институте. Поэтому Аркадий и нервничает. А “незнакомец”-то, он разве не знает об этом? Знает, небось: назначил свидание рядом с институтом, за полчаса до начала работы. Тем более странно. И вообще, куда же он девался? А что, если... что, если... Я чуть не вскочил, так поразила меня эта мысль. Что, если я уже начинаю наблюдать “то самое” двадцатое мая со всей его загадочной путаницей? Может быть, “незнакомец” потому и появился в нашей лаборатории после работы, что утром они с Аркадием не смогли встретиться?!

Словно подтверждая мою догадку, Аркадий опять поглядел на часы, раздраженно махнул рукой и направился и выходу из сквера.

Нет уж! Не мог я допустить, чтобы Аркадий на моих глазах повторял, как заводная кукла, все, что привело его в этот день н бессмысленной гибели! Не мог я этого допустить, и никакая логика тут не помогала, никакие рассуждения о временных петлях не могли меня остановить! Ведь я видел, как Аркадий шагает по аллее к выходу, и понимал, что сейчас он отправится в институт и никогда уже не выйдет оттуда!

Я выбежал из-за кустов на аллею и в два счета догнал Аркадия. Он шел задумавшись, ничего кругом не видел и не слышал.

Я хлопнул его по плечу, он вздрогнул и резко повернулся. С минуту мы молча глядели друг на друга. Аркадий озабоченно хмурил густые черные брови и, видимо, старался что-то сообразить. Наконец он сказал деланно-небрежным тоном:

— А, Борис, это ты! А я, знаешь, задумался что-то и совсем тебя не заметил... Ты откуда тут взялся?

Для человека в моем положении этот вопрос звучал несколько двусмысленно. Но я почти не обратил на это внимания и даже не ответил ничего Аркадию. Я не мог оторвать глаз от его костюма. Главное — от его немыслимо шикарных отворотов...

Что и говорить, очень странно в таких обстоятельствах вдруг забыть обо всем н погрузиться в созерцание костюма! Да в нормальной обстановке я либо вообще не заметил бы, что у Аркадия обновка, либо глянул бы мимоходом и пробурчал что-нибудь неопределенное: а, мол, прибарахлился? Ничего вещичка!

Но тут дело обстояло нначе. Недаром я четвертый день подряд занимался в основном тем, что сопоставлял и пытался связать воедино разрозненные и с виду весьма далекие Друг от друга события, факты, детали. Видно, мозг мой уже настроился на автоматическое включение по программе: факт — ассоциация — гипотеза — и так далее. И сейчас эта программа сработала четко и безотказно.

Костюм на Аркадии был вообще странный. Наверное, на такой костюм я отреагировал бы даже помимо всяких ассоциаций. Ну, отреагировал бы однозначно: просто покатился бы со смеху. Клоунский какой-то наряд, ей-богу! Коричневый пиджак, двубортный (ну, кто носит сейчас двубортные!), с невероятно широкими отворотами. А отвороты кожаные! Надо же! И вдобавок пристегнуты по краям на большие медные кнопки.

Но сейчас мне было не до смеху. Глянул я на пиджак Аркадия и моментально вспомнил слова Нины: “Костюм на нем какой-то странный был, борта широченные...” Мозг уже заработал по схеме и начал выдавать вопрос за вопросом: “Почему я не видел его в этом костюме двадцатого на работе? ТАКИЕ борта и я бы заметил! Где он прятал этот костюм и зачем надел его сразу после работы? Зачем вообще понадобился Аркашке такой идиотский костюм?!”

Я все стоял, тупо уставившись на сверкающие медно-красные кнопки и мучительно соображал: зачем они? Мне вдобавок почему-то стало страшно поднять глаза на лицо Аркадия, — вдруг он сейчас ухмыльнется так же криво и зловеще, как вчера у хронокамеры? Мне казалось, что если я снова увижу эту ухмылку, то не выдержу — заору, ударю Аркадия или убегу сломя голову.

— Чего это ты такой обалделый и помятый весь? В парадном, что ли, ночевал?

Почему в парадном? Странные у Аркашеньки фантазии. Сам-то ты где ночевал, брат, вот интересно! Я осторожно поднял глаза. Никаких зловещих гангстерских ухмылок — глаза, правда, слегка насмешливые, но у Аркадия они почти всегда такие. А вообще-то вид у него неважный — смуглое узкое лицо осунулось и почернело, веки красноватые, воспаленные. Не спал он сегодня, что ли?

— Нет, зачем же в парадном? — медленно ответил я, глядя на него. — Я у тебя, Аркашенька, ночевал. На твоей шикарной тахте…

Аркадий дернулся и приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать. По лицу его пробежала легкая судорога. Потом он сказал, глядя в сторону, преувеличенно-небрежным тоном:

— Я задержался там... в одном месте. Поздно было, идти далеко... Я там и переночевал.

Давай, давай, Аркашенька! Сделаем вид, что мы тебе поверили. Только не скажем, что кто-то сидел в твоей комнате. Не исключено, пожалуй, что это ты сам и был.

Аркадий вдруг начал счищать какое-то невидимое пятнышко с рукава и, не поднимая глаз, отрывисто спросил:

— Ты что... на работу вообще не идешь сегодня?

— Да понимаешь, — доверительно сказал я, не спуская с него глаз, — я тут с одним человеком уговорился встретиться, а он что-то не идет. Вообще-то действительно пора на работу, опоздали мы. А ты как сюда попал?

Аркадий нахмурился и подозрительно глянул на меня.

— Да так, по дороге зашел... — пробормотал он. — Так пошли, что ли, в институт?

Я лихорадочно соображал, что ответить. В институт мне идти, конечно, нельзя: “здешний” Борис наверняка только что миновал проходную. “Незнакомец” не появился и вряд ли уже появится. Аркадия выпускать из виду нельзя, а как его задержать — непонятно. Дурацкое положение! Аркадий явно принимает меня за “своего” Бориса и удивляется, почему я так странно веду себя... Что же делать?

— Да я, пожалуй, подожду еще немного, — сказал я. — Ты начни пока без меня...

Представляю себе, как он удивится, когда войдет в лабораторию и увидит там “своего” Бориса! Постой, а ведь это идея! Нужно позвонить в лабораторию и предупредить двойника или еще лучше вызвать его сюда из института: ведь по телефону такие вещи не объяснишь... Да, но пока я буду звонить, Аркадий уже доберется до лаборатории! Ага, кажется, нашел...

— Слушай, Аркашка! — сказал я умоляюще. — Будь другом, добеги до продмага, купи мне что-нибудь пожевать. Я боюсь отойти: вдруг мой человек придет, а жрать зверски хочется, я проспал, ничего у тебя там не успел перехватить...

Аркадий хмуро кивнул и направился и выходу.

— Я тебя у выхода подожду, — сказал я, — чтобы тебе меньше бегать.

Мы молча дошли до выхода, и Аркадий свернул налево к продовольственному магазину.

Будка автомата стояла тут же, на углу. Я торопливо сунул монетку, набрал номер лаборатории и покосился через плечо на улицу, не идет ли Аркадий. Впрочем, он не успеет так быстро обернуться, минут пять у меня наверняка есть...

Громко щелкнуло у самого уха, и незнакомый мужской голос сказал, продолжая разговор с кем-то в лаборатории:

— ...возьмем искровую. Сходи на склад... — а потом, уже в трубку: — Я слушаю!

— Это лаборатория локальных перемещений? — неуверенно спросил я: незнакомый голос сбил меня с толку.

— Нет, нет, — нетерпеливо и раздраженно ответил голос. — Локальное — 28-51... А здесь биологи.

Какие еще биологи? В институте не было такого отдела!

— Простите, — пробормотал я, — я, видно, ошибся... У Стружкова всегда был 28-56.

— Всегда! — насмешливо сказал мой невидимый собеседник, — Да у нас этот номер еще с прошлого года... хватились!

На том конце положили трубку.

Второй монеты у меня не было. Ну ладно, пока она мне даже и не нужна. Сперва надо понять то, что я услышал. “С прошлого года”... Что же это значит?

Я вышел из кабины и стал, прислонившись к ее стеклянной стенке. Аркадий все не шел. Да и хорошо, что он не идет. Мне надо подумать. Мне надо хорошенько подумать. Ох, и влип я, кажется! Ох, и дурака свалял!

Да, собственно, что думать? Информация ведь совершенно недвусмысленная: в том мире, в котором я сейчас нахожусь, наша лаборатория еще с прошлого года имеет другой номер телефона. Вроде бы ничего тут удивительного нет, это же измененный мир. Но вот ведь какая закавыка! До сих пор я предполагал, что двигаюсь в прошлое: сначала из 23 мая попал в 20, потом из 20 — в 19-е.

А прошлое-то не могло измениться! Все, что случилось до 19 мая, должно оставаться неизмененным!

А год назад наш номер был 28-56!

Это означает... Это может означать только одно: я нахожусь не в прошлом, я попал в будущее, вот куда я попал!

Спокойно. Спокойно... Проверим свои рассуждения, проверим еще раз. Значит, так... Допустим, сейчас все-таки 20 мая 1970 года. Я нахожусь в этом мире всего один день. Конечно, я его немного изменил своим вмешательством... Что-то тут происходит уже не так, как происходило 20 мая 1970 года, в прежнем моем мире. Вот, например, мы встретились с Аркадием в сквере, и он сейчас не на работе, а в том двадцатом мая он, я помню, пришел на работу вовремя. Изменения есть, это понятно, но они пока небольшие, локальные. Они затронули только Аркадия, ну, еще Анну Николаевну... Может быть, как-то косвенно того человека, с которым я сейчас говорил по телефону, — и все. В остальном мир, конечно, не изменился. Следовательно, перемену номера телефона никак нельзя приписать моему вмешательству в прошлое. Если бы номер изменился вследствие моего вмешательства, то это следствие очень косвенное, и оно могло бы произойти лишь на более или менее значительном отдалении во времени.

Переменить номер по не зависящим от меня причинам могли когда угодно, хотя бы и сегодня, двадцатого мая. Но ведь это произошло не сегодня, а еще в прошлом году! И биологов в институте никаких не было — ни в этом году, ни в прошлом. А это уже серьезное изменение. Да нет, дело, похоже, ясное. Ну и ну!

Я еще раз посмотрел в ту сторону, откуда должен появиться Аркадий. Его не было.

Не стану же я спрашивать у прохожих: “Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?” Я не поэт, я хронофизик, мне неловко. Хотя — зачем такие грубые, лобовые приемы? Надо поделикатней...

Я начал внимательно разглядывать прохожих. Ага, вот кто мне нужен, — этот молодой парень в зеленом плаще с муаровыми отливами... интересный какой плащ... Но это потом,— а вот из кармана плаща торчит газета...

— Простите, — сказал я, шагнув к парню, — это у вас сегодняшняя газета?

— Вчерашняя, — будто извиняясь, ответил парень. — Вечерняя.

— Если вечерняя, тоже хорошо! — торопливо сказал я.— Можно у вас ее на сенундочку? Мне тут нужно одну вещь посмотреть...

— Да, пожалуйста! Хоть и совсем возьмите, я ее прочел, — добродушно отозвался парень.

Газета жгла мне ладонь. У меня еще хватило сил не разворачивать ее тут же на улице, уйти в скверик, повернуться спиной к прохожим. Руки тряслись, когда я расправлял свернутые в трубку листы.

Вчерашняя газета. Вчера было 19 мая... 19 мая 1972 года!

Линьков находит след

Захлопнув за собой дверь. Линьков прислонился к шершавой серой стене проходной и перевел дыхание. Информация, полученная от Макарыча, здорово подносила его. Стружков, значит, вернулся и преспокойно ушел из института, даже вахтеру на прощание ручкой сделал? Нет, это уж ни в какие ворота не лезет!

“Как же так! — растерянно думал Линьков, не замечая, что снова начал накрапывать дождик. — Не с потолка же я взял, что Стружков не может вернуться! Ну, допустим, я психологический просчет совершил, чего-то не учел. Но по логике это не проходит, по простейшей логике! Стружков горы переворачивал, чтобы в прошлое поскорей попасть, а попал — и даже войти туда не захотел? Где тут логика? Он же хотел и Левицкого спасти и себя от подозрений очистить, а что получилось? Что он скажет мне, например? Или Нине? Как оправдает теперь свое поведение? Ему бы проще всего не возвращаться и нам, а перейти на новую мировую линию... Ну, двойника бы он там встретил — что ж, с самим собой легче договориться!”

Тяжелая капля скользнула Линькову за шиворот, он вздрогнул, огляделся и под теплым шумным дождем побежал к зданию института.

“А записка-то! — вспомнил он в вестибюле, отряхиваясь и приглаживая намокшие волосы. — Записку он почему не забрал?! Допустим, почему-то он не смог или не решился выйти из камеры в прошлом. Так ведь по возвращении он первым делом должен был уничтожить свою записку! Зачем же трезвонить на весь институт, что ты потерпел неудачу, когда вполне достаточно сообщить о своем блистательном открытии и о первом переходе, и все будут вопить от восторга! Даже Шелеста вон как пробрало! А он и записку оставляет лежать и вообще в институт не является... Сплошная бессмыслица! С ума он сошел, что ли? Постой... А может, с ним на переходе что случилось? Память отшибло? Нет, это уже я чепуху сочиняю! Магнитное поле начисто смывает память, даже из камеры после этого вряд ли выйдешь, а Стружков нормально ходил и с вахтером общался...”

Линьков глухо замычал от злости и тут же смущенно обернулся. Но в вестибюле никого не было. Дождь вовсю барабанил в стекла, весело хлюпал и журчал, стекая с крыш, но небо на западе уже посветлело, и ветер поспешно разгонял тучи, расчищая дорогу солнцу. Линьков посмотрел в окно, и эта картина его почему-то приободрила. Он встряхнулся и бодро сказал себе: “Решено. Стружкова оставляем на потом. Если он за это время не явится, начнем розыск по всей форме. А пока проверим, откуда же явился тот... гость!..”

Он двинулся влево по широкому светлому коридору, обшитому старинными резными панелями, прошел мимо двери расчетного отдела, на секунду замедлив шаг, и завернул за угол. Прямо перед ним, метрах в двадцати, был выход во внутренний двор, к корпусу эксплуатационников. По правой стороне чернел узкий проем боковой лестницы, а дальше виднелась приоткрытая дверь зала хронокамер.

“Тут мы и начнем соображать, — сказал себе Линьков, останавливаясь, — Впрочем, особенно-то соображать нечего. В наличии у нас всего две возможности: эксплуатационный корпус и зал хронокамер. В эксплуатационном хроноустановки есть, но они, насколько я понимаю, не пригодны для интересующего нас случая. В зале камеры вполне подходящие, но они еще не работают. Однако чудес на свете нет, а есть, наоборот, суровые факты... Поэтому мы все же и в зал заглянем и в корпус пройдем. И начнем мы с зала, потому что он ближе и во всех отношениях удобней для нашего героя. Монтажники начинают раньше и кончают раньше, значит, после пяти здесь наверняка пусто. И войти легко, — а к эксплуатационникам нужен специальный допуск. Нет, начинать надо с зала!”

Линьков просунул голову в приоткрытую дверь. В огромном, слабо освещенном зале был сплошной хаос и шум. В углу надсадно визжала электродрель, кто-то тянул через весь зал тяжелый и грязный воздушный шланг; всюду валялись доски, обрезки труб, мотки кабеля. У дальней стены внушительно высились громадные кубы, в которых Линьков с удивлением распознал хронокамеры.

Линьков перешагнул порог и остановился. Никто не обратил на него внимания. Дрель замолчала, и в наступившей тишине кто-то громко крикнул:

— Подай напряжение на вторую!

Линьков двинулся в сторону хронокамер, с переменным успехом лавируя между досками и трубами.

Люди в темно-синих, испачканных известкой и краской халатах возились у второй хронокамеры. В ее настежь распахнутом нутре болтались провода, матово поблескивали черные круглые коробки приборов, присосавшиеся к стенам и полу, торчали ребристые грани какой-то стальной конструкции. Внезапно в камере полыхнула слабая розовая вспышка, и тот же голос прокричал:

— Дай вторую ступень!

Снова взвыла электродрель, и за третьей камерой, где люди суетились у огромной дыры в полу, гулко лязгнуло железо.

Линьков пробрался к вихрастому долговязому парню в халате и сквозь нестерпимый вой дрели прокричал ему на ухо:

— Кто здесь главный?

Человек обернулся и беззвучно зашевелил губами, указывая на людей, хлопочущих вокруг дыры в полу. Дрель вдруг замолкла, и человек прокричал конец фразы: “...где фундамент!”

Линьков торопливо спросил:

— Вы здесь каждый день работаете? До которого часа?

— В четыре обычно шабашим. Но, бывает, и до пяти задерживаемся.

— И много еще вам работы? — допытывался Линьков.

— А кто ж его знает! — весело сказал парень. — Одну камеру уже опробовали, гоняли на рабочем режиме вхолостую, со второй вот возимся, а четвертая... сами видите... — Он показал на уродливую, с рваными краями дыру, где, очевидно, находился фундамент четвертой хронокамеры. — А вы из газеты, что ли?

Из камеры высунулся плечистый парень в пропотевшей голубой майке:

— Сергей! Кабель подтяни, потолочные сопла буду проверять:

Собеседник Линькова мигом метнулся куда-то за камеру. Снова взвыла дрель.

“Значит, одна хронокамера здесь уже опробована! — бормотал Линьков, морщась от воя и грохота. — Что ж, пойдем-ка мы познакомимся поближе с этой камерой...”

Осторожно пробираясь сквозь дикую путаницу кабелей, он подошел к первой хронокамере. Сквозь стеклянную дверь виднелась груда деревянных подставок, навалом брошенные щиты, доски, карнизы...

“Нашли тоже место склад устроить! — с неодобрительным удивлением подумал Линьков. — Едва успели отладить камеру — и уж сразу захламили так, что смотреть противно... Но ему это, пожалуй, даже удобно: за всем этим барахлом можно запрятаться, никто и не увидит... А камера здоровенная... раза в три больше лабораторной... И совсем готова, действительно... даже вокруг нее уже прибрано...”

И правда, пол вокруг этой камеры был чисто подметен, никакие шланги, доски, трубы здесь не валялись... Только у самой двери лежало что-то маленькое, яркое.

Линьков почти машинально наклонился и поднял пустой сломанный спичечный коробок... Хотел было бросить, но не бросил, а стал разглядывать. Чем-то его заинтересовал этот коробок, — может, тем, что лежал так одиноко и приметно, именно здесь, в единственном чистом уголке, куда монтажники, по всей видимости, уже и не ходят. “Неужели кто-то перекур устроил именно вот здесь?” — думал Линьков, осторожно распрямляя и выправляя изломанный коробок. Выпрямил, внимательно осмотрел: нет, ничего особенного, коробок как коробок, с картинкой серии “Птицы СССР”, сидит этакая хитрая птаха со здоровенным клювом, и сбоку надпись: “дятел”... Линьков хотел уж выбросить коробок — и вдруг увидел...

Еще не веря собственным глазам, он снова всмотрелся: да, все правильно, наконец-то! Вот он, тот след, реальный, неопровержимый след, который он искал, почти не надеясь найти.

Значит, он прав: эта история начиналась отсюда...

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Значит, я в 1972 году! Ничего себе, веселенькая история... Целых два года...

Выходит, камера в зале была налажена на такие большие дистанции? На два года? Ай да Аркадий!

Я подошел к выходу, глянул на улицу — Аркадия не было. Куда это он пропал? Минут пятнадцать прошло, не меньше...

Стоп-стоп-стоп! Если я нахожусь в будущем, так кто же тогда этот Аркадий? Он принимает меня за своего, за здешнего, — значит, он тоже здешний? Вот и костюм на нем... “Странный костюм, немодный”, — сказала Нина. Понятно: это мода семьдесят второго года. Семьдесят второго, а не семидесятого... Да, но ведь Нина видела его в этом костюме в семидесятом году.

Его? Этого Аркадия?

Аркадий из 1972 года был у нас, в 1970 году?! Что ж, это возможно, раз он освоил такие дистанции. Зашвырнул же он меня на два года вперед, будь он неладен! Да, но тогда...

Если у меня сейчас не лопнет от натуги череп, я, кажется, все пойму... еще немножечко — и все пойму... Только бы Аркадий не пришел раньше времени... только бы он не пришел.

Я почти бегом кинулся в глубь сквера, сел на самую дальнюю скамейку. Огляделся... Все чистенько, нигде ни прутика... Кусты ломать нехорошо, но для такого случая простительно. Не каждый день сидят в этом сквере путешественники по времени...

Прутик оставлял на плотном сыроватом песке дорожки четкие, хорошо заметные линии.

— Предположим,— бормотал я,— предположим, что эта линия изображает у нас историю мира от пещер до небоскребов и далее в грядущее... И на этой мировой линии мы пометим две точки — год 1970-й и год 1972-й... И из второй точки в первую мы проведем пунктиром сбоку вот такую дужку — она нам покажет переход Аркадия, этого самого пижона с медными кнопками, который решил, видно, уморить меня голодной смертью... Ну, ладно, голод мы как-нибудь перетерпим, — говорят, от него даже лучше думается... Нарисуем мы эту дужку сбоку, потому что переход совершался не в обычном времени, а помимо него, это ясно…

-Так! Ну вот, прибыл он, наш Аркашенька, и принялся расхаживать по институту... в костюмчике своем... Тоже мне конспиратор, костюм сменить не мог! Ну, ладно... И что же получается? Нина встретила его на лестнице... он, очевидно, шел из зала... Ведь переход-то он совершал с помощью хрононамеры в зале... Ну, понятно, в 1972 году большие хрононамеры давно уже работали, можно было любую наладить, включить и все такое прочее... Теперь понятно, почему меня зашвырнуло сюда, в 1972 год, — Аркадий, наверное, включил камеру на автоматическое возвращение... как и я свою кустарную “машину времени”... Значит, это именно он поднимался по лестнице, в своем пиджачке с кнопками... Но тогда... тогда и Чернышев мог видеть этого Аркадия, а не нашего...”

Я растерянно вздохнул. Как-то все странно получается... Что ему понадобилось в нашей лаборатории?

Но ниточка, за которую я потянул, разматывалась с нарастающей скоростью. Все факты будто сами выстраивались в ряд, и до того аккуратно, что я диву давался.

Аркадий побывал в прошлом, он ходил там, с кем-то встречался, — словом, действовал, вмешивался в прошлое, менял его. Но это значит, что после его появления в прошлом история начала меняться! История — это, конечно, слишком громко сказано, речь идет не об истории человечества в целом. Но в нашем микромире — в институте, в городе — некоторые факты, безусловно, изменились, а за этим последовали другие изменения, расходясь кругами... и кто его знает, до чего могли дойти эти изменения за два года!

Сейчас мы обрисуем прутиком твои штучки-мучки! Сейчас мы тебя выведем на чистую воду, бродяга, мы тебя вычислим... Отсюда, от точки 1970, мы вычертим новую мировую линию, которая постепенно отходит от прежней... Это та история, которую ты своими руками создал, пижон на кнопках! И застрял в ней и потерял навсегда свой прежний мир. Не попадешь ты в него, Аркашенька, было бы тебе известно! Украшай теперь своими кожаными отворотами измененный мир и подыскивай себе здесь местечко, да смотри, не толкни “здешнего” Аркадия, он не обязан отвечать за твои фокусы! Понял? Нет? Ну, я тебе объясню! Ты в прошлом сколько-то часов провел?

Провел. А на какой линии ты их провел, как ты полагаешь? Ах, не знаешь? Так вот, на этой самой отклоненной линии! Сам же ты ее и отклонял своим присутствием. Вот я поставлю тут крестик, маленький такой крестик, пусть он обозначает ту минуту, когда ты из прошлого опять в будущее двинулся. А эта вот дужечка — это сам переход. Куда она ведет, ну-ка сообрази? Раз ты в момент старта находился на линии II, значит, и к финишу ты придешь на той же линии!

И я с торжеством посмотрел на созданное мною произведение хронофизичесиого искусства. Нет, путешествия во времени явно полезны! Их можно рекламировать: расширяют кругозор, шлифуют мозги, закаляют нервы! Я уже совершенно свободно оперировал мировыми линиями, переходами, измененными мирами; я в самом деле вычислил передвижения Аркадия, сконструировал его судьбу согласно всем законам хронофизини.

Я откинулся на спинку скамейки и блаженно зажмурился. Ай да Аркашенька, ай да нахал! Значит, он чужак в этом мире, такой же, как и я... А ведь как держится! Как здорово разыгрывает аборигена! Я, мол, задержался там... в одном месте... потому и не ночевал дома... Знаем мы эти места, где ты задерживаешься! Но почему же Аркадий не удивился, когда я сказал, что ночевал у него на тахте? Если он думает, что я “здешний”, то ведь у “здешнего” Бориса есть где ночевать... Или он знает о здешнем мире больше, чем я? Нет, вряд ли... Вид у него замученный, глаза красные... скорее всего ночевал он на скамейке в сквере... или же в парадном на подоконнике... А такую ночевку можно вытерпеть один раз... ну, два... Значит, Аркадий сюда попал недавно... И попал он сюда из того же самого двадцатого числа, что и я, в той же самой хронокамере...

Постой, постой... А ведь, пожалуй, это о нем, об этом Аркадии, говорил мне вчера вечером Макарыч! Скорее всего о нем! Значит, он вышел из хрононамеры совсем незадолго до меня. И, конечно, сразу рванул из института: боялся с кем-нибудь встретиться...

Погоди... но ведь тогда он и вошел в хронокамеру тоже незадолго до меня!!

Ёлки зеленые, ну и путаница получилась — нарочно не придумаешь! Я еще раз провернул в уме ролик с этими кадрами — и меня смех разобрал. Это надо же! Я сидел, откинувшись на спинку скамейки, и весь трясся от беззвучного хохота, смеялся со смаком, до слез, до изнеможения.

И тут появился Аркадий. Я поспешно утер слезы, подошвой затер свой рисунок на песке. От смеха мне стало определенно легче, только есть еще сильней захотелось.

Аркадий принес здоровенный батон и бутылку кефира. Я даже спасибо не успел сказать — накинулся на еду, глухо урча от блаженства, словно изголодавшийся кот.

— Ты чего так долго? Очередь, что ли? — промычал я, активно работая челюстями.

— Очередь, — рассеянно подтвердил Аркадий.

Я искоса поглядывал на него и восхищался: до чего натурально играет, бродяга! Как он это небрежно произнес: “Так пошли, что ли, в институт!” Мне тогда и в голову не пришло, что он “нетутошний”! А сам-то он отлично знал, что ему в институт дорога заказана! Силен Аркаша! Блефует, как бог!

Но вот зачем он блефует? Чего он добивается этим нахальным враньем?

Я уже утолил самый острый голод и теперь намеренно снизил темп: старательно прожевывал хлеб, не торопясь прихлебывал из бутылки. Аркадий молча курил, откинувшись на спинку скамейки, и тоже, видимо, никуда не торопился. Брови он свел и переносице, на лбу легла глубокая вертикальная складка — тише, Левицкий думает! Интересно, о чем? И что он думает обо мне?

Он никак не может предположить, что я преследую его из прошлого. Он ведь в хронокамеру вошел раньше меня, это ясно. Значит, он может думать только одно: что я “здешний” Борис. Так сказать, Борис Стружков образца семьдесят второго года, Борис-72, для краткости. А поскольку я, увидав его, не удивился, не ужаснулся и ни о чем таком не спросил, то Аркадий должен был сделать вывод, что я его тоже принимаю за “здешнего”. Как бы обозначить “здешнего” Аркадия? Придется, видимо, так: “Аркадий-72-бис”. А то ведь этот пижон с медными кнопками — тоже Аркадий-72, только из другого мира. И в этом мире должен существовать его двойник. Так же, как и мой.

Я попытался прикинуть в уме, как это получается. Вот я прибыл в прошлое и встретил в прошлом себя самого. Нас, стало быть, уже двое. Если я там останусь, нас так и будет все время двое. Ну, а если я перепрыгну, например, на год вперед — что тогда? Ясно, я опять должен встретить в будущем своего двойника. То же самое и с Аркадием: его двойник сейчас сидит, должно быть, в лаборатории, телефон 28-51 и вкалывает, как положено, с Борисом-72 на пару, пока мы тут с этим Аркадием друг другу головы морочим... Нет, постой, что-то здесь не ладится... Ах, ну да! Откуда же тут возьмется второй Аркадий, если он умер два года назад? Не должен существовать никакой “здешний” Аркадий!

А между тем он существует! И живет все там же, и вчера утром разговаривал с Анной Николаевной, и в комнате у него все по-прежнему... То есть, наверное, что-нибудь переменилось, но я не успел разглядеть. Значит... значит, в этом мире, в измененном мире, Аркадий вовсе не умирал! И значит, мое вмешательство... это мое вмешательство так изменило события, что он не умер!

Я вздохнул с глубоким облегчением, выпил последний глоток кефира и стряхнул хлебные крошки с колен. Все! Больше не напугаете меня временной петлей, дудки! Нет никакой петли, никакой мистики, ничьих я действий не повторяю и к смерти Аркадия непричастен... Зато явно причастен к его “воскрешению”.

Аркадий сидел насупившись и яростно ковырял дорожку носком шикарной зеленоватой туфли. Я посмотрел на него и слегка усмехнулся. Прямо прирос Аркашенька к скамейке! Видать, что-то ему от меня нужно! Да понятно, что: добыть побольше информации об этом мире. Но раскрывать свои карты он почему-то не хочет, вот и крутится вокруг да около, ждет, что я сам заговорю...

Все это я правильно сообразил, но, видно, чересчур углубился в свои соображения, потому что Аркадий поймал меня врасплох. Он этак небрежно, не глядя на меня, сказал:

— Все-таки, Борька, чудно как-то получается: торчим мы с тобой в сквере, а там лаборатория пустая стоит...

— Почему пустая? — запротестовал я, не успев подумать. — Там ведь…

Тут я осекся, но поздновато... Вот кретин я, вот кретин! Разомлел от радости, почил на лаврах детектива-любителя! Еще секунда — брякнул бы: “Там ведь наши дубли вкалывают”.

Нет, Аркадий хорошо рассчитал, удар был классный, ничего не скажешь! Если я только притворяюсь, что принимаю его за “здешнего” Аркадия, то сгоряча могу ляпнуть: “Там ведь тоже Аркадий, в лаборатории...”

Значит, ему прежде всего хочется выяснить, есть ли тут его двойник! Ну, естественно... От этого ведь зависит его судьба в измененном мире…

Аркадий словно и не заметил моей обмолвки — все так же яростно ковырял песок. Но я понимал, что он притворяется, что в мозгу его идет сейчас бешеная работа, он взвешивает все возможные комбинации значений этой обмолвки. Если я хотел сказать, что в лаборатории уже есть один Аркадий — значит, я прекрасно понимаю, кто передо мной, но почему-то скрываю это. Но, может, я совсем не это хотел сказать, может, я простодушно принимаю его за Ариадия-72-бис? Как бы это половчее атаковать меня снова?

Интересно, что он еще придумает? Ну-ка сделаю теперь я свой ход!

— А знаешь, — сказал я, с сожалением заглядывая в пустую бутылку, — ты, пожалуй, прав. Мой человечек явно уже не придет, и что тут торчать, неудобно даже. Пойдем-на мы с тобой да включимся в трудовой процесс…

Аркадий нервно дернулся, услышав это. Он даже позеленел слегка... Не хотелось ему идти в институт, ох, как не хотелось!

— Ну... пойдем... если хочешь, — неуверенно пробормотал он.

Я невольно восхитился его выдержкой... вернее, его нахальством. Блефует Аркашенька — и глазом не моргнет!

Мы вышли из сквера и медленно двинулись к институту. Я поглядывал на Аркадия сбоку и думал: “А чего он, собственно, так секретничает? И вообще, где же он был и что делает со вчерашнего вечера? Неужели так и не смог выяснить до сих пор хотя бы насчет своего двойника?”

Аркадий внезапно спросил, глядя в сторону:

— Слушай, у тебя случайно нет с собой... снотворного?

Руна моя невольно дернулась к внутреннему карману, где лежали таблетки... его же собственные таблетки! Хотя нет — не его— Моего Аркадия.

Постой, какого еще “моего”? Мой Аркадий проглотил свои таблетки, это подтверждено протоколом вскрытия! Стало быть, есть еще один Аркадий? Батюшки, ну и путаница! А, конечно, это таблетки того Аркадия, который остался жив и сейчас стал Аркадием-72-бис. Тьфу, наконец-то разобрался... Нет, здесь без карандаша и бумаги моментально запутаешься! Но все это молниеносно промелькнуло у меня в мозгах, а с ответом я не задержался, сказал равнодушно:

— Что ты, я уж и не помню, когда оно у меня было! Я ведь не пользуюсь, ты же знаешь! А что?

Аркадий даже зубами скрипнул от злости и разочарования. Вопрос этот явно имел для него какой-то важный смысл, но я не мог понять, какой… А я ответил не в жилу, вот он и разозлился. Действительно, бедняга Аркадий: старается, изощряется, рассчитывает сложнейшие многоходовые комбинации — и все впустую и некому даже оценить его способности и энергию. Ничего, Аркашенька, я ценю, я все вижу, — ты ведь даже вспотел от напряжения.

Аркадий действительно который раз уже прикладывал носовой платок ко лбу, слегка прихлопывая его, как промокашку. Потел он, конечно, не от жары, — утро было скорее прохладное, — а от страха. Мы ведь с каждым шагом приближались к институту, и Аркадий отчаянно нервничал, но сдаваться не хотел: амбиция у него страшная, прямо титаническая у него амбиция…

Интересно, неужели мое поведение ни на секунду не показалось ему странным? Или он настолько поглощен своими делами, что обо мне толком и не думает? Как принял исходную установку, что я “здешний” Борис и принимаю его за “здешнего” Аркадия, так и не слезает с нее. Вот осел упрямый! Помочь ему, что ли?

— Аркашенька, — сказал я умоляюще, — открой, как другу: где ты такой костюмчик отхватил?

Он с надеждой посмотрел на меня. Еще бы! Если я задаю такие вопросы, значит, я о “своем” Аркадии не все знаю, а тогда...

— Ты разве не помнишь? — Он говорил осторожно, будто по тонкому льду ступал. — Я ведь тебе рассказывал...

— А-а! Правильно ведь, рассказывал! — закричал я, имитируя радостное облегчение.

У Аркадия лицо вытянулось от изумления. Он-то ведь прекрасно знал, что никогда он мне — вернее, тому, за кого он меня принимал, — ничего подобного не говорил! Он считал, что мы с ним впервые в жизни встретились — и, пожалуй, только в этом он не ошибался.

— Помню, как же! — Я улыбался весело и безжалостно,— Это ведь тот самый материальчик, который Зоя тебе преподнесла по случаю вашей годовщины? Она всем хвалилась, как тебя осчастливила!

Аркадий поперхнулся, заморгал, даже носом как-то тонко шмыгнул. Он был явно травмирован, но мне хотелось еще подбавить. Раз уж я ему жену придумал, так надо ее поярче обрисовать!

— А что, неверная информация? — сочувственно спросил я.— Да уж Зоенька соврет — недорого возьмет! Но ты не расстраивайся, она ведь любя...

Ну, пожалуй, хватит! Смуглое лицо Аркадия сделалось бледно-желтым — это он так бледнел, — и в глазах у него появилось затравленное выражение.

Мы были шагах в десяти от проходной, и меня уже ноги не очень слушались. Куда Аркадий лезет?! Вот выйдет кто-нибудь из института — и такая каша заварится! Но тут Аркадий остановился и хмуро сказал:

— Совсем забыл: мне позвонить надо! Ты иди, я чуть позднее приду…

Эх, пижоны мы! Оба ведь трясемся от страха, а все танцуем друг перед кругом, нам Манилов с Чичиковым: мол, ты первый иди!.. нет, раньше ты! А сами только и думаем, как бы поскорее драпануть из этого опасного места! Но преимущество было на моей стороне, и я не собирался отказывать себе в удовольствии.

— Из лаборатории позвонишь! — решительно сказал я. — Мы и так уж почти все утро проканителились, пора и честь знать! Пошли, пошли!

Я сам себе удивлялся: вот это называется блефовать! Раньше я за собой таких талантов не замечал: может, они развились от перебросок во времени?

Аркадий затравленно посмотрел на меня.

— Нет уж! — огрызнулся он, потеряв самообладание. — Я отсюда позвоню!

— Да ты чего кипятишься? — с фальшивым добродушием спросил я. — Звони на здоровье, Я тебя даже подожду…

Аркадий сердито и растерянно отвернулся. Видно было, что ему хочется уже только одного: поскорее отделаться от меня, от “здешнего” Бориса — безмозглого типа, который почему-то нахально прогуливает, шляется по улицам и ни на копейку деликатности не имеет!

— Где ты меня подождешь? — нетерпеливо спросил Аркадий. — Здесь, что ли?

— Нет, зачем же, — ласково улыбаясь, ответил я. — Еще Селиванов выйдет, шум подымет, ты же знаешь, какой он вредный…

Добивать лежачего, оказывается, очень даже приятно. Аркадий заскрежетал зубами, но промолчал, а я, шагая с ним рядом, сочиняя вовсю:

— Знаешь, что он мне вчера сказал, Селиванов-то наш, на собрании? Передайте, говорит, вашему Левицкому, что он пижон.

Аркадии резко остановился.

— Кто это сказал?

— Как кто? — Я удивленно посмотрел на него, — Я ж тебе говорю, Юрий Матвеевич. Товарищ Селиванов собственной персоной. Да ты не огорчайся, ну его, сам он пижон!

Я мог резвиться на просторе: Аркадий понятия не имел, что делается в этом институте. Как и я, впрочем. Но инициатива была в моих руках. Белые начинают — и выигрывают! Пусть неудачник плачет!

— Ну ладно, — пробормотал Аркадий, — я ему это припомню...

Держится! Упорно не выходит из роли! Молодчина!

Мы опять вернулись на угол скверика: ближе автоматов не было. Аркадий вошел в кабинку, я видел, как он опускает монету и набирает номер. Первая цифра — явно двойка, так... теперь откуда-то из середины диска… теперь из конца… а это единица... 25-81... Понятно! Он-то этот номер знает”.

Неужели он только сейчас догадался позвонить? Ведь это проще простого — говорить чужим голосом, позвать Левицкого, попросить его срочно выйти... Постой, постой! Что же это получается?

Когда я мысленно произнес: “говорить чужим голосом”, — эти слова мне кое-что напомнили. А потом еще кое-что. И мне что-то совсем расхотелось потешаться над Аркадием и радоваться своему ученическому остроумию. Улыбка еще держалась некоторое время, словно приклеенная и лицу, и неестественно растягивала губы, потом я спохватился и согнал эту нелепую улыбку.

Говорить чужим голосом по телефону... А кто же это говорил сегодня утром с Анной Николаевной, нарочно хрипя и бормоча, чтобы она его не узнала? И почему “здешний” Аркадий сегодня не ночевал дома? И почему тот, кто назначил ему свидание “на нашем месте”, на это свидание не явился? И “здешний” Аркадий — тоже? И почему, откуда ни возьмись, пришел в сквер Аркадий-путешественник? Откуда он узнал о назначенном свидании? Что это все означает? Что свидание на самом деле состоялось ровно в восемь часов, но в каком-то другом месте? Или что тот Аркадий, который сейчас торчит в будке автомата, все-таки и есть “здешний” Аркадий и свидание в сквере сорвалось случайно, а загадочный незнакомец явится в лабораторию сразу после работы, как в “моем” мире? И кто сидел в комнате Аркадия? И почему он удрал, услыхав условный звонок — наш с Аркадием условный звонок? Словом, вопросы посыпались, как зерно из дырявого мешка… За “здешним” настоящим пошло “тамошнее” прошлое. Те загадки, из-за которых я отправился в сумасшедшее путешествие без надежды вернуться “к себе” и которые так и остались неразгаданными; Почему все-таки погиб Аркадий? Почему Ленечка Чернышев и Нина видели меня в лаборатории, когда я там не был? Какой же Борис был там?

Поток уже давно захлестнул меня, я беспомощно барахтался, пытаясь хоть на секунду вынырнуть на поверхность, глотнуть воздуха. Подумать только: минуты три назад мне казалось, что я все понял, все разгадал.

Если бы в моем распоряжении был хоть часок, хоть полчасика, может, я теперь и распутал бы кое-что. Но у меня и пяти минут не было! Дверь телефонной будки распахнулась, и Аркадий вышел.

Он сразу как-то переменился. Куда и девались растерянность, подавленность, затравленный взгляд! Передо мной снова был прежний Аркадий, самоуверенный, слегка насмешливый. Что же это он выяснил? С кем поговорил? С Аркадием? Или с Борисом?

Аркадий подходил, засунув руки в карманы и с интересом меня разглядывая.

— Ну-ну, — покровительственно сказал он, — так ты, говоришь, в лабораторию хотел пойти?

Ото! Кажется, теперь инициатива перешла в его руки! Нет, это мы еще посмотрим! Допустим, ты выяснил, что я не “здешний” Борис. Ну, а дальше что? То-то и оно: больше ты ничего не знаешь и знать не можешь.

— А ты — нет? — нахально удивился я. — Давно бы пора, между прочим! В самом деле, пойдем-ка мы!

— Пойдем, — неожиданно кротко сказал Аркадий. — Действительно, пора!

Я ничего не сказал, только глянул на него искоса. Мы повернулись, словно по команде, и в третий раз за это утро зашагали по коротенькому отрезку улицы от сквера до института. По-моему, у нас даже носки туфель поднимались на одинаковую высоту, как у солдат на параде. Во всяком случае, шагали мы не менее торжественно.

Так мы домаршировали до проходной, одновременно протянули руки к двери — и одновременно отдернули их, словно обжегшись. Несколько секунд мы помолчали, собираясь с силами. Аркадий, конечно, справился с собой раньше, чем я.

— Прошу вас, сударь, — ехидно сказал он, галантным жестом указывая на дверь.

— Нет, это я вас прошу! — не сдаваясь, возразил я.

Продолжать эту дурацкую сцену было вроде и не и чему: оба мы понимали, что в институт никто из нас входить не собирается. Но и отступить было трудно.

— Ах, вот как! — надменно сказал Аркадий. — В таком случае, да будет вам известно, сударь, я вообще не войду в эту дверь!

— Я, со своей стороны, категорически отказываюсь войти раньше вас, сударь! — откликнулся я.

Аркадий поглядел на меня, что-то обдумывая.

— Ну, что ж, — процедил он наконец, презрительно улыбаясь. — Самозванцев следует сечь! Публично, сударь!

Прежде чем я успел опомниться, он рванул дверь и вошел в проходную. Дверь за ним захлопнулась со странным насмешливым хрипом — то ли я раньше не прислушивался, то ли звук этот существовал только в здешнем, измененном мире...

Я стоял, разинув рот, и тупо глазел на эту дверь, обитую черным, уже поседевшим на швах дерматином. А у нас… а там она тоже обита этой гнусной штукой? Или только в этом мире?

О чем я думаю, что мне эта дверь?.. Да, конечно… Однако она закрылась — и не открывается. Аркадий не вылетает обратно, весь красный, кляня себя за нахальство и легкомыслие. Аркадий пошел в институт! Ну, что же это? Что это может означать?

Который раз за эти дни я задавал себе этот сакраментальный вопрос! Который раз натыкался на внезапные провалы и преграды и не мог понять, что стоит по ту сторону — пустота или разгадка! Когда же кончится эта лавина тайн, этот проклятый лабиринт, когда я выберусь на волю, смогу дать отдых своим мозгам — они ведь просто лопаются от натуги!

Аркадий вошел в институт! Неужели я неправильно рассчитал, и это “здешний” Аркадий? С чего я, собственно, начал разматывать эту ниточку? С костюма, да? Ах, дурень ты эдакий, подметка ты шерлокхолмсовская, хвост Мухтара, зубная щетка Агаты Кристи! Да почем ты знаешь, что здесь не носят именно таких костюмов?! Ты проверял это? Ты установил хотя бы при помощи примитивного визуального наблюдения, какова ширина отворотов у пиджаков здешних граждан? Слова Нины вспомнил? А если тот Аркадий, которого Нина встретила, был сам по себе, а этот сам по себе, тогда что? Тогда влип ты, брат, по самую макушку!

Но ругал я себя больше от тоски и растерянности. Я все же верил, что не ошибся. Очень уж хорошая у меня получилась система — такая она была стройная, такая изящная, не хотелось с ней расставаться... А если какой-то факт не укладывается в нее, тем хуже для этого факта...

Я зачем-то потрогал дверную ручку, потоптался у проходной, потом отошел в сторонку. Мне было безразлично, видят ли меня из проходной или даже из окон института... Я сейчас хотел одного — запрятаться в какой-нибудь укромный уголок и там дождаться конца всей этой истории. Пускай все будет без меня, не нужно мне славы, не нужно лавров, я скромный, простой путешественник по времени, я напутешествовался досыта, я устал, мне бы лечь да укрыться... Вот пойду я сейчас домой, к своему двойнику, к этому благородному, самоотверженному труженику, открою его комнату своим ключом… надеюсь, он не вздумал сменить замок… и завалюсь спать. И пускай он сам разбирается во всей этой катавасии, а я уже сыт по горло!

Преотлично я понимал, что нет такого уголка, куда мне можно запрятаться. Не было его даже в том, “моем” мире, — а уж здесь-то и подавно! Можно, разумеется, помечтать об этом несуществующем укрытии... или представить себе, как удивится “здешний” Борис, если явится после работы домой и увидит, что я мирно храплю на его диване-кровати... Можно еще…

Но я не успел додумать, какие еще призрачные выгоды можно извлечь из моего теперешнего положения. Дверь проходной распахнулась, с грохотом отлетела к стене — и на пороге появился Аркадий!

Он не просто вышел — он именно появился, возник, прямо-таки материализовался из черного прямоугольника дверного проема и явно нес в себе колоссальный заряд энергии. Возникнув, он стремительно обвел взглядом окружающий его мир, и я отчетливо видел, что взгляд этот разыскивает меня!

Напрасно я старался исчезнуть, тихо, без той эффектности и блеска, что сопутствовала появлению Аркадия, напрасно прижимался изо всех сил к старому дуплистому ясеню, у которого стоял, — взгляд Аркадия остановился на мне, и я с тяжелым вздохом оторвался от ствола ясеня.

Аркадий, торжествующе улыбаясь, зашагал мне навстречу.

— Ну, иди сюда, самозванец! — ласково сказал он, — Иди, иди, я тебя не трону!

— Сам ты самозванец! — неожиданно для самого себя обиделся я.

— А это мы посмотрим! — все так же ласково возразил Аркадий. — Посмотрим, поглядим... — пропел он, все приближаясь но мне. — Значит, Селиванов меня обозвал? Юрий... э…?

— Матвеевич… — неохотно подсказал я.

— Именно вот, Матвеевич! И давно он у вас в институт” работает?

Он подошел вплотную и разглядывал меня с холодным интересом удава, который, уже загипнотизировал кролика и теперь размышляет, как приступить к трапезе.

— Караул! — шепотом закричал я. — Я буду жаловаться! Я до месткома дойду!

— Ты не дойдешь, — мстительно сказал Аркадий. — Тебя принесут. На носилках. В кабинет к товарищу Селиванову, и Зоя тебя перевяжет, чтобы ты не истек преждевременно кровью и не ушел от справедливого возмездия! Ясна тебе эта картина, самозванец?!

— Но почему, почему ты меня оскорбляешь? — надрывно воскликнул я.— Почему ты говоришь, что я самозванец?

— А вот потому! — веско заявил Аркадий и железной хваткой взял меня за локоть.

Вырываться было бесполезно: Аркадий на веслах такой стальной хват развил — почище любого капкана.

— Не соблаговолите ли вы, сударь, — медовым голосом пропел он над моим ухом, — пройти со мной в некий скверик, вам известный, где я буду иметь честь просить вас о сатисфакции?

И с этими словами он придал моему телу нужное направление и скорость.

— Соблаговолю... — с некоторым опозданием пробурчал я, слегка упираясь ногами в тротуар.

— Иди, иди, авантюрист, иди на суд общественности, — подбадривал Аркадий, нажимом железных пальцев проясняя свою мысль.

Я не понял: себя, что ли, он именует “общественностью”, — но промолчал.

До скамейки в скверике мы дошли без происшествий. На песке дорожки по-прежнему лежал мой прутик. Аркадий молча усадил меня, уселся сам и лишь тогда разжал свою бульдожью хватку.

— Слушай, Аркашенька, — вкрадчиво спросил я, потирая ноющее плечо, — а не собираешься ли ты, часом, присвоить себе функции нашего самого демократического в мире народного суда? Смотри, а то ведь у меня знакомые в прокуратуре есть...

— С каких это пор? — осведомился Аркадий, хищно сжимая и разжимая пальцы.

— Да вот, общался я недавно с одним следователем, — небрежным тоном сообщил я, — по делу о смерти некоего Левицкого... Очень, знаешь, толковый товарищ оказался, даже в хронофизике отчасти разбирается. Мы с ним просто, можно сказать, подружились, невзирая на такие печальные обстоятельства. Линьков Александр Григорьевич его зовут…

Я болтал, искоса поглядывая на Аркадия. Выражение лица у него было странное: смесь изумления, недоверия и... и радости! Он ошеломлен, потрясен, он чего-то не понимает, — ну это легко понять. А вот чему он радуется, — явно ведь радуется, несмотря ни на что! — этого я понять никак не мог.

— Значит, он все-таки умер? — очень серьезно и печально спросил наконец Аркадий. Я растерянно поглядел на него.

— Кто “он”?

— Ну, кто? Левицкий, ты же говоришь, — неохотно пробормотал Аркадий.

Я молчал. Очень уж странно и неприятно было слышать, как он говорит о себе: “Левицкий умер”...

— Значит, умер”, все-таки он умер... — тихонько бормотал Аркадий, словно говоря сам с собой. — И раз ты об этом знаешь, это случилось на твоей мировой линии... А почему же ты не удивился, когда увидел меня? Хотя понятно! Ты сообразил, что линии расходятся... давно сообразил... Интересно, что ты еще сообразил… очень интересно!.. А отчего он умер? — неожиданно спросил он, глядя на меня в упор.

— Снотворное, большая доза снотворного.

— Да, да... снотворное... — прошептал Аркадий, опустив глаза.

Он помолчал с минуту, потом тряхнул головой, будто сбрасывая невидимый груз, и снова поднял на меня взгляд. Лицо его было теперь напряженно-серьезным, почти угрюмым… таким оно бывало, когда эксперимент срывался по непонятным причинам.

— Давай откроем карты, Борис, — сумрачно сказал он. — Я тут чего-то, видно, не понимаю. Многое я реконструировал, пока за кефиром ходил... и потом... но не все. И ты, наверно, тоже?

Я молча кивнул. Я все еще не был уверен, что правильно понимаю его. Если это “здешний” Аркадий, так, собственно, что он мог “реконструировать”? Что он знал о смерти “моего” Аркадия? Какая связь между ними?

Правда, он ведь говорил по телефону, потом ходил в институт. Может, там выяснил что-то... да нет, что он мог там выяснить” если сам “здешний”... Если он — “Аркадий-путешественник”, тогда многое объясняется очень просто... А, надоело гадать!

— Аркадий, — сказал я решительно, — тебе это что-нибудь говорит?

И, наклонившись, быстро начертил прутиком на песке свою незамысловатую схему.

Аркадий сдвинул брови и всмотрелся. Потом молча кивнул и, отобрав у меня прутик, провел еще одну линию. Там, где она ответвлялась от второй, он изобразил большой вопросительный знак.

Потом подумал еще секунду и быстро продолжил пунктир от второй линии к третьей.

Что ж, основное он понимал правильно. Кто-то, совершенно неожиданно для него, снова изменил мировую линию. Продолженный пунктир означал, что из-за этого изменения “Аркадий-путешественник” прибыл не туда, куда хотел. Попал вместо второй линии — на третью. А вопросительный знак у основания третьей линии выражал недоумение Аркадия — кто же это еще, кроме него самого, смеет создавать новые мировые линии?

Сейчас я тебе объясню, дорогой ты мой! Поправлю я твой рисунок! Теперь для меня все это задачки для первого класса. Вчера еще я бился в путанице мировых линий, как муха в паутине, а сейчас мне все эти переплеты и перекрестки видны вполне отчетливо.

Я взял прутик и наклонился над схемой, чувствуя на себе напряженный взгляд Аркадия. Прежде всего нужно было убрать нелепый пунктир, соединявший сразу две линии. Дело обстояло вовсе не так — теперь я это понимал. Аркадий-путешественник вечером двадцатого мая 1970 года прибыл в наш институт из 1972 года, это во-первых. Его пребывание там породило новую мировую линию — ту самую, что у нас на рисунке помечена цифрой II, это во-вторых. И вот, пока он находился на линии II, беседуя с “тамошним” Аркадием, — в прошлое, в ту же точку, в двадцатое мая, прибыл я! Это и было то третье, чего не понимал Аркадий!

Ну, что ж, покажем свой переход пунктиром с точками в отличие от путешествия Аркадия.” вот так. Значит, стартовал я двадцать третьего мая 1970 года и находился в этот момент на линии II. Прибыл на ту же линию, но на более раннюю точку — в двадцатое мая”, того же года, разумеется. И начал метаться по институту как ошпаренный — “таинственного незнакомца” выслеживал, Аркадия хотел уберечь... попутно таблетки уволок…. Таблетки? Ну да! Ведь я уволок у Аркадия из-под носа яд и, надо полагать, повлиял этим на все последующие события…. Проще говоря, взял и сотворил мировую линию с порядковым номером III. Для человечества в целом она, наверное, неотличима от прежней, так что называть ее мировой линией вроде неудобно..” Но для нас — для Аркадия и для меня — это, конечно, принципиально новая цепь событий. Ну, вот хотя бы... поставим-ка мы, кстати, крестик вот здесь, на второй линии... отметим печальный факт — смерть Аркадия, — факт это вполне реальный, ведь я о нем знал… А на третьей линии этого крестика нет, здешний Аркадий благополучно здравствует поныне... и, возможно, сейчас с интересом следит за тем, что я вычерчиваю на песке… Теперь надо объяснить этому Аркадию — присутствующему здесь Аркадию, кем бы он ни был, — что Аркадий-путешественник стартовал уже не со второй, а с третьей линии. Он ведь находился еще в институте вечером двадцатого мая, когда я прибыл туда со своей творческой миссией и начал всех и вся переводить на другие рельсы…, в том числе и Аркадия-путешественника вместе с его тамошним двойником... Ну, покажем ему эту пару Аркадиев вот такой двойной линией от момента их встречи до моего появления. Затем мы эту двойную линию поломаем в том месте, где я прибыл в прошлое и начал творить всякие чудеса местного назначения… вот так... и протянем мы ее до драматической разлуки двойников в зале хронокамер... Расставим теперь повсюду даты, чтобы он уже все до конца понял. Ну, а теперь покажем ему пунктиром, как Аркадий-путешественник совершил переход из зала хронокамер во вчерашний вечер, и тут же поставим пунктир моего перехода вслед за ним... Все!”

Я облегченно вздохнул, разогнул замлевшую спину и взглянул на Аркадия. Он смотрел то на рисунок, то на меня с таким видом, будто я ему Сикстинскую мадонну изобразил прутиком на песке. Он просто глазам своим не верил! Он еще раз поглядел на рисунок, снова перевел взгляд на меня, — взгляд этот по-прежнему выражал безграничное изумление, — попытался что-то сказать и не смог.

— В чем дело? — заботливо спросил я, — Ты чего-нибудь не понял?

Он снова беззвучно раскрыл и закрыл рот, — я искренне любовался этим зрелищем, — потом глубоко вздохнул и помотал головой.

— Это ты, что ли, тут гарцевал? — хрипло спросил он, тыча отобранным у меня прутиком в пунктир с точками.

Я скромно кивнул.

— Какого черта... Какого дьявола тебя понесло в прошлое?! — яростно прошипел Аркадий, — Как ты вообще попал туда?!

— Ну, зачем так грубо? — с ласковой укоризной возразил я. — И нечистую силу ты совсем зря поминаешь… Я материалистически перешел, в согласии с законами хронофизики, и руководствовался при этом благородными побуждениями Тебя же, дурашку, спасти хотел”…

Аркадий отшатнулся и озадаченно уставился на меня.

— Какого еще меня? — подозрительно спросил он, — Ах, того…, который умер... Понятно… хотя это был не я...

Он вдруг почти успокоился, только губы слегка подергивались да в глазах оставалось диковатое выражение, как у камышового кота а неволе.

Вспыльчив Аркадий Левицкий и самолюбив до крайности: иной раз я удивлялся, по каким мелким поводам он злится, бледнеет, багровеет, сжимает кулаки и лезет в драку. Как-то плохо это вяжется с его обычной скептической миной, с надменной и язвительной усмешкой. Темперамент у него буйный — вот и берет верх над рассудком.

Аркадий о чем-то долго и сосредоточенно думал. Потом, видимо, пришел к какому-то решению и ехидно улыбнулся своим мыслям. Я сочувственно глядел на него: пускай потешит душу, ведь последнее слово все равно за мной. Он не знал того, что знаю я. Теперь я был почти уверен, что это здешний Аркадий.

“Несостоявшийся покойник, — думал я, глядя на него, — что ты можешь сказать в свое оправдание, ну что?! Ты у меня в ногах должен валяться за то, что я тебя спас — спер твои таблетки, подпортив свой моральный облик? А ты готовишь мне какую-то пакость... Ведь готовишь, я же вижу.

Аркадий поглядел куда-то через мое плечо и вдруг широко ухмыльнулся. Что он там увидел? Я тоже хотел было повернуться, но Аркадий сдавил мне плечо своей железной лапищей и, глядя на меня в упор, сочувственно сказал:

— Самозванец ты мой несчастный!

— Сам ты самозванец и вообще ошибка природы! — отпарировал я, — Не забывай, что я тебя спас. Я ведь и назад могу все переделать, мне это раз плюнуть!

— Плюнь, дорогой, плюнь! — нежно произнес Аркадий, — Плюнь, а потом повернись — и приятно удивишься...

Я не успел ни плюнуть, ни повернуться — за моей спиной чей-то голос спросил:

— В кого это ты вцепился, Аркашенька?

— Да вот, в самозванца одного, — пренебрежительно бросил Аркадий и отпустил мое плечо.

Я быстро повернулся.

За моей спиной стоял — я!!!

И лицо мое у меня на глазах становилось растерянным и глупым.

Линьков почти доволен собой

Линьков спрятал свою драгоценную находку, поднял голову и увидел, что черноволосый крепыш в клетчатой ковбойке очень ловко и напористо прыгает через груды досок и катушки кабелей, приближаясь и нему. Выбравшись на расчищенную площадку у первой хронокамеры, он весело крикнул:

— Это вам я понадобился? Так вот он я!

Узнав, что Линьков из прокуратуры, крепыш перестал улыбаться.

— Я Демченко, бригадир. Слушаю вас, — сухо сказал он.

— Не беспокойтесь, у меня вопросы чисто технические, — заверил его Линьков. — Ни и кому из ваших касательства не имеют. Да я почти все уже и выяснил. Так, мелочи остались. Эта камера готова, как я понимаю? — Он тронул рукой огромный куб, рядом с которым они стояли.

— Да, она прошла испытания. Комиссией принята.

— Давно?

— Перед праздниками где-то... Ну, месяц назад.

— С ней уже работали?

— Ну что вы! — Демченко усмехнулся. — У нас тут не очень-то поработаешь. Сами видите, какой кавардак. На консервации стоит камера.

— Понятно... А вот эти щиты, подставки и прочее — это все специально положили в камеру? Чтобы кто-нибудь ненароком туда не сунулся?

— Какие щиты? — удивился Демченко, поглядел в камеру сквозь стеклянную дверь и даже руками всплеснул. — У, лопухи! Вот я им! Фомич! — закричал он яростно. — А ну, Фомич, давай сюда!

Степенный, полуседой человек в аккуратно пригнанном халате неторопливо подошел к нему и со спокойной укоризной сказал:

— Чего шумишь, бригадир? Я, чай, не глухой. Когда дрель утихает, все нормально слышу.

— Мораль потом читать будешь! — нетерпеливо отозвался Демченко. — Ты лучше скажи, кто разрешил в камере свалку устраивать? Мало, что в зале свинюшник развели, не продерешься...

— Я не разрешал, — заявил Фомич, с неодобрением разглядывая камеру. — Видать, из нашей молодежи кто-то инициативу проявил.

— Руки оторвать за такую инициативу! — свирепо сказал Демченко. — Моментально пускай все перетащат в комплектовочную. Количество и сохранность проверь, Фомич, и если что — дай им духу. Распустились! Перед людьми стыдно! Ультрасовременная техника, машина времени, понимать надо! А этим орлам что хронокамера, что мусорный ящик — без разницы!

Линьков еще поговорил с Демченко, выяснил, что работают монтажники действительно до четырех, редко — до пяти и что зал на ключ не запирается, дежурный по корпусу потом запирает. Это обстоятельство, впрочем, не имело существенного значения. Тот человек, о котором думал Линьков, наверняка имел ключ и от зала и от лаборатории "№14. И скорее всего на самых законных основаниях.

Демченко, вдруг что-то сообразив, начал допытываться у Линькова, какое он дело ведет, — может, насчет самоубийства, и если да, то при чем тут монтажники и зал хронокамер? Линьков отвечал вежливо и туманно, Демченко продолжал спрашивать, и так они дошли вместе до выхода из зала. Тут Демченко увидел Фомича и, грозно хмурясь, спросил:

— Выяснили, кто барахолку в хронокамере устроил?

— Да вроде бы и никто, — слегка растерянно сказал Фомич. — Как один, все говорят: не клали мы туда ничего и близко даже не подходили.

— Нашкодили да еще и врут! — разъярился Демченко, — А я и сам знаю, что это Витька Мезенцев с двумя Юрками, кому ж еще!

— Не они, не они, в том-то и дело, — поспешно возразил Фомич. — И никто не врет, все правду говорят, я ребят наших знаю.

— Ясно! Дух святой в камеру щиты и подставки таскал в свободное от работы время! — ядовито сказал Демченко, — Правильно я тебя понял, Фомич?

— Про духа не скажу, а только наши ребята здесь без вины, — упорствовал Фомич.

Линьков попрощался и ушел. Он-то понимал, что ни монтажники, ни дух святой в этом деле не участвовали. И вообще картина происшествия была для него ясна почти полностью. Правда, он по-прежнему не понимал причин гибели Аркадия Левицкого. Но главного участника и, вероятно, виновника этой трагедии он теперь знал.

Шагая по коридору. Линьков все отчетливее ощущал, что самое главное в этой истории он уже выяснил. Если не считать запутанных приключений Стружкова. Но Стружков — в этом Линьков был почти уверен — прямого отношения к этой истории не имел. И вообще — раз Стружков явился, пускай сам к объясняет, что к чему и почему: история у него так или иначе каверзная...

Проходя мимо двери расчетного отдела. Линьков приостановился. Может, Берестова знает что-нибудь о Стружкове? Надо зайти, поговорить... “Вот и хорошо, что надо!” — откровенно признался он себе самому.

Но Берестовой, к его огорчению и удивлению, на работе не было. Рыженькая девушка за перфорирующим устройством, которая в первый приход Линькова сюда уверяла, что он сразу распознает Нину Берестову, теперь сочувственно пропищала, что Нина сегодня на работу не вышла.

— Заболела, наверное! — доверительно сообщила она, — А что удивляться! Нина ужас как переживала все эти дни.

Тут в разговор включились другие девушки и застрекотали наперебой:

— Ничуть она не переживала, даже удивительно!

— Много ты понимаешь: Нина выдержанная на редкость!

— А вчера она еле до конца досидела!

— Девочки, надо ей домой позвонить! Что ж это мы!

— Товарищ следователь, а правда, что Левицкого убили?

— А я знаю, за кого Нина переживает. Она за Бориса!

— Нет, за Аркадия!

— А вот и нет! На Бориса подозрение имеется, мне Эдик дал понять!

“И тут Эдик!” — с ужасом подумал Линьков, оглушенный этой трескотней, и потихоньку выскользнул за дверь.

“В самом деле, надо позвонить Берестовой!” — решил он и с большим удовольствием отправился разыскивать, откуда бы поудобней позвонить. Набирая номер Нины, он почувствовал, что сердце гулко заколотилось, и с неодобрением покачал головой.

Нины дома не было. Старушечий голос ответил, что Ниночка на работе и вернется часам к шести. Это было уж совсем странно. Куда же она девалась? Несчастный случай по дороге на работу? Так ведь давно успели бы известить и семью и институт... Нет, тут что-то другое! Да чего уж, “что-то”! Это она с Борисом выясняет отношения. Он, наверное, позвонил ей прямо с утра, еще до работы, уговорил встретиться… Интересно, что же он ей такое сказал? После вчерашнего Нина не так легко согласилась бы разговаривать с ним. А она согласилась, и до того увлек ее этот разговор, что она вот и на работу не является... А ведь уже десять минут первого!

Где же они сидят? Может, к Стружкову пошли? Ну-ка, позвоним Стружкову...

В квартире Стружкова долго никто не подходил к телефону, наконец отозвался неуверенный юношеский басок:

— Нету его дома. Не знаю, где он. С работы уже звонили, спрашивали. Не знаю, я его ни утром, ни вечером не видел. Может, и ночевал, но из соседей никто его не видел...

Линьков положил трубку, снял очки и начал их сосредоточенно протирать. Может, рановато еще выключать Стружкова из круга подозрений? Что главное действующее лицо не он, это ясно. Однако он мог принимать в этом деле какое-то участие. Что если он как-нибудь замешан в эту историю и боится признаться. Может быть, он струсил или какую-нибудь глупость совершил, и ему стыдно, вот он и ведет себя так нелепо и противоречиво, что вообще ничего не поймешь... И с этим его переходом во времени сплошной туман. Если он вернулся, ничего не сделав, то с чем он к Нине пришел? А если сделал что-то в прошлом, то каким же образом смог вернуться в “свой” мир? Может, существует какая-то хронофизическая каверза и при каких-то условиях возможно вернуться на свою же линию? Или... или, может, Стружков вообще не в прошлое путешествовал, а в будущее? Тогда ему, возможно, есть о чем поговорить с Ниной! Мало ли что можно там узнать и мало ли как можно использовать эту информацию!

Эта неожиданная догадка привела Линькова в полное смятение. “Нет, надо к Шелесту! — решил он.— Без Шелеста я не разберусь, где уж! Да и полчаса давно прошли. Еще уедет Шелест куда-нибудь...” Быстро шагая по коридору второго этажа к кабинету Шелеста, Линьков думал, что сейчас ему и Стружкова видеть не хотелось бы: раньше нужно с Шелестом посоветоваться, а то неизвестно, о чем и как разговаривать с этим хитроумным и неуловимым Стружковым... Очень хорошо, что его пока нет в институте!

Но, выйдя из-за поворота коридора. Линьков нос к носу столкнулся с Борисом Стружковым. Оба резко остановились и уставились друг на друга. И каждый из них прочел на лице у другого то, что испытывал в эту минуту он сам: растерянность и недовольство...

Глава одиннадцатая

Аркадий посмотрел на нас и жизнерадостно заржал.

Мой двойник непонимающе глянул в его сторону и снова с недоверием и ужасом уставился на меня.

Уж кто-кто, а я его понимал!

Конечно, мы не то, что прочие граждане, мы хронофизики, каждый день брусочки гоняем туда-сюда, в прошлое-будущее, к самим себе в гости, так что во всех парадоксах времени, включая встречу со своим двойником, мы должны разбираться совершенно свободно. Да мы и разбираемся, в общем-то, но чисто теоретически. Приходилось мне поддерживать треп на эти темы в интеллектуальной среде различного уровня, давать необходимые разъяснения, справки и тому подобное, и я делал это с легкостью в мыслях необыкновенной, ничуть не затрудняясь, — ведь мне все это казалось бесконечно далеким от практики, от реальной жизни! Я уверен, что многие из тех, кто меня слушал, относились к этим проблемам гораздо серьезней, они не понимали, какая пропасть лежит между теоретической возможностью и практическим осуществлением, — а я понимал... думал, что понимаю! И в голову мне не приходило, что этим практическим осуществлением я же самолично и займусь! А теперь на тебе! Гуляю по времени, как по парку культуры и отдыха, то туда пройдусь, то обратно, то на колесе покручусь, то на скамеечке посижу-подумаю. И все аттракционы в этом заведении мне нипочем, всякие там петли времени, параллельные миры, двойники — подумаешь! Не маленький, сам понимаю, что во всех параллельных мирах, которые создаю я, либо Аркадий, есть Институт времени, есть Аркадий Левицкий, Борис Стружков и все прочее, и отличаются они только в деталях... ну, вначале, по крайней мере. А значит, куда я ни пойду — вперед, назад, в параллельный мир, — везде имею шанс пожать руку самому себе.

Ну и вот он, этот шанс! Вот стоит перед тобой трудяга Борис Стружков, и ты можешь пожать его честную руку, которой он, как и ты, швыряет брусочки... или чего они там швыряют через два-то года? В самом деле — чего? Ну, во всяком случае, не людей! Этот Борис травмирован нашей встречей куда сильней, чем я, дело ему явно в диковинку... или, может, и у меня такая же дурацкая мина? Ах, я, оказывается, улыбаюсь... демонстрирую свое моральное превосходство над неопытным двойником...

Странное все же чувство: видеть самого себя отдельно от себя. Это ведь совсем не то, что отражение в зеркале. Отражение точно повторяет тебя, каков ты есть в данный момент, и движения твои повторяет, и гримасы, и улыбки. А тут я сижу, а он стоит, и одет он совсем иначе... а, кстати, одет он... ну, ничего, Аркашенька, погоди, мы сейчас все выясним, мы вдвоем тебя живо определим!

Борис Стружиов... вот ты какой, оказывается, если смотреть на тебя со стороны! Неужели такой? Честно говоря, я о себе был несколько лучшего мнения... То есть я всегда знал, что в красавцы не гожусь... это Аркадий — типичный красавчик, а я так, середнячок, ничего выдающегося... Но все же... и брови что-то чересчур мохнатые, и глаза слишком хмурые, и... черт, да неужели я такой широкий, почти квадратный? Плечи, как у гориллы, и загривок соответствующий... из-за этого даже кажется, что я ростом не вышел, а ведь мой рост — метр восемьдесят два... поменьше, чем У Аркадия, но все же...

Тут я заметил, что Борис оглядывает меня, потом переводит взгляд на себя... и морщится, недовольно и растерянно. Ах, чтоб тебе! Да ведь он на два года старше! Однако... неужели меня за два года так разнесет?! С чего бы это? Но спрашивать неудобно... потом выясним...

А думаем мы, наверное, одинаково — И потом — содержание памяти... Я вдруг сообразил, что этот, старший Борис знает обо мне все за исключением того, что было после двадцатого мая... Знает все... знает самые мои тайные чувства, мимолетные мысли... помнит все ощущения... Я почувствовал, что краснею, и рассердился на себя за дурацкую чувствительность.

“И вообще, — подумал я, — чего мы стоим и молчим, как пни в лесу? Никак не можем налюбоваться на свою неземную красоту?” Я пытался заговорить, но слова не лезли из горла. Я все старался разглядеть, есть ли у этого Бориса шрам на левой ладони, тонкий красноватый шрам, — это меня угораздило собственным кинжальчиком порезаться года два назад... красивый такой кинжальчик, откуда его привезли, уж и не помню, и служит он мне в основном для разрезания бумаг... Борис шевельнул левой рукой и словно нарочно показал мне шрам. А чуть раньше, когда я увидел у него другой шрам — над левой бровью, красноватый, треугольный, — Борис поднял руку и слегка притронулся к этому шраму, будто проверяя, существует ли он. Все это мне не нравилось: я начал побаиваться, что Борис будет отвечать мне моими же словами, если наши мысли и ощущения так совпадают... Нет, неужели мы будем просто копировать друг друга?! Невозможно: мы даже внешне не совсем похожи, и в возрасте у нас есть разница... два года все же!

Наконец Аркадию надоело созерцать, как мы молча таращим друг на друга глаза, и он решил взять инициативу в свои руки. Он лениво помахал прутиком и сказал, как рефери на ринге:

— Брэк, Стружковы. Разойдитесь по углам. Засчитываю вам обоим поражение.

Я раздраженно повернулся к нему, и другой “я”, как по команде, сделал то же самое... Аркадий захихикал.

Нелегко было заговорить с самим собой, но я это сделал.

— Ты не будешь возражать, если я его двину? — спросил я Бориса, и сам удивился, до чего деревянный и скрипучий у меня голос.

Борис судорожно глотнул и тоже неестественным, срывающимся голосом ответил:

— Приветствую... вполне... и присоединяюсь.

Хорошо, хоть слова у нас разные! Аркадий откинулся на спинку скамейки и выставил вперед ногу в целях самообороны.

— Ну, вы, поосторожней! — воскликнул он, встревоженно следя за нашим приближением. — Тоже мне, сиамские братья-разбойники!

Он размахивал своей длинной ножищей, не подпуская нас к скамейке.

— Я зайду сзади, — предложил второй Борис, уже спокойно и деловито. — Зайду сзади и схвачу его за уши, а ты хватай ногу и тяни на себя, понял?

Аркадий мигом вскочил, перемахнул через скамейку и, отбежав к дереву, драматически завопил:

— Сдаюсь! Вас много, а я один!

Мой двойник повернулся ко мне, хищно и весело скаля зубы.

— Простим, что ли, мерзавца? — спросил он.

— Пускай раньше покается! — ответил я.

Вот теперь Борис-72 мне даже нравился. Глаза у него азартно блестели, лицо раскраснелось, оживилось. И потом, когда он двигался, то не казался излишне плотным — просто такой вот здоровенный, крепко сбитый парнюга, мускулы так и перекатываются под тонким серым свитером... Тут я поймал насмешливо-одобрительный взгляд Бориса и слегка покраснел, ощутив, что сам тоже поигрываю мускулами и, наверное, тоже раскраснелся... ну да, вот и волосы щекочут лоб: видно, так же растрепались, как у него...

— Да ты, я вижу, вошел во вкус! — сказал Борис. — Так разыгрался, что даже чувство реальности потерял. Вообразил, что Аркадий способен каяться! Уж поверь мне, как другу...

— Как самому себе... — поправил я.

— Верно! — с некоторым испугом согласился Борис. — Каи самому себе... хотя к этому, понимаешь, трудновато привыкнуть.

— Еще бы! — сочувственно сказал я.

Я и то удивлялся железной выдержке этого Бориса: он не охал, не ахал и даже с вопросами не лез, хотя соображал во всей этой истории наверняка меньше, чем я и Аркадий.

Впрочем, может, у них здесь уже запросто гуляют в гости к самим себе? Нет, вряд ли: тогда Борис встретил бы мое появление совсем иначе. Начал бы уточнять детали: мол, откуда ты и как? А то ведь он травмирован жутко и даже не пытается это скрыть. А не расспрашивает в основном из самолюбия: старается до всего своим умом дойти, без посторонней помощи... Ну, это уж мой характер, узнаю...

Интересно, что же он может сообразить? Допустим, что Аркадий ему ничего не сказал и сам он тоже ничего не знает... Вроде бы не может он ничего не знать, неужели Аркадий все эти два года молчал? А если все-таки? Ну, тогда у него сейчас в мозгах такая каша!

— Какое трогательное зрелище! — ехидничал Аркадий, снова развалившись на скамейке. — Единение широких масс Стружковых! “Через горы, через расстояния...” — фальшиво пропел он и вдруг заорал: — У нас! На арене! Сегодня! Два-Стружкова-два! Стружков-юниор подает руку Стружкову-сениору! Раздвоение личности! Един в двух лицах! Спешите видеть!

От его воплей у меня даже в ушах зазвенело. Я хотел было высказаться, но Борис-72 опередил меня:

— Заткнись на секунду, остряк-самоучка! — сказал он Аркадию, а потом, смущенно улыбаясь, повернулся ко мне. — Все! Сдаюсь... И так и сяк ломаю голову, пытаюсь понять, откуда ты взялся, и не могу. Данных не хватает. Этот умник, — он показал на блаженно ухмыляющегося Аркадия, — он ведь ничего мне вообще не сказал. Ты же знаешь, как он обожает эффекты. Влетел в лабораторию на сверхзвуковой скорости, весь мокрый, дико посмотрел на меня, сказал: “Выходи в сквер через десять минут, дело есть!” — и тут же испарился... Ты оттуда?

Он повел головой куда-то вверх, так! Он думает, что я из будущего. Значит, здесь еще не знают о возможности путешествия во времени? А как же Аркадий? Он-то пришел к нам из этого времени! Он один это все сделал, втайне от всех? Или он все же не из этого времени? Из другого 1972 года? Правда, в институт он прошел бойко, и Борис его вроде признает, но нахальства у Аркадия всегда хватало... А на розыгрыше с Юрием Матвеевичем и Зоей он попался, это ясно...

Впрочем, сейчас мне показалось, что не так уж это ясно и что Аркадий просто делал вид, что поддается на розыгрыш: хотел меня “уточнить”...

— Ты из будущего? — не очень уверенно переспросил Борис.

Аркадий хмыкнул. Борис оглянулся на него.

— Ну, чего хмыкаешь? По-человечески сказать не можешь? Где ты его встретил-то? Ты поэтому и на работу опоздал?

Я взглянул на Аркадия: он небрежно развалился на скамейке, насмешливый, самоуверенный, и чуть не хрюкал от удовольствия. Значит, это все же “здешний” Аркадий? Нет, немыслимо!

— Ты меня не спрашивай, — весело сказал Аркадий, — я и сам не все понимаю. Ты его спроси, поговори с ним, как Стружков со Стружковым. И учти: этот подозрительный тип уверяет, что он из прошлого…

Борис резко повернулся ко мне:

— Это правда?

— Да вроде бы... — ответил я.

— Как же это? — растерянно спросил Борис.

— Вот и я тоже не вполне соображаю, — снисходительно сообщил Аркадий.

— Не вполне?! — возмутился Борис. — Фанфарон несчастный! Он, видите ли, не вполне соображает! Я ничего не соображаю, абсолютно ничего!

— Естественно... У меня все же это устройство, — Аркадий уважительно притронулся к своему лбу, — чуть получше работает...

Если это “здешний” Аркадий, то у него, пожалуй, есть основания для самодовольства: уж очень он здорово разобрался в моих чертежах. Либо он все это откуда-то знал, либо... Тут я снова начал сомневаться в том, что он “здешний”.

— Ну, ладно, — хмуро сказал Борис, — допустим, ты гений. Но я-то простой хронофизик. И я не гордый. Пускай мне кто-нибудь объяснит, что к чему и почему, я только спасибо скажу и по гроб жизни не забуду.

Он сел рядом с Аркадием и вопросительно уставился на меня. Аркадий достал сигарету, похлопал себя по карманам в поисках спичек, потом что-то припомнил и досадливо поморщился.

— Значит, это я там их выбросил... — пробормотал он. — Ребята, у вас ни у кого спичек нет?

У “здешнего” Бориса спички почему-то нашлись... курит он, что ли? Но это соображение прошло по краешку моего сознания: меня заинтересовали слова Аркадия о спичках. Заинтересовали и смутно встревожили.

— Где — там? — спросил я, — Где ты их выбросил?

— Да тебе-то что? — огрызнулся Аркадий. — Пустой коробок был, понятно? Я его сломал и выбросил... Чего цепляешься?

Я-то знал, чего я цепляюсь и чего он злится! Я будто снова попал во вчерашний вечер: увидел, как я стою, прижавшись к стене, у площадки боковой лестницы, и услышал голос Аркадия, а потом странный хруст, будто ломается спичечный коробок...

Неужели это и есть тот самый Аркадий?!

Но тогда... тогда он потрясающе блефует! Ведь Борис явно не сомневается в том, что это “его” Аркадий... Я и сам в это почти поверил, несмотря на все, что знаю... Но где же тогда настоящий, “здешний” Аркадий? Или именно “здешний” и побывал у нас? Да нет, это невозможно: он же тогда отклонил бы линию и вернулся бы в измененный мир, где уже есть “свой” Аркадий...

Вот разве только в этом мире не было “своего” Аркадия и “Аркадий с кнопками” просто занял его место?.. Нет, это невозможно: тогда его появление вызвало бы всеобщий переполох, — а в этом мире Аркадий существует и для Бориса, и для Анны Николаевны, и вообще для всех, раз его вахтер пропустил в институт. Нет, запутался я...

— Ну, чего молчишь, чего душу тянешь? — хмуро спросил Борис.

— Сейчас, сейчас... — пробормотал я, торопливо.

Наконец я решился. А чего мне бояться, вообще-то? Ошибусь — так все равно это выяснится через несколько минут. Зато, если я прав, то Аркашенька сразу поубавит спеси.

— Боря, — кротко попросил я, — будь другом, объясни: откуда этот товарищ добыл такой клоунский наряд?

Борис захлопал глазами и повернулся к Аркадию. Тот стыдливо прикрыл руками свои блистательные кожаные отвороты.

— Не знаю... — сказал Борис, изумленно пожав плечами. — Я и не заметил, что на нем этот балахон... Действительно, черт те что, пугало огородное... Но какое это имеет отношение?..

Я ликовал. Мой расчет оправдался: Борис так был ошеломлен встречей со мной, что до сих пор просто и не глядел толком на Аркадия. Он не видел этого костюма! И этот костюм ему кажется таким же странным, как и мне!

Ну, теперь можно пойти ва-банк!

— Арнашенька, — ласково сказал я, поворачиваясь к насупившемуся Аркадию, — скажи мне, Аркашенька, кто же из нас все-таки самозванец?

Борис уставился на нас обоих, видимо, начиная что-то соображать. Наконец он с усилием спросил, обращаясь к Аркадию:

— Ты... тоже?

Аркадий самодовольно улыбнулся и, словно извиняясь, развел руками:

— Увы, друг мой, и я тоже...

— Вы... вместе? — допытывался Борис. — Чего же вы мне голову морочите? Вы сговорились? Как, когда? Откуда вы все-таки?

Аркадий вдруг обиделся и решил отмежеваться от меня.

— Я ни с кем не сговаривался, — надменно сказал он. — И ни с кем я не вместе. Я сам по себе. Пускай лучше этот тип, — он ткнул в меня пальцем, — расскажет, как он сюда попал!

— Ну, с тебя тоже причитается кое-что рассказать, — заявил я.

Аркадий растерянно и тревожно поглядел на меня.

Значит, это все же был тот самый Аркадий, который побывал в нашем институте! Тот “странный” Аркадий, которого встретила Нина, а потом видел Чернышев. Тот “незнакомец”, которого я выслеживал на первом переходе во времени и потерял в зале хронокамер. Да и как мне было его не потерять! Я его искал в том мире, а он уже перешел в этот...

Ну, ладно, он тот самый, он “Аркадий-путешественник”. Но я-то как попал в 1972 год вслед за ним? Что же, выходит, хронокамера в зале была настроена на двукратное перемещение? Чтобы сначала перебросить Аркадия, а потом меня? Так ведь никто же не знал, что я окажусь в зале! Я сам этого не знал! Может, камера была настроена так, что переносила человека в будущее и тут же возвращалась в прошлое, готовая к новому скачку?

Была, правда, еще одна возможность, очень сомнительная, но все же... Может быть, незадолго до меня из института выходил все-таки “здешний” Аркадий, а этот появился здесь позже меня... и это он растерянно глядел на меня, когда я уводил у него из-под носа камеру... Но кто же тогда вернул ему хронокамеру, кто вытащил его из прошлого? Может, у него был сообщник в будущем? Тогда кто же это?

Только один человек подходил для этой роли — “здешний” Аркадий. Он действительно вел себя как-то странно: торчал в институте допоздна, потом уходил, но домой не являлся, ночевал неизвестно где и в довершение всего не пришел сегодня на работу... Ему звонили какие-то подозрительные личности, назначали таинственные свидания...

Я даже не успел это обдумать, все пронеслось в моем мозгу, как серия коротких вспышек. Но глухое беспокойство за Аркадия — за “здешнего” Аркадия — охватило меня. Даже досада взяла: да что ж мне — так всю жизнь и расхлебывать кашу, которую будут снова и снова заваривать бесчисленные Аркадии?! Так я и буду прыгать из одного мира в другой, гоняясь за этими авантюристами?! Неужели нигде нет благоразумного Аркадия Левицкого, ни на одной мировой линии?

Я посмотрел на Аркадия. Он ответил мне нагло-безмятежным взглядом и, щурясь на солнце, ободряюще сказал:

— Кончай размышлять, путешественник. Раскалывайся!

Ах, так! Я повернулся к Борису, который уже прямо изнывал от нетерпения.

— В общем-то, мне рассказывать особенно нечего. Я сюда прибыл... или явился, уж не знаю, как сказать... в общем, я здесь со вчерашнего дня. Точнее, с одиннадцати вечера по здешнему времени... А до этого я жил в семидесятом году. И вот двадцатого мая... — Я сделал паузу и посмотрел на Бориса: нет, эта дата ему явно ничего не говорила, он все так же изумленно и восторженно глядел на меня. — Ну, в общем, это неважно... А как я попал сюда, в 1972 год, этого я и сам не понимаю. По-моему, это все его штучки, Аркадия. — Аркадий пошевельнулся и неопределенно хмыкнул. — Понимаешь, я вошел в зал хронокамер... если ты помнишь, он в 1970 году был еще недостроен... и сдуру полез в одну из камер. Я ведь был уверен, что она еще не включена. А что она может перебрасывать человека, этого я и подумать не мог. Ну, зашел я туда, и вдруг дверь за мной почему-то захлопнулась, лотом красный туман откуда-то взялся... в мозгах у меня полное затмение наступило... Вот и все...

— Что значит все? — удивился Борис.

— А то и значит... Очухался я, вышел из камеры, гляжу: стемнело почему-то очень быстро... Ну, разобрался понемножку, что к чему; гляжу: а я, оказывается, в будущем! Привет правнукам от прадедов!

— Где же тебя носило всю ночь, прадед? — неодобрительно осведомился Борис. — Почему но мне сразу не пришел? Или к Аркадию? Ну... не к этому, конечно...

Я замялся. Мне не хотелось сознаваться, что я всего час назад понял, где нахожусь. И не хотелось рассказывать о бурной ночи в квартире “здешнего” Аркадия, пока я не выясню, что он натворил и куда девался. Поэтому я промычал:

— Да так... ночь теплая…

— Небось, на скамейке в сквере спал, кретин! — возмутился Борис. — Неужели у тебя соображения не хватило...

— Нет, Борис, он не кретин! — вдруг сказал Аркадий. — Уж поверь моему слову. Это он нас с тобой в дураках хочет оставить, но мы не дадимся! Ты вот спроси его, как он в двадцатое мая попал! Не в это двадцатое мая, а в то, два года назад!

Ну, конечно! Вот это его интересовало сильней всего! Это его прямо-таки терзало! Он сразу поставил вопросительный знак на моем чертеже, отметил то, что для него было загадкой: кто же это слоняется по времени и отклоняет мировые линии, кто, кроме него, смеет это делать? А если этот нахал вдобавок родом из прошлого... то есть если он додумался до таких вещей еще в 1970 году, когда гениальный Аркаша гонял себе брусочки и ни о чем таком даже не мечтал — ну, это уж такой удар по самолюбию Аркадия! А самолюбие-то у него раздутое, болезненно вспухшее и трогать его не моги... ну, впрочем, какое бы оно ни было, это его самолюбие, а Аркадий при всем при том — настоящий ученый, так что этот факт с научной стороны тоже не может его не интересовать.

Одного я все же не понимал: догадывается Аркадий, кто я такой на самом деле, или нет? Как он понимает “мою” пунктирную кривую на схеме?

Думая об этом, я вдруг словно бы увидел нашу веселенькую троицу со стороны... То есть если буквально со стороны смотреть, а тем более издали, то ничего особенного нет, все тихо-мирно. Центральная полоса России, ясное и теплое майское утро, небольшой тенистый скверик в центре одного областного города, ухоженный такой скверик, чистенький, песчаные дорожки подметены и цветочки вдоль них высажены, решетчатые скамейки аккуратно покрашены в три цвета: желтый, синий, красный. И сидят в этом скверике на скамейке три друга, о чем-то беседуют, одеты прилично, спиртным от них не пахнет, драки не намечается... в общем, и тут все в порядке вроде бы... Но подойди поближе — и начнешь понемногу замечать, что не все в порядке... пока не установишь, что все не в порядке, “все навыворот, все как не надо”... Но для этого придется сесть с нами рядышком и вникнуть в то, о чем мы говорим. Потому что с виду мы и вблизи можем сойти за норму. Что двое из нас очень похожи, это, конечно, факт вполне объяснимый: близнецы, небось! Что у третьего собеседника пиджак больно чудной — ну, бывает! Пощеголять захотел парень, напялил какую-то зарубежную штуковину, а получилось курам насмех... Может, это форма какого-нибудь тамошнего оркестранта, а то и официанта, а этот дурачок обрадовался, хвать — и нацепил...

Зато разговорчики наши — это уж!.. “Ты откуда? Из 1972 года?” “Да, только не из этого, а из другого совсем...” “А вот я, братцы, из 1970 года!” “Ну да?! Здорово! Как же это ты?” “Да так как-то... Иду я, братцы, по институту, гляжу: хронокамера! Дай, думаю, зайду! Небось, невключенная, не укусит... Зашел, а она меня ка-ак швырнет, как двинет по черепу... Ну, очухался я. гляжу: батюшки, да это ж меня в 1972 год забросило! А ты, значит, мой здешний двойник! Очень приятно познакомиться, давно мечтал”! Ну, и так далее... Нет уж, хорошо, что никто нас не слышит!

Но пока я думал об этом и о многом другом, никаких разговоров мы не вели. Аркадий и Борис ждали, когда же я выскажусь и все объясню. А я, во-первых, вообще не люблю выступать перед аудиторией, а во-вторых, сомневался, что смогу все объяснить. Вернее, не сомневался, что не смогу. Такая уж это была история! Я в ней подметил любопытную закономерность: как только мне покажется, что я уже в чем-то разобрался, тут же выясняется, что я прошляпил одну деталь, а она-то как раз и меняет в корне всю картину. И так все время... Загадки вырастают, как грибы. Вагон загадок. Эшелон тайн.

Ребята смотрели на меня во все глаза и явно нервничали. Аркадий, конечно, делал вид, что ему все нипочем, и насмешливо улыбался, но я видел, с каким ожесточением он терзает листок липы: попробовал скрутить в трубочку, но так нажал, что все пальцы зеленой мякотью измазал. Борис насупился и смешно оттопырил губы, как обиженный дошкольник... Неужели и у меня есть такая дурацкая манера? Надо будет последить за собой!

Наконец Борис решительно встал и заявил, что он не намерен сидеть тут в рабочее время и смотреть, как я молчу и изображаю из себя мыслителя.

— Действительно! — радостно подхватил Аркадий.— Тоже мне: еще одна модель для Родена! Тогда уж разденься догола и прими соответствующую позу!

— Я пошел! — с достоинством сказал Борис, одергивая свитер. — Надумаешь говорить, позвони в лабораторию.

Я отлично понимал, что никуда он не уйдет, что тягачом его не вытащишь из сквера. Но мне было совестно: ну чего я, в самом деле, канителюсь? Рано или поздно объясниться нам придется, а начинать это дело надо мне, и по справедливости и просто для экономии времени и энергии: без моих объяснений многое так и останется в тумане.

— Садись, друг, брат и двойник! — сказал я, вздыхая. — Лекция сейчас начнется. Только разрешите мне, как лектору, подкинуть одному из слушателей один вопросик. А именно: объясни ты мне, Борис, как ты меня воспринимаешь?

— То есть? — не понял Борис. — Какими рецепторами, что ли?

— Нужны ему твои рецепторы! — вмешался Аркадий,— У него свои такие же. Боренька-юниорчик, насколько я понял, интересуется результатами анализа и обработки той информации, которая поступает в твои мозги через эти самые рецепторы. То есть что ты думаешь о нем, воспринимая его оптически, акустически, тактильно и... ну, как там еще?

— А-а... — протянул Борис...

Он ухватился за свой подбородок и начал его осторожно теребить. Тоже смешная манера. А это я уж безусловно делаю! Теперь вижу, до чего это нелепо выглядит... Модель ошибок. Словно тебя на кинопленку засняли при помощи скрытой камеры, а ты глядишь и краснеешь... И чего он рот кривит? Ох, наверное, и я тоже! Ну, и смешной же я тип, оказывается!

— Это... это, знаешь, нелегко объяснить... — вдумчиво говорил Борис, потешно кривя рот, — в общем, вижу перед собой... ну, двойника, скажем... Не просто очень похожего человека, а именно двойника... не совсем, конечно...

Аркадий сочувственно и снисходительно улыбнулся.

— Да ну тебя! — разозлился Борис, поймав эту улыбку. — Сам, небось, тоже мямлить будешь... Я что имею в виду? Мы с ним не двойники: я старше на два года... и вроде потолстел за это время... — с неудовольствием заметил он, глянув на свой живот. — Но, с другой стороны, шрам на левой руке: видишь? — Он растопырил ладонь, демонстрируя Аркадию тот самый шрам. — Борька, покажи, я видел у тебя. Вот, видал, Аркадий? Ну, и тому подобное... Значит, что? Обман зрения тут исключается, верно? Биологических дублей конструировать пока не научились, слава те, господи. Обращаемся к хронофизике и задаем ей вопрос: в каком случае может рядом со мной появиться еще один я? Получаем ответ: только в том случае, если он придет сюда из другого времени. Условие необходимое и достаточное. Тем более что в принципе я такие штучки уже наблюдал...

— Ты? Наблюдал? — Аркадий так и вскинулся. — Где?!

Я захохотал, и Аркадий так яростно сверкнул на меня глазами, что из них будто искры вылетели. Борис-72 был и вправду постарше, посолидней, чем я, и на Аркадия меньше реагировал. Он спокойно объяснил, что в апреле был на конференции в Москве, и там японские хронофизики показывали фильм о своих опытах на мышах.

— Своего они, в общем, добились, — сказал Борис. — Правда, в крохотных объемах: ну, мышь, представляете! И результаты неустойчивые. Но все же!

— А что же конкретно они делают? — спросил я, хотя больше из вежливости: подумаешь, событие — мыши, да мы вон сами запросто разгуливаем во времени!

— Да что: суют мыша в камеру, выстреливают им на пять минут в прошлое... По принципу петли работают. И появляется бодрая мышка № 2, тут же, рядышком... Расчетов они, правда, никаких не сообщали: говорят, рано еще, результаты ненадежные и вообще... Но смотреть эти картинки все же было интересно...

— А не липа это? — недоверчиво спросил Аркадий. — Я что-то ни о чем таком не слыхал.

— Как же ты не слыхал? — удивился Борис, но тут же осекся. — Ах, ну да... Нам-то они и письмо писали, эти японцы, и в газетах сообщения были… Аркадий, правда, на конференцию не поехал, сказал, что серию кончает... Как это он смог от такого отказаться, просто не понимаю... — Борис-72 на секунду задумался о чем-то, нахмурился. — Да, но он все знал, и у нас это уже было, понимаешь?

Аркадий сейчас показался мне усталым, замученным, почти больным: наверное, он в эту минуту особенно остро ощутил, что здесь он чужой, лишний, что его место занято другим... то есть им же самим. Я это понял потому, что сам время от времени чувствовал себя удивительно мерзко, и все по этой же причине. Аркадий, наверное, заметил мой сочувственный взгляд, весь даже передернулся и начал преувеличенно интересоваться японскими мышами: что они, да как они, да какое это производит впечатление?

— Ну, какое там особое впечатление? — сказал Борис-72. — Мыши как мыши. Я же не могу разобрать, двойники они или нет. Вижу только, что была одна мышь, а стало две. А вот они, возможно, в этом ориентируются... ну, чувствуют, что непорядок какой-то. Вот интересно, они свой личный запах ощущают? Возможно, что да. Во всяком случае, они очень суетились, все обнюхивали друг друга, и хвосты у них так забавно дрожали.

— Был бы у тебя хвост, — сумрачно заметил Аркадий, — он бы еще забавней дрожал, когда ты Стружкова-юниора обнюхивал.

Я хотел хорошенько выдать Аркадию за грубость, но Борис едва заметно подмигнул мне.

— Что у нас было после этой конференции, что у нас было! — весело сказал он, будто и не услышав реплики Аркадия. — Споры вплоть до драки. Аркадий особенно горячился, просто на стенку лез... Я имею в виду, конечно, не тебя, а моего, натурального Аркадия…

Аркадий слушал его с привычной насмешливой улыбкой, но при слове “натуральный” даже зашипел от негодования.Я расхохотался.

— Это еще что за штучки? — угрожающе спросил Аркадий, — Тоже мне, хронофизик! Тот Аркадий натуральный, а я какой? Из пробирки, что ли? Думать надо, товарищи Стружковы. Причем головой! Если умеете, конечно.

Борис равнодушно оглядел его с головы до ног и отвернулся.

— Может, ты и натуральный, кто тебя знает, — нарочито лениво проговорил он. — Я к тому говорю, что подозрительный ты какой-то. Вид у тебя не тот— не наш вид...

— Ну, знаешь, чья бы корова мычала! — возмутился Аркадий. — Да ты же меня за своего как раз и принимал, пока тебя твой двойник носом не ткнул в эти чертовы пиджачные отвороты!.. Действительно, угораздило меня в таком наряде... Ну, ладно!

Борис чуточку смутился.

— Это верно, не сразу я тебя раскусил,— сознался он. — Так ведь почему? Просто я рассмотреть тебя не успел! В лаборатории ты был считанные секунды... Что ты опоздал — так мой Аркадий тоже что-то повадился опаздывать — И пиджак этот я не разглядел. А все-таки везло тебе, что ты никого не встретил на пути! И потом... слушай, как ты вообще решился лезть в институт? А если б ты на моего, на “здешнего” Аркадия напоролся тогда что? Еще в проходной подняли бы такой скандал — страшно подумать!

— Ну-ну, — снисходительно сказал Аркадий. — Блага современной цивилизации неисчислимы, и среди них не последнее место занимает телефонная связь. Не помните ли вы, товарищ Стружков, как в вашу лабораторию сегодня утром позвонил некто страдающий острым катаром верхних дыхательных путей и спросил Аркадия Левицкого?

Я сразу вспомнил утренний звонок в квартиру Аркадия. Хриплый, простуженный голос... ах, ловкач Аркашенька! Но я решил пока не говорить Борису о своей сегодняшней ночевке...

— Авантюрист! — пробурчал уязвленный Борис. — Действительно, хрипел и гнусил ты довольно доходчиво.

Аркадий наслаждался.

— Вот так-то, молодые люди! — наставительно сказал он.— Получая информацию, стремись ее использовать. А роковые отвороты я временно нейтрализовал вот таким образом: распахиваем пошире пиджак, заворачиваем полы назад...

И он продемонстрировал нам, как это делается. Выглядело это довольно странно: не то ему жарко, не то он драться собирается, — но отворотов действительно не было видно.

Борис, однако, не сдался.

— Вот и это тоже... — вяло и брезгливо протянул он, выслушав объяснения Аркадия. — Уж очень ты какой-то несолидный! Эти дешевые розыгрыши по телефону... эти пробеги по институту в пиджаке навыворот... это, знаешь, выглядит как-то так...

— То есть позволь! — ошеломленно запротестовал Аркадий. — А что же мне было делать, по-твоему?

— Не знаю, не знаю... — отмахнулся Борис. — Например, не носить такого пижонского пиджака... Ты же ученый, а не...

— Да ты что! — Аркадий уставился на него, выкатив глаза, — Это ведь у вас таких костюмов не носят, а у нас...

— Не знаю, не знаю... — лениво повторил Борис. — Но, пари держу, и у вас не все их носят.

— Не все, не все, успокойся, у нас униформы вообще нет! — сердито сказал Аркадий.

— Ну, вот видишь, — невозмутимо продолжал Борис. — Это пижонство... все одно к одному... нервный ты чересчур... Глаза бегают, руки трясутся... Подозрительно мне все это.

У Аркадия в самом деле начали трястись руки — от злости. Я решил прекратить розыгрыш.,

— Ты вот что, — обратился я к Борису-72, — ты обо мне доскажи!

— Что ж о тебе? — сказал он, уже совсем другим тоном. — С тобой, наоборот, все ясно и надежно. Ты для меня с самого начала был вне подозрений. Нормальный, честный, добропорядочный товарищ; который путешествует во времени, строго соблюдая его законы. Да у тебя все это на лице написано... Открытое такое у тебя лицо, как книга, — все прочесть можно...

— Открытое оно у него, как же! — ядовито прошипел Аркадий. — Книга! Целая библиотека у него, а не лицо, романы из него штабелями можно брать, в очередь на них записываться!

— Злобствуешь, Аркашенька? — с кроткой укоризной сказал я. — Не понравилось тебе, значит, что посторонний человек правду обо мне сказал?

У Аркадия побелел кончик носа, и уши тоже побелели, значит, он всерьез разозлился.

— Идите вы оба! — сказал он. — Хвалят друг друга, соловьями разливаются, а о деле... — Он махнул рукой.

— Не плачь, дитя, не плачь напрасно, — примирительно заговорил Борис-72. — Натуральный ты, натуральный, чего уж там. Вон ты и злишься всерьез по пустякам, совсем как мой Аркадий... , между прочим, моего Аркадия тоже с неудержимой силой тянет к хронопутешествиям, да бодливой корове бог рогов не дает. Он после этой конференции до хрипоты орал, что мы должны немедленно и целиком переключаться на опыты с человеком. Ну, на ближайшем семинаре Витька Самойленко доложил прикидочные расчеты — жуть, мрак и ничего не видно. Все, конечно, остыли. Аркадий, правда, сказал, что за такие расчеты убивать надо...

— И правильно сказал, — убежденно отозвался Аркадий. — Витька — дуб, разве он может...

— Витька, безусловно, не гигант, — согласился Борис. — Но я все это к тому, что за время дискуссии как-то привык к идее встречи с самим собой. Даже обидно становилось иной раз: ну что ж это, думаю, ни один Стружков Б. Н. ко мне не заглянет хоть на часок? Посидели бы, поговорили, он бы рассказал, как там у них, завтра-послезавтра...

— Почему именно завтра? — спросил я.

— Ну, а как же? Ведь самого себя встретить можно, я так понимаю, только если отправишься в прошлое, где ты уже есть. А если ты в будущее перескочишь, так ведь тебя там еще нет, верно? Откуда же тогда двойник?

— Постой, постой, — сказал я. — Вот же я, например, прибыл сюда из прошлого, из 1970 года, а не из будущего…


— Как раз это меня и сбивает с толку! — признался Борис. — Я рассуждаю просто, сермяжно. Вот, допустим, твоя мировая линия, — все тем же многострадальным прутиком он провел длинную ровную черту на песке. — Тут ты, а тут я...

Я — это твое продолжение, тот же самый ты, только в следующий момент времени... Если я двинусь назад, то я тебя непременно встречу, потому как ты, то есть я сам уже был раньше... Но если ты сделаешь скачок вперед во времени, обгоняя его естественный ход, то всех следующих Борисов ты как бы вместе с собой заберешь... Они из тебя еще только должны возникать, а ты в хронокамере сидишь…Сидишь ты, значит, и мгновенно превращаешься в следующего Бориса, в последующего и так далее, пока в меня не превратишься... Значит, это я должен теперь выйти из камеры... Тогда снаружи меня быть не может...

— Он прав, — серьезно сказал Аркадий. — Если ты делаешь скачок назад, то там твоя линия уже существует, а если вперед, то она еще только возникнуть должна... В этом случае ты свою предстоящую мировую линию забираешь с собой в камеру, там она и продолжается... А в мире, который ты оставил, тебя уже нет: твоя мировая линия там оборвалась в тот момент, когда ты вошел в хронокамеру. А когда ты выйдешь из хронокамеры — уже в будущем, — с этого момента снова возникнет твоя мировая линия...

— Ну, с этим я согласен, — сказал я, — Но Борька не принимает в расчет одной вещи — петли...

— Я как раз хотел ему об этом сказать, — подхватил Аркадий. — Ты представь, Борис, что сначала ты назад подался, так?.. И встретил там себя. У твоего двойнииа есть продолжение — следующий Стружков, как ты выражаешься, послеследующий и прочее. И у тебя есть, ведь так?

Борис-72 задумался.

— Ты хочешь сказать, что с этого момента идут уже две мировых линии Стружковых?

 
— Вот именно, две. Идут они параллельно, мирно сосуществуют до поры до времени. — Аркадий быстро вычертил прутиком другую схему рядом с чертежом Бориса. — Вот: смотри: Б-2... это ты, Борис-второй... возвращается в прошлое к Б-1, к этому вот типу, что глаза на меня таращит. — Он ткнул прутиком в мою сторону, хотя я вовсе не таращил глаза: я же сам недавно рисовал такую картинку. — И начинаются две линии: у Б-2 своя, у Б-1 своя. Как ты думаешь: если Б-1 достигнет того времени, когда он уже станет Б-2, должен он все повторять за ним или нет? Лезть в хронокамеру, возвращаться в прошлое?

— Нет, пожалуй, — задумчиво сказал Борис. — Зачем бы ему все повторять? Вот если бы Б-2 к нему не явился, тогда, конечно... Но он явился, все события пошли по другой линии, Б-1 теперь, в сущности, иной человек, у него и история будет иная... Ты же сам показал, что обе линии отклонились от прежней, на которой Б-1 обязательно должен был когда-нибудь превратиться в Б-2...

 
— Соображаешь, Стружков! — похвалил Аркадий. — А теперь смотри: беру я этого Б-2, который в прошлое явился и немножечко побыл рядом с Б-1, — беру я его и опять швыряю в будущее! Что теперь получится? — И он дорисовал схему.

Борис глянул на чертеж и покрутил головой.

— Понятно...— медленно сказал он. — Совсем вы меня заморочили, дубли-передубли несчастные! Я и сам бы все сообразил, если б вы тут не изощрялись... Конечно же, линия этого Б-1 как была, так и идет себе в будущее, то есть он все два года нормально работает, спит, в кино ходит...

— Женится... — многозначительно вставил Аркадий.

А ведь в самом деле — женится... Аркадий и это успел выяснить или просто крючок закидывает? Мне стало как-то совсем уж неуютно. Все остальное — ладно, как-то утрясется... Но вот Нина! Борис-72, по-видимому, даже не заметил ничего, слишком увлекся рассуждениями.

— ...Женится, — машинально повторил он,— и так далее... Словом, идет нормальным шагом по своей дороге. А этот стрекозел, Б-1, — он покосился на меня, — нахально прыгает над его головой, одним скачком перемахивает через два года и начинает морочить голову бедному, хорошему, добропорядочному Б-2! Понятно... При таком обороте дел можно встретиться с собой и в будущем, ты прав, Аркадий...

— Я-то прав... — задумчиво отозвался Аркадий, — Сам знаю, что я прав. Но это вообще. А вот в частности, в данном конкретном случае? Тут ведь есть закавыка! Если встретиться с собой в будущем можно только при условии, что сначала смотаешься хоть на полчасика в прошлое, то каким же образом этот тип, — он слегка повел головой в мою сторону, — ну, словом, как он мог оказаться здесь перед тобой?

— А ты? — возразил Борис. — Ты ведь тоже вроде бы дубль? Или ты из будущего?

— Нет, я-то как раз по закону все сделал! — гордо заявил Аркадий. — Все честь-честью: сначала смотался в прошлое, а потом уже в будущее махнул — как на чертежике было... Ты только не думай, — вдруг заторопился он, — это я не ради встречи с самим собой... у меня другие планы были... С собой я, наоборот, вовсе не хотел встречаться... — Он вдруг осекся.

Я больше не мог вытерпеть: слишком уж стремительно и неотвратимо надвигалась на меня истина.

— Аркадий, — хрипло спросил я, — это ты... приходил к самому себе двадцатого мая?!

— Я, — криво улыбнувшись, сказал Аркадий, — А ты только теперь догадался, шляпа?

Борис ошеломленно глядел то на меня, то на Аркадия, силясь понять, о чем мы говорим.

— Зачем? — еле выговорил я. — Ты приходил... зачем?

Аркадий молчал, вплотную сдвинув брови и прищурившись. Это означало, что он недоволен собой, но не хочет признаваться а этом, а потому злится. Я поймал его взгляд — сердитый, настороженный и в то же время какой-то растерянный. Ну, так и есть!

Мне теперь, собственно, все уже было ясно, но как-то не хотелось верить. Пускай он сам скажет. Я вообще не могу этого сказать... о нем...

— Так зачем? — снова спросил я.

Борис-72, конечно, почуял что-то неладное.

— Я... не понимаю... — сказал он, тревожно поглядывая на нас обоих. — К кому ты приходил, Аркадий? То есть — когда?

Аркадий неопределенно хмыкнул и отвернулся. Я решил выступить для затравки.

— Понимаешь, Борис, — я говорил медленно, с запинками, — дело это очень сложное... очень! Побывал Аркадий у нас в институте... ну, в том времени, откуда я прибыл... а утром, на следующий день... как это тебе объяснить, даже не знаю...

Я снова запнулся и замолчал. Аркадий наконец не выдержал.

— Да чего ты резину тянешь?! — сердито сказал он,— Утром, на следующий день в этом самом институте обнаружили труп Аркадия Левицкого...

— К-какого Аркадия Левицкого? — спросил потрясенный Борис-72.

— Того самого! — со злостью сказал Аркадий. — Все того же! Который с тобой сейчас говорит. Который с тобой в институте работает. Натуральный труп натурального Левицкого, понял? — Он помолчал и добавил, криво улыбаясь: — И на этом основании твой натуральный двойник, кажется, думает, что я убийца! — Он в упор посмотрел на меня; я отвел глаза. — Не кажется, а думает! Ну, думай на здоровье, я тебе не мешаю!

Он раздраженно пожал плечами и отвернулся.

— Но ведь... Аркадий? — заговорил Борис-72, откашливаясь, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Но ведь ты не умер? И мой Аркадий тоже? Так что же получается? Какой труп нашли, почему? — Он растерянно посмотрел на меня. — Борька, чего же ты молчишь?! Вы что, разыгрываете меня, или... Не мог же он сам себя убить! Скажи ему, что он чушь порет, что ты вовсе этого не думаешь!

Аркадий глядел на него, невесело улыбаясь.

— Чудак ты, Борька! — сказал он неожиданно мягким тоном.— С ума сойти, какой ты чудак! Ну, чего ты прячешь голову в песок, словно страус?.. Разве дело в том, обиделся я на твоего тезку и дубля или не обиделся?.. Совсем не в этом дело...

Тут Аркадий помолчал немного, а потом, глядя прямо перед собой, очень медленно и спокойно выговорил:

— Я ведь действительно убил Аркадия Левицкого.